tantalus

совершенно незнакомый ему человек впечатывается в его сознание, оставляя в нем уродливые следы. ожидание неизбежной встречи превращается вязкую патоку, в которой все остальные события застревают, тянутся бесконечно долго и выглядят искажёнными до безобразия. все теряет вкус и краски. все, кроме обрастающего новыми деталями образа ли минхо, цветущего беленой в голове у хенджина.   в этом было что-то неправильное, что-то совершенно иррациональное – в том, чтобы так много думать о ком-то. в том, чтобы чувствовать. хенджин вытаскивает из себя все детские травмы, раскладывает их перед собой на секционном столе и потрошит по очереди, пытаясь найти причину нездорового интереса к чужой фигуре. травмы, покрытые струпьями, не дают ответов, и хенджин раздосадованно запихивает их обратно в дальний ящик памяти.    но что-то же должно быть.    что-то , что вызывает эту тошнотворную смесь эмоций – от горькой зависти до сладковатого восхищения, от маркого любопытства до черно-белого пресыщения.    чем ближе подступала предстоящая тренировка в четверг, тем больше в душе хенджина разрасталось волнение.  некоторые дни неправильны по определению. они не задаются с самого утра – с непрозвеневшего будильника на телефоне, который застревает между матрасом и спинкой кровати, с обнаруженного пятна на джинсах и со вторых в стирке, с прокисшего молока. с отражения, в котором все то же ненавистное лицо – это, впрочем, константа.    вторники всегда были самым загруженным днем, и хенджину приходится себя с кровати почти соскребать. опоздание не подстегивает, скорее напротив, тормозит лишь сильнее – все и так пошло наперекосяк, так смысл беспокоиться теперь? кофе без молока, вельветовые штаны с дальней полки, гневные сообщения от феликса, что ждал его под дождем на остановке. просто такой день. или жизнь.    именно на череду мерзких совпадений он списывает внутреннее беспокойство, которое разрастается до неведомых масштабов после обеда. хенджин не верит в интуицию, как не верит в судьбу, бога, вселенную и карты таро. последнее, по крайней мере, забавляет, все остальное больше походит на признание собственного бессилия. ему нравилось винить во всем не высшие силы, а себя – следствие не смелости, но нездорового мазохизма.    преподаватель смотрит на его рисунок с плохо скрываемым отвращением, и хенджин лишь закатывает глаза, поглубже пряча ладони в карманах. ждать адекватных правок от профессора пака все равно не стоило, и он лишь тратит здесь свое время. смотрит на блестящую лысину профессора. на бумаги на столе с гипсовой головой. на часы, показывающие четверть третьего. тревога сидит узлом посреди грудной клетки, и он морщится. не стоило вовсе выходить из дома сегодня. мир ощущается криво.    — ну и морда, — кривится сынмин, опуская поднос на стол. — умер кто-то?    — твое чувство такта, — хмыкает чонин, падая на стул рядом с кимом. он смотрит на хенджина, слегка склонив голову. — не лучший день?    — скорее месяц, — хенджин вяло тычет палочкой в кимчи, прежде чем отложить ее в сторону. — чем ближе четверг, тем паршивее я себя ощущаю, — зачем-то решается на откровение хван. не то чтобы он любил распространяться о своих переживаниях, не то чтобы он вообще так уж часто переживал о чем-то, но вся ситуация слишком долго сидела внутри и, кажется, начинала гнить.    — четверг?    — тренировка. ли минхо.    — а, — лишь произносит чонин, слегка нахмурившись.    они молчат с минуту, и хенджину начинает казаться, что никто вовсе не собирается ничего говорить. он трёт кончик носа, пытаясь спрятать собственную неловкость, и смотрит на свою еду, к которой едва притронулся. кусок не лез в горло. чего он ждал? волшебных слов, после которых ли минхо вдруг перестанет волновать? или что все наконец рассмеются и скажут, что никакого ли минхо не существует? не может быть кто-то настолько идеальный, они все выдумали, чтобы подстегнуть хенджина. чтобы помучить. такая вот акция – дай калеке почувствовать себя ещё более жалким. сегодня два месяца самокопаний по цене одного.    — блядский господи, — вздыхает сынмин, откладывая палочки. — ты портишь весь аппетит. что не так?    — черт знает, — кривится хенджин. сынмин умел ставить вопросы, ответов на которые у хвана не было. не лучшая его черта, но крайне выдающаяся.    — тебя волнует минхо, — суммирует чонин. хенджин лишь кивает. — но ты не можешь объяснить, почему? — ещё кивок. — зависть?    — возможно. но объяснение паршивое.    — почему это? — вздёргивает бровь сынмин. — не ты ли говорил мне, что видишь в нем соперника?    — и ты посмеялся надо мной.    — и извинился. это было неправильно.    — да нет, — жмёт плечами хенджин, заглядывая киму в глаза. — ты был прав. мне с ним не сравниться даже в лучших своих мечтах, так какая ревность? я не заслужил.    — заплачь ещё, — сынмин отодвигает поднос и откидывается на стуле. — ты никогда не жалеешь себя, так почему сейчас разнылся?    — я не разнылся.   — расклеился. развалился. распереживался. назови как угодно. что тебе в том, что ли минхо хорош?    — да не знаю я, — произносит хенджин сквозь зубы. хочет знать, искренне хочет. но не знает . и попытки вытянуть из него причины начинают раздражать. сынмин замечает это – он мог быть прямолинейным, но отсутствием эмпатии не страдал – и слегка сбавляет напор.    — если не можешь изменить ситуацию, измени отношение к ней, так говорят? подумай, чему ты можешь научиться у него.    — отличный план, просто охуенный, если я правильно понял, — хенджин складывает руки на груди. — безногий калека никогда не научится ходить, сколько ни будет смотреть на полноценного человека.    — и давно у тебя нет ног, а, хван?    — это метафора, сынмин.    — это отговорки. тебе нравится вариться в этом, просто признай.    — сам понимаешь, что несёшь?    — о, ещё бы, — сынмин вскидывает руки, а затем нависает над столом, оказываясь ближе. — у тебя в жизни же ровным счётом ничего не происходит. да я за этот год видел у тебя из ярких эмоций только злость, да и ту пару раз. ты просто нашёл себе источник переживаний, да не нашёл даже, выдумал, ты же минхо в глаза не видел ни разу. и присосался к этому источнику.    — а ты дохуя психотерапевт?    — а ты признаешь, что с твоей шизой только специалист разберётся?    — довольно! — чонин хлопает по столу, и оба парня испуганно дёргаются, отпрянув друг от друга, словно позабыв, что рядом есть не только третий, но ещё с пару десятков других студентов. — с вами обоими только специалист разберётся, да и то не каждый. как собаки бешеные.    хенджин поджимает губы, глядя на сынмина исподтишка. ким не смотрит на него в ответ, пялясь в поднос. повисшая пауза ощущается чересчур тяжеловесно, и хван порывается уйти, но прежде чем он успевает сделать хоть движение, чонин заговаривает снова.    — хенджин, никто не даст тебе ответов. но в одном сынмин прав – ты присосался к этой теме и продолжаешь гонять ее по кругу. отпусти и дождись встречи. она расставит все по своим местам.    отпустить. то, чего хенджин не умел никогда. заполучив что-то, выбрав что-то, сделав что-то частью себя и своей жизни, он цеплялся до последнего. до кровавых отпечатков ногтей, и то, чему удавалось выбраться из плена, оставалось с этими следами навсегда. со следами былой принадлежности ему. мысли и люди, хобби и вещи. он панически боялся дать исчезнуть. и чем крепче держал, тем больше ускользало. и каждый новый раз он хватался все крепче.    отпустить? легко сказать. слишком много потрачено нерв, слишком много передумано мыслей.    сынмин оказывается прав в очередной раз – хенджин действительно не помнил, когда последний раз столько чувствовал. и притвориться, что ничего не было, казалось выше его сил.    — дождаться четверга? — уточняет он.    — дождаться четверга, — выдыхает чонин, поняв, что его услышали.    дождаться четверга. всего два дня.  он знает только один способ выпустить эмоции, а они последнее время занимали в сердце непривычно значимое место. хенджин проворачивает ключ в замке комнаты практик и толкает дверь. знакомый запах действует как транквилизатор, и хван чувствует, как часть напряжения тут же спадает с плеч. ему удаётся сделать первый свободный вдох за целые сутки.    он тянется к выключателю, освещая помещение и сразу же натыкаясь взглядом на зеркальную стену. одиночество в зале ощущается всегда иначе – он превращается в маленькую чёрную точку в необъятном пространстве, разрастающимся иллюзией вдвое. нет, собственные проблемы не кажутся от этого меньше – ему всегда была чужда концепция бессмысленности человеческих бед в масштабах вселенной. меньше кажется лишь он сам, но его дело, их дело, танец, искусство – все это напротив кажется невероятно большим и важным. кажется правильным.    хенджин неторопливо раздевается в полной тишине, сменяя дурацкие штаны и рубашку на спортивную форму, достаёт бутылку воды из холодильника и мягко опускается на диван. ему было нужно это – тишина и одиночество. место силы, становящееся таковым лишь при условии полного отсутствия кого-либо, кроме него. ни галереи, ни мастерская, ни уж тем более собственная квартира не давали того ощущения, что комната для практик. огромное помещение ничего – лишь холодильник, диван, вешалки и несколько тумб, на одной из которых стоял магнитофон. лишь это и десяток зеркал, от которых нельзя было спрятаться ни в одном углу. ощущение почти раздевающее, обнажающее. опыт на грани с языческим. хенджин старается не смотреть в сторону зеркал, но неизбежно ловит каждое движение собственного отражения боковым зрением. зал требует честности – ничего не скрыть и не спрятать. именно таким хенджин старался быть в своём танце – честным, оголенным, оголенным скорее как провод, нежели человек. он научился только так.    в комнате нет окон, и это ему нравится тоже – мира за стенами зала будто не существует. так он не знает, что на улице давно стемнело, и все те, кому было ведомо что-то, помимо жадности, давно разошлись по домам. разбежались по возлюбленным, разъехались по барам, распрятались в любимых местах. весь мир продолжал жить, пока хенджин стоял напротив зеркал, презирая то, что видит. хван остаётся допоздна, чтобы отточить танец к грядущему шоу талантов. повторяет снова и снова, потому что все по-прежнему неидеально , и хенджина тошнит от самого себя. тошнит от того, насколько он бесполезен. он повторяет движения раз за разом, стиснув зубы, и на собственное нелепое отражение хочется кричать. потому что оно недостаточно плавное, недостаточно гибкое. хенджин всегда недостаточный.    мог ли он уйти? пожалуй. мог ли он уйти? только через собственный труп. танцы не всегда были гонкой, в его ревностных попытках прыгнуть выше головы не было их вины. в танцах было что-то больше. была свобода. в стекающем поте, в стиснутых до боли зубах, в кипящей злобе на собственное тело была своя правда. в такие секунды он был, пожалуй, жив как никогда. только он, музыка и танец. редкие минуты, в которые он может позволить себе выбросить из головы все, кроме ритма и последовательности движений. минуты, в которых хочется остаться. хочется не знать, что существует что-то вне комнаты и вне гармонии – тяжелого дыхания и мелодии, движений и битов, сознания и тела. хенджин полюбил танцы за то, что не могло дать больше ничего – за полную изоляцию от всего, кроме текущего момента.    — тебе не хватает изоляции, — хенджин вздрагивает, когда чужой голос пробивается через музыку. он не ожидает увидеть здесь кого-либо в такое время. резко оборачивается как раз в тот момент, когда гость выключает магнитофон.   хенджина прошибает током: удивление – чувство, так похожее на страх. все тот же бешеный пульс и распахнутые глаза, все то же замирающее сердце и легкая дрожь.    он знает это лицо – оно смотрело на него с десятка фотографий и дюжины видео, найденных в интернете.    красивый.    эта мысль первой отпечатывается в мозгу.    не может быть - вторая.   мир вокруг замирает на секунду, чтобы в следующую попасть в тошнотворную качку, единственным стабильным элементом в которой оказывается человек напротив, и ему не остаётся ничего, кроме как вцепиться в него взглядом. вцепиться ногтями в нежную кожу ладоней.    он безбожно теряется.    ли минхо.    ту-дум.