Love Conflict

Все произошло за считанные секунды, но время в этом узком коридоре текло упрямо, с мучительной медлительностью. После этого резкого, оглушительного звука пощечины мир погрузился в звенящую в ушах, густую тишину. Этери не шелохнулась. Даже не повернула головы. Она застыла так, словно, разрежь ей сейчас кожу, не вытекло бы ни единой капли крови. Ее лицо превратилось в мраморную маску, вышедшую из-под резца искусного скульптора. Ни боли, ни гнева, ни удивления... Царила лишь глухая, неподвижная и пугающая пустота. Она не поднимала глаз от пола. Даже не подняла руку, чтобы прикоснуться к жгучей боли на щеке. Казалось, она забыла, как дышать. Но в этом застывшем кадре двигался только один человек: Женя. Ее рефлексы были такими же острыми и быстрыми, как на льду. Ни на миг не выпуская рук Этери, она тут же бросилась вперед. Мягким, но в то же время решительным движением она спрятала Этери за свою спину, в свою безопасную зону. Когда грудь женщины прижалась к спине Жени, Женя больше не была ученицей, она была щитом, защитницей. Пока ее правая рука крепко сжимала ледяные пальцы Этери, левая скользнула в воздухе, как змея, и перехватила на лету запястье матери, занесенное для второго удара в порыве гнева. — Мама, хватит! — вскрикнула она. Ее голос ударился о стены коридора и сорвался. Пожилая женщина застыла на месте. Ее грудь вздымалась и опускалась, как кузнечные меха, от неконтролируемого гнева. Глаза пылали. Она с отвращением вырвала свое запястье из руки дочери, словно коснувшись огня, и посмотрела на Женю. — Как ты можешь... — сказала она дрожащим голосом, слова застревали у нее в горле. — Как ты можешь до сих пор защищать ее?! Ты не видишь, Женя?! Эта женщина разрушит твою жизнь! Дрожащим указательным пальцем она указала на Этери, безмолвно стоявшую тенью за спиной Жени. Этери по-прежнему не реагировала. Ее губы были белыми, словно из них выкачали кровь, взгляд ни на чем не фокусировался; казалось, душа покинула это тело. — Посмотри на нее! — сказала мать, ее голос сел от ненависти. — Если вскрыть ее лицо, внутри не найдешь ни единой крупицы живых эмоций! Женя внезапно повернула голову и посмотрела на Этери через плечо. Женщина не двигалась. Только ее пальцы в ладони Жени непроизвольно, отчаянно сжались. Это легкое пожатие дало Жене почувствовать, что она все еще там, истекает кровью за этой маской. Она снова повернулась к матери. На этот раз ее голос не дрожал, он был чистым и острым, как лед: — Потому что я люблю ее, мама. Эта фраза произвела эффект разорвавшейся бомбы в коридоре. Они почти услышали тот треск, который показал, что внутри матери что-то сломалось, что возврата к этому моменту больше нет. — Ты не понимаешь... — крикнула Женя, ей больше нечего было скрывать. — Я люблю ее! Всегда любила! И что бы ни случилось, чего бы это ни стоило, я всегда буду любить ее! Мать отшатнулась на шаг назад. Эти слова нанесли ей по лицу гораздо более сильный, гораздо более сокрушительный удар, чем пощечина, которую она только что дала. Ее лицо исказилось от боли потери ребенка и безумия от той правды, которую она не могла принять. Она покачала головой; сначала медленно, потом отчаянно, словно пытаясь стряхнуть с себя эту реальность. — Нет... — прошептала она, ее голос был похож на стон. — Нет, нет... Ты... Ее дрожащие руки зарылись в волосы, пальцы вцепились в корни; словно волосы были той последней соломинкой, за которую она держалась, чтобы устоять на ногах. В ее глазах блестели слезы; но это были слезы не нежности, а чистого гнева, разочарования и страха. — Ты выбрала ее... — прошептала она, ее голос звучал как приговор. — Ты выбрала ее... И ты пожалеешь об этом, Женя. Очень пожалеешь. Когда придет день и все рухнет на тебя... я не знаю, как спасти тебя из этого ада. Она сделала еще один, последний шаг назад. Ее плечи поникли, словно из нее вытянули всю жизненную энергию. Ее лицо полностью покрылось скорбью. Она не произнесла больше ни единого слова. Повернулась и ушла. Звук ее шагов эхом отдавался в узком коридоре, словно отдаляющееся ритмичное прощание. Белый, безжалостный свет освещал лишь ее удаляющийся одинокий силуэт. В узком коридоре, посреди этой тяжелой тишины и напряжения, остались только двое. Теперь они прижимались друг к другу еще крепче, еще отчаяннее, чем мгновение назад. Женя все еще стояла перед Этери. Она не плакала. Не дрожала. Только чувствовала на своей спине, как то дыхание, которое, казалось, остановилось мгновение назад, снова оживает. Немного теплое. Немного неровное. И напряженное. Она сжала руку Этери так сильно, что заломило кости. — Я здесь, — прошептала она. — И я никогда тебя не отпущу. Женя все еще смотрела в ту темную точку, где исчезла ее мать. Когда шаги полностью затихли, запоздалый страх начал медленно, как ядовитый плющ, расползаться по ее телу. Она медленно повернулась к Этери. Женщина по-прежнему не шевелилась. Она осталась в том же состоянии, что и после пощечины; как каменная. Безмолвная. На ее лице не дрогнул ни один мускул. Но Женя знала: под этой ледяной коркой бушевала страшная буря. Эта тишина была криком Этери. К горлу Жени подступил ком. Паника сжала ее сердце своими холодными пальцами. Она уже видела этот взгляд раньше. Это отчуждение. Эту закрытость. Те разрушительные решения, принятые со словами «ради твоего же блага». Ее самопожертвование... Нет, — сказала она про себя. Только не в этот раз. Не раздумывая, она повернулась и обвила руками шею Этери. Она прильнула к ней своим хрупким телом, как плющ. Она прижалась щекой к груди женщины, прямо к ее сердцу. Она слышала его ритм; неровный, быстрый и полный страха. Этот ритм еще больше усилил страх Жени. — Пожалуйста... — прошептала она, ее дыхание дрогнуло на шее женщины. Ее голос был таким тихим, что его почти не было слышно, но в нем была мольба, способная охватить весь мир. — Пожалуйста... пообещай, что больше этого не сделаешь... Скажи, что не уйдешь от меня, что не будешь пытаться защитить меня от себя, Этери... Умоляю. Она подняла голову, положила подбородок на ключицу женщины и затуманенными глазами посмотрела в тусклые карие глаза Этери. Этери все еще смотрела вперед, в пустоту. Ее лицо было холодным и ничего не выражающим, как мрамор. Но потом, очень медленно, словно пробуждаясь от тяжелого сна, ее взгляд опустился на Женю. В этом взгляде все еще было что-то жесткое, несокрушимое, но в самой глубине, на дне этой темноты проросло трепетное чувство нежности. Рука Этери медленно, нерешительно потянулась к затылку Жени. Ее пальцы нежно заскользили по мягким волосам девушки, словно ища утешения. Она притянула ее лицо к себе и прижалась губами ко лбу девушки. Это был долгий, тяжелый поцелуй, похожий на печать. В нем были и извинение, и глубокая боль, и нерушимая клятва. — Не бойся, — прошептала она надломленным голосом. И она так обняла Женю, словно могла своим телом укрыть ее от всех зол этого мира. — Я здесь. Я рядом. Тело Жени содрогнулось от уверенности в этих объятиях. Как она ни старалась сдержаться, слезы теперь текли без спроса. Она снова уткнулась в грудь Этери и беззвучно, содрогаясь, заплакала. Этери слегка отстранилась. Она взяла лицо девушки в ладони, большими пальцами стирая влажные дорожки, стекающие по щекам Жени. Затем она наклонилась; она поцеловала каждую точку, где прошли слезы: уголки глаз, скулы, виски, один за другим. Осторожно. С нежностью, похожей на поклонение. — Не плачь... — прошептала она сквозь губы. — Я не хочу видеть, как ты плачешь... Затем она схватила девушку за руку. Очень крепко. Как будто, если отпустит, она исчезнет. — Пойдем... Пойдем домой. Женя затаила дыхание, а затем сделала глубокий вдох, наполнив легкие. Она не вытерла слезы; в этом не было необходимости. Пока Этери держала ее за руку, она могла бы пойти даже в ад. И они пошли. Сквозь этот бледный, холодный свет коридора, молча, плечом к плечу. Больше не было теней прошлого или проклятий матери, были только два сердца, бьющиеся рядом друг с другом. ------ В ту ночь она не сомкнула глаз ни на секунду. В спальне царил тот серый, неясный полумрак, что бывает перед самым рассветом. Бледный лунный свет, просачивающийся сквозь окно, окроплял белоснежные простыни священной тишиной. Этери лежала на спине на правой стороне кровати, ее тело застыло в напряжении. А слева от нее, свернувшись калачиком с детской невинностью, приютилась Женя. Под тонкой простыней, укрывавшей их тела, витала не столько сонная нега, сколько то теплое, трепетное эхо, рожденное чувством принадлежности друг другу. Нос Жени касался шеи Этери, ее дыхание отбивало теплый ритм прямо над сонной артерией женщины. Она положила голову не просто на грудь, а, повинуясь бессознательному инстинкту, в самое близкое к сердцу место. Этери обнимала ее обеими руками; ее лицо было зарыто в растрепанные волосы девушки, а легкие наполнялись ее неповторимым, свежим ароматом. Женя, возможно, спала безмятежно, но внутри у Этери всё было похоже на безмолвное поле битвы. Она разбивалась на куски. Та жесткая стычка с матерью Жени в коридоре крутилась в ее голове, как заезженная пластинка. Между любимой женщиной и ее матерью выросла ледяная стена, и Этери прекрасно знала, кто заложил первый кирпич в эту стену. Она сама. Вспоминая о собственной привязанности к матери, Этери была раздавлена тяжестью мысли о том, что Женя может остаться без мамы. Как бы сильно она ее ни любила, какие бы клятвы в непоколебимой верности ни давала... Она знала, что означает та колоссальная пустота, которая остается, когда исчезает тень матери. Желать "лучшего" для Жени зачастую означало заставить замолчать собственное сердце, задушить свои эгоистичные желания. И эта мысль сейчас стояла комом в ее горле. Осторожно, затаив дыхание и не торопясь, она стянула с себя белую простыню. Когда ее тело медленно отстранилось от тепла Жени, девушка сквозь сон слегка вздрогнула, словно почувствовав эту потерю, и нахмурилась. Этери тут же наклонилась и прижалась губами к голому плечу Жени, словно ставя печать на этой гладкой коже. Затем она мягко, утешающе провела рукой по волосам девушки. Ее шепот, просочившийся сквозь туманную завесу между сном и явью, достиг ушей Жени: "Не бойся, любимая... Я здесь. Я рядом." Мгновенное беспокойство на лице Жени сменилось едва уловимой, но умиротворенной улыбкой. На ее лице появилось знакомое выражение доверия — та слепая вера исключительно в голос Этери, в ее присутствие. Эта невинная покорность стала самым острым шипом, вонзившимся в сердце Этери. Она просто смотрела. Минутами. Слегка приоткрытые во сне губы Жени, ее дрожащие ресницы — всё это заставляло трепетать ее душу. Она наклонилась и оставила на этих приоткрытых губах прощальный поцелуй — легкий, как прикосновение бабочки, почти неосязаемый. Чтобы полностью оторваться от нее и встать с постели, потребовалось время; словно она была привязана невидимыми нитями. Она сделала глубокий, дрожащий вдох. Потянулась за своей просторной футболкой, которая со вчерашнего вечера валялась на краю кровати, в спешке сброшенная в те полные страсти мгновения. Даже натягивая ткань через голову, она не сводила глаз с Жени. Она бесшумно поднялась, словно призрак. Каждое ее движение было настолько осторожным, что даже паркетный пол не посмел скрипнуть. Как будто она оберегала самый ценный, самый хрупкий фарфор в мире. Перед тем как выйти из комнаты, она в последний раз обернулась на пороге. Женя всё еще была там; беззащитная, обнаженная, она спала, найдя покой только в присутствии Этери. Перед этой картиной Этери замерла на несколько секунд. Она не могла отвести взгляд. Эта картина была для нее и раем, и адом одновременно. Затем она медленно приоткрыла дверь. И выскользнула из комнаты с такой же тишиной, как и хрупкие, тревожные мысли в ее голове. Дверь за ней закрылась с едва слышным щелчком. Но внутри, в объятиях лунного света, сердце Жени продолжало спокойно биться, думая, что Этери всё еще рядом. Вопреки ураганам, бушующим внутри Этери, женщина, которую она окутала своей любовью, крепко спала. Как только Этери вышла из комнаты, ее тело обмякло, словно в этот момент вспомнило о гравитации. Ее плечи опустились, прямая осанка исчезла. Из ее груди разом вырвались все те тяжелые вздохи, которые она сдерживала. Ее шаги были тихими, но медленными и сбивчивыми. Потому что, хотя ее тело спускалось вниз, ее сердце всё еще оставалось наверху; в той постели, рядом с Женей. Когда она подошла к лестнице, ступени показались ей выше и круче, чем обычно, словно непреодолимая гора, с которой невозможно спуститься. Она нервным движением одной руки откинула волосы назад. Ее всегда безупречные кудрявые волосы теперь растрепались и падали на лицо. Лоб покрылся холодной испариной, лицо напряглось под тяжестью мыслей. Ее губы были приоткрыты, слова вертелись на языке, но не могли превратиться в звук. Ее глаза ни на чем не фокусировались. Мысли кружились в голове, как неконтролируемый водоворот. Боль и смятение внутри превратили ее в сорванный ветром лист, потерявший направление и не имеющий за что зацепиться. Она не могла ни опуститься на землю, ни взмыть в небо. Она была в чистилище. Добравшись до кухни, она дрожащими руками потянулась к шкафчику. Достала высокий хрустальный стакан. Звук льющейся воды, когда она открыла кран, еще больше углубил ту оглушительную тишину в доме, отдаваясь эхом. Она резко поставила стакан на холодную деревянную поверхность кухонного островка. Села на высокий табурет; вернее, рухнула на него, потому что тело больше не могло ее держать. Обеими руками обхватила голову. Пальцы давили на виски, пытаясь утихомирить пульсирующие вены. Она крепко зажмурилась. "Что же мне теперь делать?.." — прошептала она в темноту. Ее голос надломился. Глухо, с вырывающимся из легких вздохом, она добавила: "Как мне всё это исправить?.." Убрав руки от головы, она сплела пальцы, потирая большие пальцы друг о друга. Откинулась на спинку стула, уставившись в пустоту на потолке. Она не видела. Она только чувствовала. Дрожащей рукой она снова потянулась к стакану и сделала большой глоток. Холодная вода потекла по горлу, но этого оказалось недостаточно, чтобы потушить пожирающий ее изнутри пожар. Она медленно поставила стакан на стол и с силой потерла лицо другой рукой. "Думай, Этери..." — прошептала она самой себе. "Думай..." Эта команда приоткрыла запертую дверь в ее сознании. Внезапно в памяти, словно незваные гости, нахлынули воспоминания. Те тихие, украденные моменты, которые они делили с Женей... Те робкие улыбки на их первом пикнике, тот волшебный миг под падающим снегом, когда их руки в перчатках соприкоснулись, ночные прогулки по пустынным улицам Москвы... В ее ушах зазвенел смех Жени; тот искренний смех, когда она запрокидывала голову назад, не заботясь ни о чем на свете... Тепло этих воспоминаний, казалось, на мгновение осветило кухню. Но сразу вслед за этим пришли темные тени, поглотившие этот свет. Те годы... Те проклятые годы разлуки. Времена, когда Женя была в Канаде, когда от нее не было ни единой весточки, когда между ними стояли океаны и гордость. Те жалкие ночи, когда она засыпала с телефоном в руке в надежде на сообщение. Те отчаянные дни, когда она узнавала о том, что Женя жива и с ней всё в порядке, только из холодных новостных заголовков в интернете. Та пустота, та неопределенность... Эта боль вновь упала в ее душу, как свежий, раскаленный уголь. На ее лицо опустилась мрачная тень. Грусть, страх и тревога потери взвалили на ее плечи многотонную тяжесть. Она медленно покачала головой в знак категоричного отрицания. На этот раз ее голос прозвучал громче шепота, как твердая клятва: "Я не могу потерять ее снова." Она замолчала. Сделала глубокий, прерывистый вдох. Перевела взгляд на дверь кухни, а затем на виднеющуюся оттуда вершину лестницы. Казалось, она хотела лишь взглядом подняться наверх, войти в ту комнату и убедиться в присутствии Жени. "В этот раз нет, Жанна", — сказала она в пустоту. Как будто мать Жени находилась прямо перед ней, сидя на другом конце кухонного стола. "В этот раз я не послушаю тебя и не потеряю ее. У меня больше нет сил снова проходить через тот же ад... Этот билет был в один конец, и я уже прошла этот путь." Ее веки отяжелели, усталость овладевала телом. Но ее взгляд упрямо был устремлен наверх, в ту невидимую точку. "Если бы только..." — прошептала она, голос сорвался, к горлу подступил ком. "Если бы ты только знала, как сильно я ее люблю..." "Если бы ты поверила, что я никогда не причиню ей вреда... Если бы ты поверила, что ради ее защиты, даже от самой себя, если потребуется, я отдам свою жизнь..." Ее слова эхом разнеслись в стенах кухни, ударились о холодный кафель и вернулись обратно. Ответа не последовало. Был только тихий, готовящийся к рассвету дом и уставшая женщина, сидящая в полном одиночестве на его кухне. Сражающаяся с духом матери, несущая бремя влюбленной... И в самом центре всего этого было сердце, которое, возможно, слишком поздно научилось любить, по-настоящему любить: разбитое, израненное, но всё еще упрямо бьющееся ради Жени.