tantalus

утро липнет к окнам, и хенджин смотрит наружу с плохо скрываемым отвращением. с не меньшим отвращением он смотрит на свое отражение в ванной, уперевшись руками в бортики раковины. трехдневная щетина и круги под глазами, кажется, ему к лицу – по крайней мере, они уродуют его достаточно, чтобы внешнее начинало постепенно соответствовать внутреннему. он пытается улыбнуться – выходит кривым и пугающим оскалом. подрагивающие от напряжения руки мешают получать стабильную картинку, и хенджин раздраженно цокает языком, прежде чем оттолкнуться от раковины и скрыться за дверцей душа.    наступил четверг.        хенджин чувствует выеденную в нем дыру так, будто она реальна. он даже ощупывает грудную клетку перед выходом, но она, конечно, цела. но не цел он, разложившийся как личность или как гниющий труп.    утро выдаётся паршивым – феликс почти не разговаривает, и хенджин так и не решается спросить, злится ли он по-прежнему за вчерашнее или просто не в духе. преподаватель смотрит на его работу со смесью отвращения и сочувствия и даже не пытается этого скрыть, как не пытается внести правки, намекая хенджину переделать все полностью. его окатывает из лужи проезжающая машина, когда в перерыве они с ликсом выходят за кофе. хван чувствует растущую усталость, словно породнившуюся с ним за последние два дня.    у неё есть имя, но хенджин запрещает себе произносить его даже мысленно.    после третьей пары от него остаётся мало человеческого, и он устало приваливается к стене у входа в аудиторию, упираясь в неё макушкой. феликс рядом строчит очередное сообщение, и хенджину даже не нужно спрашивать адресата – конфетно-букетный у них с чанбином так никогда и не закончился.    его почти сшибает с ног налетевшим на него человеком, и прежде чем он успевает выплюнуть сквозь зубы оскорбление, он видит перед собой сияющее лицо джисона, который тут же тянется к нему поправить съехавшую на глаза шапку. хенджин успевает подхватить его за талию, не давая пролететь дальше и свалиться, и сам не замечает, как мягко смеётся. хан, кажется, мог очаровать всю планету, и хенджин не имел ничего, что мог бы противопоставить сияющей улыбке напротив.    феликс на немую абсурдную сцену закатывает глаза, но тут же и сам смеётся, когда хан всем телом впечатывается уже в него. на это приятно смотреть – на улыбающегося феликса, на дурашливого джисона. хенджин аккуратно ощупывает испытываемое к ним внутреннее тепло и приходит к выводу, что все это – правильно.    смеяться с ними, на секунду забыв обо всем остальном – самое правильное, что с ним случалось.    на несколько мгновений он перестаёт ощущать пустоту.    — скучал по мне? — хан заигрывающе вздергивает бровь, перехватив взгляд хенджина.    — ещё бы. всю ночь не спал, думал о тебе.    хенджин произносит фразу раньше, чем успевает понять – лжи в этом лишь половина.    он думает о джисоне всю ночь.    он думает о том, что джисон и минхо значат друг для друга.    возникшее тепло засасывает в чёрную дыру под рёбрами без следа.    он противен сам себе, и это чувство прошивает его грубыми стежками через все тело.    — как же я заебался, — страдальчески стонет хан, опуская голову ему на плечо. хенджину удаётся не вздрогнуть лишь чудом. удаётся не оттолкнуть джисона, потому что его касаться нельзя. он пачкает все кругом себя, все укутывая в собственную уродливую боль.   он хочет признаться, хочет вылить единым сбивчивым потоком, что я, блять, такой отвратительный, вечно лезу куда не не просили.    вместо этого он аккуратно, почти невесомо касается чужих волос в успокаивающем жесте, давя в себе жалкий порыв. тащащий на себе очередную ложь, очередной повод ненавидеть себя до физически ощутимой тошноты. нет ничего нового под солнцем.    — этот конкурс из меня все соки высосет. банчан, кажется, хочет написать новый альбом, а не просто номер.    — он же перфекционист, это не новость, —  пожимает плечами феликс. — чанбин мне уже все уши проныл, хоть ты меня избавь от этого.    — так вот чем вы занимаетесь, когда не спите ночами – выслушиваете нытьё друг друга, — ухмыляется хенджин, тут же получая ощутимый тычок в бок. разговаривающим феликс нравится ему намного больше, и если бы не давящее на виски осознание собственной никчёмности, он смог бы улыбнуться искренне.    — лучше слушать нытьё чанбина, чем одиноко плакать над судьбой персонажей дорам, — обиженно тянет феликс, и синхронное возмущенное “эй” хенджина и джисона заставляет всех троих рассмеяться. — да и вообще мои ночи становятся такими же одинокими, чанбин денно и нощно пропадает в студии.    — как и все мы, — замогильным голосом произносит джисон. — надо было подаваться в танцы.    — боюсь, с возвращением минхо нас ждёт такая же изнурительная подготовка, — произносит феликс.    разумеется. ни дня без этого имени. ни дня и ни беседы с тех пор, как он вернулся. хенджин заглядывает в бездну внутри себя, и она смотрит в ответ. из ее глубины на него глядят карие блестящие глаза.    ему попросту дурно.    хенджин знает, что смириться с этим придётся все равно – минхо будет в его жизни постоянно с этого момента. его мнение на этот счёт не имеет ровным счетом никакого значения. ли минхо его не оставит. этот баг не исчезнет сам собой, и у него недостаточно сил, чтобы исправить его.   ли минхо просто будет. хан был прав — к этому придётся привыкнуть.    это осознание опаляет края сознания и оседает пеплом в лёгких, налипает на него отчаянием и истощением. хенджин не умеет жить вовсе, жить с таким фактом – тем более.    возможно, он просто не был создан для этого. для жизни.    — кстати, хенджин, заходи как-нибудь в студию, послушаешь нашу музыку. феликс там частый гость, — хан вырывает его из собственных мыслей, мягко улыбаясь, и хенджин вдруг отчетливо ощущает эту разницу. то, как легко было впустить в жизнь джисона. то, как это ничего не ломало – делало только лучше. ему хочется не думать о том, что связывает джисона с ли минхо и просто открыть сердце для еще одного шумного мальчишки, кроме ликса, который, наверняка, с удовольствием потеснится.    — я буду только рад, когда у вас будет время.    —  как насчёт сегодня?    — сегодня у него тренировка по танцам, — голос, раздающийся за его спиной, пробирает до мурашек и впечатывает в пол.    голос за его спиной – погребальная песнь.     мир, в котором еще секунду назад было тепло и комфортно, мир, наполненный уютной суетой феликса и хана, становится накренённым. хвану хочется, чтобы все вернулось обратно, но угол крена лишь увеличивается, когда минхо вновь подаёт голос:   — не только у вас на носу конкурс. нам всем нужно как следует подготовиться.    хенджина тошнит от этой качки. сердце не стучит даже – мечется, и хенджин понимает, что к этому просто нельзя привыкнуть.    он не знает, что сеять на поле страха перед одним-единственным человеком.    он оборачивается, оборачивается так, словно это не стоило ему всех сил, всей отваги и всей же глупости, и сталкивается лицом к лицу с минхо, чей взгляд направлен на хана, картинно закатывающего глаза. его взгляд, кажется, всегда направлен на хана. хенджину хочется отвернуться – минхо словно раздевался на глазах у всех.    — ты что здесь забыл? — вздыхает джисон, озвучивая вслух то, что не решается хенджин. никогда бы не решился.   — я хотел предупредить ребят, что тренировка сегодня начнётся на час раньше. нам предстоит большой объём работы из-за того, что я отсутствовал, — он наконец переводит взгляд с джисона на них, и хенджин все так же стоит глупым изваянием, когда минхо мягко ухмыляется, глядя на него. хеджину дышится неровно. — это не создаст проблем?   хенджин молчит. хенджин думает: ты одна ходячая проблема, ли минхо. ты, блять, огромная неразрешимая проблема.    — да, конечно, мы обязательно будем, — ликс отвечает за него, недовольно косясь. хвану плевать, он все так же смотрит на минхо, и что хуже, минхо все так же смотрит в ответ. хенджин думает, что он никогда не сможет к этому привыкнуть. никогда не привыкнет к темным глазам и пушистым ресницам, к колотящемуся в ужасе сердцу. минхо задерживает на нем взгляд еще пару секунд, прежде чем перевести его на феликса и улыбнуться:   — отлично, — только сейчас хван замечает, как подрагивают собственные пальцы. только сейчас понимает, сколько смелости от него требуется, чтобы выдержать взгляд напротив.    и джисон, такой понимающий и излучающий тепло джисон, встаёт между ним и минхо. словно чувствует что-то. или слышит колотящееся сердце хенджина.   — так феликс был прав, когда говорил, что танцоры теперь тоже будут помирать от нагрузки, — ликс шикает на джисона, но тот только ухмыляется в ответ, глядя лишь на минхо. минхо тихо смеётся. смеётся правильно.    — уверен, юнхо вас разбаловал.    — не всем заебывать несчастных студентов, как любите вы с чаном, — парирует джисон, возвращая себе безраздельное внимание старшего.    — ну давай, скажи, что результат не стоит того.    — только если результатом должна была стать моя расшатанная психика и сломанный режим сна.   — и всего лишь альбом с несколькими десятками тысяч прослушиваний на саундклауде и ютубе, — ухмыляется феликс.    — да он притворяется, сам после студии еще два часа сидит над треками, — минхо улыбается так тепло, что хенджину кажется, что хан под таким вниманием должен плавиться – но тот лишь передразнивает ли.    хенджин ощущает себя лишним в беседе, где ему не вставить и слова. ему нечего говорить – глупое немое изваяние. он не знает ничего о 3раче, о хане, о чане, о минхо и его стиле руководства. он чужероден здесь так же, как был чужероден везде по жизни. жизнь всегда текла бурным потоком, он сидел на берегу, не замеченный никем. вокруг происходили истории, создавалось искусство, менялись судьбы – он был заперт внутри самого себя, вкопанный в одно место. феликсу с джисоном удавалось создать иллюзию того, что он мог бы стать частью этого мира. но какой бы качественной иллюзия ни была, реальностью она от этого не становилась.    — ладно, мне пора, — наконец произносит минхо и мягко треплет хана по волосам, на что тот недовольно щетинится, но от касания не уходит. — увидимся вечером, — он хлопает по плечу феликса и лишь коротко кивает хенджину, одаривая мимолетным взглядом, скользящим по лицу.    этот взгляд рассекает его кровоточащей раной.   появление в его жизни минхо подчеркивает его чужеродность как ничто ранее.   ли уходит, и все трое смотрят ему в спину, пока хан, наконец, не вздыхает.    — он опять взваливает на себя слишком много.    — чья бы корова, — закатывает глаза феликс, коротко дёргая за рукав хенджина, который все продолжал смотреть вглубь коридора, хотя минхо давно пропал из виду.    — у него это доходит до бреда. он совмещает первые места по результативности, конкурсы, танцы и изучение бизнеса, — перечисляет хан, загибая пальцы. — его отец хочет, чтобы минхо унаследовал семейную компанию, а минхо хочет быть хореографом. он не видит иного выхода, кроме как совмещать. тут толком не поспишь, — джисон снова вздыхает, тут же вскидывая голову с широко раскрытыми глазами, словно осознав, что сболтнул лишнего. — не говорите ему, что я это рассказал, ладно? минхо особо не делится такими подробностями.    — он ведь осознает, что не сможет угнаться за двумя зайцами? — уточняет феликс, который и сам теперь смотрит в направлении, в котором удалился минхо.    — думаю, да, — жмёт плечами хан. — кто же разберётся, что в голове у ли минхо.    хенджин думает, что он все еще ничего не знает о ли. он не знает ничего о том, чем этот человек живет и к чему стремится. какая у него семья и отношения с ней. почему он так любит танцы и действительно ли он хочет стать наследником. и если нет, то почему он не может отказать своему отцу. как ему удаётся тащить столько на своих плечах. как он еще не сошел с ума. хенджин думает, что он не знает ничего из того, что знает джисон.    но самое ужасное, что хенджин ловит себя на мысли, что ему искренне хочется узнать все это. хочется влезть ли минхо в голову, под кожу, в сердце, хочется вывернуть его наизнанку и разложить на атомы. хочется решить эту задачу, чтобы она перестала его беспокоить. словно разгадай он минхо, тот больше не будет так пугать.    из бога, которым минхо считают, он хочет сделать смертного – со своими грехами и своими недостатками. со слабостями, на которые он мог бы надавить.    у минхо должны быть чернейшие из секретов и ссохшиеся скелеты в шкафах – и он хочет их знать. хочет высмеять, выпотрошить, хочет уменьшить минхо до его поражений и до грехов, которые прячутся за его достижениями.   ему снова хочется чего-то, что для него априори недостижимо. и он знает, что ему вновь придётся захлебываться собственной жадностью и собственной жалкостью.    — ладно, лекция скоро начнётся, я пойду, — хан, наконец, отлипает от стены, взглянув на часы. — хенджин, напиши мне, если у тебя появится время, я покажу тебе студию.   они обнимаются на прощание, и хван понимает, что к джисону привыкаешь очень быстро. он заполняет собой пространство, не спрашивая разрешения, но это вовсе не тяготит. напротив, хан ощущается тем, кто может заполнить пустоты не только внешние, но и внутренние. ощущается тем, кто меняет жизнь, добавляя ей красок - тона не пастельные, но густые масляные, слой за слоем. ощущается тем, кто может покорить весь мир и любое сердце. хенджин думает, что нет ничего удивительного, что так минхо смотрит именно на джисона. к хорошему быстро привыкаешь и так же быстро влюбляешься.    — ты правда прекращал бы так на минхо пялиться, пугаешь, — произносит феликс, когда джисон исчезает из виду.    хенджин ухмыляется. и что он должен на это ответить? знаешь, ликс, меня это тоже пиздец пугает. я, кстати, видел его лишь несколько раз, а еще нихуя о нем не знаю, но он не идёт у меня из головы. если бы я мог не пялиться, феликс, я бы не пялился.    — whatever, — ликс закатывает глаза, и хенджин даже благодарен, что ему не пришлось выдумывать ответ. — пойдём, иначе опоздаем.     впервые на собственной памяти ему не хочется на тренировку. он выдумывает тысячу причин. у него несварение. его кошку сбила машина, плевать, что никакой кошки не было в помине. его тетка помирает от рака. у него инсульт жопы, героиновая ломка, болезнь альцгеймера и восьмой месяц беременности. ему никак нельзя на тренировку, ему еще рожать.    он по кругу прогоняет эти причины, стоя перед дверями зала. он опаздывает уже на десять минут, но ему просто не хватает духа. он любит танцы, но еще больше он любит свой бытовой комфорт и мир, в котором нет минхо, который бередит раны, о существовании которых хенджин давно позабыл или не знал вовсе.    — забыл, в какую сторону открывается дверь?   помяни черта.    — любишь же ты подбираться со спины, — нервно выдыхает хенджин, не оборачиваясь.    — ага, моя любимая позиция, — минхо лишь смеётся на резкий поворот хенджина, на его взгляд, на него, застигнутого фразой врасплох. хвану жутко хочется его ударить. жутко хочется выплюнуть в лицо что-нибудь по-детски глупое, но обидное, что-то вроде “сам дурак”. хочется парировать и сказать, что шутки ниже пояса остались классе в шестом. но хенджин молчит, и минхо подходит почти вплотную.    если бы хенджин имел власть над своим сердцем, он приказал бы ему заткнуться навсегда. потому что все это – невыносимо.    потому что минхо, стоящий к нему лицом к лицу, заставляет воздух вокруг искриться. потому что в присутствии минхо кислород в лёгких выгорает до болезненного жжения.    глаза напротив несколько секунд скользят по его лицу, и плясавшие в них ещё недавно бесенята исчезают без следа. хенджину кажется, разумеется, лишь кажется, что в эти несколько секунд минхо тоже совсем не дышит. между ними – пятнадцать сантиметров и его колотящееся сердце.    между ними напряжение, в котором хенджину невероятно тошно.    он едва успевает открыть рот, вовсе не осознавая собственного действия, не зная даже, что за слова должны были сорваться с его губ, но осекается тут же, потому что минхо возвращает себе прежнее выражение лица.   снова превращая сантиметры между ними в десятки световых лет до звезды школы.    – на себя, - ухмыляется он, открывая дверь в студию и мягко подталкивая хенджина под спину.    на них оборачиваются все присутствующие, и гул разговоров стихает почти моментально. хенджин чувствует себя некомфортно, старается найти глазами феликса и тут же бросается к нему. подальше от минхо. подальше от его руки на своей пояснице, пускающей по телу ощутимые импульсы. подальше.    хотя куда уж дальше.    — прошу прощения за опоздание, — минхо кланяется, запирая за собой дверь. юнхо тут же широко улыбается и кидается, чтобы обнять его, и ли успевает перехватить юношу и поднять немного над землей. общий смех стройным гулом уходит под потолок, тут же оседая на плечи хенджина ощущением непринадлежности. — давайте не будем терять время. начнём с растяжки, затем мы с юнхо покажем полную хореографию группового номера и начнём учить первые связки. в конце я хотел бы посмотреть на индивидуальные номера новичков.    хван пропускает вдох – может, задохнётся уже наконец и избавит мир от собственного паршивого драматизма?    он не хочет показывать минхо свой танец, он не хочет слышать комментариев, и ему не нужны никакие советы. ему не нужно очередное доказательство того, что он далёк от того, как должен выглядеть по-настоящему профессиональный танцор. он все еще не больше, чем глупый манекен, его руки не гнутся, и ноги не слушаются, и он не хочет позориться. он не хочет, чтобы минхо знал, какая неуклюжая громада прячется за его бравадой.    ему всего, что минхо касается, не хочется. он появился и отравил единственное место, в котором хенджин мог быть собой – кривым, бесталанным, уродливым и отчаянным, но собой.    минхо забрал его покой и забрал его убежище.    хенджин смотрит на команду и видит незнакомые лица. смотрит в зеркало и видит искривленные фигуры, как в зеркальном лабиринте в парке развлечений, который они однажды посещали с отцом. он смотрит на свое отражение и кажется себе бесконечно маленьким.    не способным ни уйти, ни вписаться в новую реальность. и уж тем более не способным с ней бороться.    тело отчаянно шлёт ему сигнал – “опасность – беги”. вместо этого он начинает растяжку, потому что в этом весь он – в бесконечном принятии собственного поражения. в упертом следовании выбранному пути, даже если он усыпан битым стеклом.    даже если на этом пути он должен идти рядом с ли минхо.    “подумай, чему ты можешь у него научиться”, – говорит ему сынмин.    пока что он научился у минхо только страху и усталости.    он не знает, изменится ли это когда-нибудь.    они начинают разогреваться, и хенджин понимает, что не может оторвать от ли взгляда. за свободной кофтой не скрыть широкой спины и за его попытками пожурить тех, кто отлынивает, не скрыть того, как искренне счастлив он наконец оказаться на своём месте. минхо весь светится, и настроение это передается всем присутствующим. никогда еще за все это время хван не видел, чтобы их коллектив находился в таком приподнятом духе. то и дело звучат непринужденные шутки, и все, как и он, неотрывно следят за каждым действием минхо. все наконец чувствуют себя полноценно. все, кроме него.    минхо был прекрасен, и ни ужас, ни тревога перекрыть эту мысль не могли. ли был красив и спортивен, он был харизматичен, он знал, как улыбнуться и что сказать, чтобы приковать к себе внимание. он негромко смеялся и забавно шутил, непринужденно поддевал и был хорош в льющемся из него сарказме.    он знал, как жить эту жизнь. жизнь, которую хенджин понимал все меньше с каждым годом.    и когда включается музыка, и минхо с юнхо выходят в центр, оставляя позади скучковавшуюся команду, хенджину хочется выть. потому что с первого движения минхо захватывает все внимание. свести с него глаза подобно пытке, он боится упустить хоть секунду, хоть взмах, хоть взгляд. видеть вживую то, что видел лишь на видео почти болезненно, потому что здесь минхо - из крови и плоти. и эта кровь и плоть движутся так, словно в этом нет ничего сложного. минхо танцует так, словно для него это так же естественно, как дышать. он именно такой, естественный в своём танце. стабильный, но мощный от первого и до последнего движения, и это то, чего так не хватает хенджину, который бросается с головой и выдыхается под конец. минхо танцем живет, и это видно. минхо бесподобен, и все слухи про него - это чистая правда. минхо выглядит так, что к его ногам хочется упасть, и хенджин не знает, как ему удаётся удержаться. как ему удаётся досмотреть до конца, и он обнаруживает, что почти не дышал.    ли минхо и впрямь был танцевальным чудом. ли минхо был харитой и был терпсихорой.   ли минхо был могильной плитой на его существовании.    — если вдруг кому-то номер показался сложным, не переживайте, разберём все поэтапно, — произносит минхо, все еще пытаясь выровнять дыхание.    хенджин смотрит на сеть вен на руках. смотрит на футболку, облегающую грудные мышцы. смотрит на подрагивающий кадык, по которому стекают капли пота.    — особенно касается новичков.    хенджин смотрит в глаза напротив, и они смотрят в ответ.    хенджина тошнит.   он с ужасом понимает, что однажды неизбежно преклонит колено перед талантом ли минхо.   они начинают разбирать связки, и хван пытается отдаться танцу. пытается прочувствовать хореографию, пытается вложить эмоции и пытается видеть в минхо исключительно преподавателя. пытается отвлечься от всех деструктивных мыслей и заняться тем, что он так любит. он искренне пытается, но…   — хенджин, следи за ногами, ты бросаешь движение на полпути, — минхо смотрит на него в отражении, и его взгляд не выражает ничего – ни осуждения, ни недовольства – но хенджину хочется провалиться под землю. ему хочется уйти. хочется признать, что он ничерта не умеет, он не танцор, ему мешают яйца, но больше всего ему мешает ли минхо. вместо этого он лишь бормочет “понял” и повторяет движение вновь под пристальным взглядом юнхо, который одобрительно кивает. минхо на него уже не смотрит, помогая одной из девушек.    минхо задевает его чересчур часто. минхо говорит “хенджин, ты движешься слишком плавно там, где нужна резкость”. он говорит “ты не слышишь музыку”. он также говорит “выглядишь потерянным щенком, сосредоточься”. ли минхо хочется ударить, но ещё больше хочется ударить самого себя. он исправляет все ошибки и видит, как танец становится правильнее. но минхо не хвалит – лишь смотрит сосредоточенно за повторением и переключается на других. кажется, не испытывает никакого интереса. кажется, не испытывает совсем ничего, кроме абсолютной поглощенности работой.    то, что он отнял у хенджина.   хенджин выдыхается слишком быстро. минхо требует стопроцентной исполнительности, в своём подходе совсем не похож на юнхо, и хвану непривычно. минхо весь в танце и ждёт того же от других. хенджин хочет быть на равных, но ему это не светит даже в лучших раскладах, и он покорно склоняет голову перед очередным замечанием. он больше не злится – ему просто хочется исчезнуть.   — ты в порядке? не пойму, почему минхо так к тебе цепляется, — йеджи вылавливает его во время небольшого перерыва, когда хван жадно глотает воду из бутылки.    — да похуй, — выдыхает он, оторвавшись от горлышка. — если ему так хочется, пусть докапывается.    — не злись на него, он хочет как лучше.    хенджин не уверен, что кто-то из них по-настоящему знает, чего вообще хочет минхо.    йеджи мягко улыбается и треплет его по плечу. хенджин кивает и улыбается в ответ. весь университет долгое время был убежден, что они с йеджи – брат с сестрой, слишком уж были похожи, слишком оба любили танцы, даже их стиль порой перекликался. так они и сошлись – в попытках объяснить всем, что друг о друге они знают лишь имя, и кровной связью там и не пахло. он не мог назвать ее подругой – он слишком тяжело открывался людям – но вполне мог приятельницей. хенджин думает, что мог бы влюбиться в йеджи, будь с ним все в порядке. мог бы ходить с ней до дома после занятий, таскать ей милые бесполезные подарки, целовать в укромных уголках кампуса и познакомил бы с родителями. мог бы, будь с ним все в порядке.    “хван хенджин – грязный пидор”, – надпись красным перманентным маркером на двери кабинки школьного туалета.    но ничего с ним не было в порядке.    и эту мысль он лишь подтверждает, когда его взгляд неосознанно скользит йеджи за спину, туда, где сидит минхо в окружении нескольких человек.    это трогает неправильные струны его души – мелодия не строится и выходит больше какофонией. минхо, смеющийся в двух метрах от него, утыкаясь лбом в плечо юнхо. минхо как таковой. человек, которого никогда не должно было случаться.    раздражение, порождённое усталостью и бесконечными одергиваниями, растёт сорняками, в котором запутываются восхищение, зависть, желание – слово сильное, но лучше хенджин пока подобрать не смог. ему хочется, бесконечно хочется от минхо чего-то, что он не может облачить в слова. ему не нужно внимание и не нужно признание. он хочет то, чем минхо обладает. он хочет влезть ему в голову, в грудную клетку, вырвать сердце, украсть его, почувствовать хоть что-то. стать хоть чем-то. потому что минхо этим был.    невозможность это получить начинала трансформироваться в уродливую агрессию. не на минхо – на себя. агрессия хенджина никогда не была злобой. она была скорбью по тому, чем он был раньше и чем не смог стать.   — он сильно помог мне усовершенствоваться в свое время, — снова заговаривает йеджи, отследив его взгляд. — так что его советы не пустая болтовня.    — я знаю. мне нужно время привыкнуть, вот и все, — он улыбается ей мягко настолько, насколько только способен, и ее тут же зовёт рюджин, так что она оставляет его одного.    привыкнуть привыкнуть привыкнуть. бесконечно повторяемое другими и им самим слово.    переждать. перетерпеть. не перегрызть себе вены.    кажется, он действительно начинает принимать эту реальность.   хван приваливается к стене, прикрывая глаза, и ему наконец удаётся выровнять дыхание. усталость в теле ощущается приятной, и хенджин думает, что он искренне любит танцы. так же сильно, как ненавидит. и сколько бы он ни сжирал себя за свою неповоротливость, сколько бы ни получал замечаний, он все же по-настоящему жив, когда танцует.    его плеча аккуратно касаются, и, открывая глаза, хенджин ожидает увидеть перед собой феликса, но судьба редко была к нему благосклонна. перед ним снова стоит минхо, стоит могильной плитой и колоссом, выискивая что-то в его лице. хенджину едва удаётся не скривиться от того, как его сердце снов испуганно останавливается на мгновение. чужое касание прожигает его сквозь ткань футболки.   — порядок? — интересуется минхо.    — порядок, — кивает хенджин, взглядом указывая на руку минхо, которая все еще держала его плечо. ему хочется, чтобы такое ощутимое касание ощущаться перестало, чтобы жар чужой кожи исчез без следа. чтобы минхо исчез без следа.    ли усмехается, опуская глаза, и убирает руку. вблизи он выглядит еще прекраснее, чем издали, и это давит. подрагивающие длинные ресницы и раскрасневшиеся губы заставляют чувствовать тошноту. минхо и впрямь воплощал собой искусство – эту картину хотелось кинуть в шредер.    минхо был красивым. и это делало минхо еще более давящим и опасным для хенджина.    — у тебя ни выдержки, ни техники, ты знаешь? — произносит ли, складывая руки на груди и заглядывая ему в лицо. их разница в росте заставляет минхо смотреть на него снизу вверх, но ли все равно остается тем, кто управляет ситуацией. кто держит всю власть в своих руках.    хенджин кривится неприкрыто. знает ли он, что он плох? блять, конечно. мог бы, давно переломал бы себе руки и ноги, которые не держали и не держались.    — в курсе, — глухо отвечает он, хмурясь. минхо страшный, но ещё минхо ужасно раздражающий в этой своей идеальности, в этой своей потрясающей выдержке и потрясающей технике. имеет все права ему высказывать, но от этого фраза его задевает не меньше. каждым произнесенным с их первой встречи словом минхо оставляет в его сознании засечки, и хенджин не знает, что делать с этим.    — этому можно научиться.    — ты думаешь, чем я занимаюсь, когда практикуюсь в одиночестве по вечерам?    — повторяешь все те же ошибки, — пожимает плечами минхо. выражение его лица считать невозможно, и хенджин обессиленно сжимает зубы. ненавидит правоту минхо, но себя ненавидит еще больше. ему во всем этом так душно и тесно, что нет никаких сил. ему нужно, чтобы все это прекратилось.    — почему тебя вообще это волнует? — наконец выдыхает хенджин. выходит то ли зло, то ли устало. но именно так, как он ощущает себя в эту секунду. — я сразу сказал тебе, что у меня нет никакого таланта.    — как раз он у тебя и есть, хван хенджин, — каленым металлом по его остывшему сердцу. минхо произносит эти слова снова. — я не знаю, что это – талант, уникальное чувство танца, или просто твоя суть, но в тебе есть что-то, что требует выхода. у тебя есть содержание, которому не хватает формы.    хенджину кажется, что он эту пытку больше не выдержит. что вот-вот раскрошится под взглядом минхо, под его словами, которые он не должен произносить. ему не дышится и не думается, ему просто хочется распасться на куски. выбрать из них те, в которых нет воспоминаний о минхо.   о минхо, который почему-то говорит о нем так, словно в нем есть какая-то ценность.    это неправильно, дурно и глупо.    но прежде всего это попросту больно.    эта боль в него, кажется, вплавляется.    в нем дрожи больше, чем слов, которые он мог бы произнести, и они все из головы испаряются, оставляя лишь беспрестанное пожалуйста, прекрати это.    прекрати делать вид, что я заслуживаю этих слов.    — хенджин, — негромко зовет минхо, но хван на него больше не смотрит – только под ноги, туда, куда, кажется, он давно уже должен был свалиться. — позволь мне научить тебя.    минхо не говорит “я могу научить тебя”. или “хочешь, чтобы я научил тебя?”. или “можешь научиться у меня”.    минхо просит позволь мне, и от этого у хенджина корежит все внутренние механизмы.    минхо в нем, и без того едва функционирующем, ломает что-то безвозвратно.    — я не знаю, — на грани слышимости произносит хенджин. не знает больше ничего. и не может даже облачить все это в слова, но минхо это, кажется, и не нужно, потому что в следующую секунду он произносит:    — это мое искреннее желание. ты не будешь мне ничем обязан, я сам хочу этого.    — чего? — бормочет хенджин, по-прежнему не поднимая глаз.    — увидеть, каким удивительным танцором ты станешь.    хенджину хочется осесть прямо здесь и закрыть уши.    минхо говорит совершенно паршивые вещи, а хенджин слишком хорошо их слышит.    он закусывает губу, потому что кажется, что вот-вот совсем по-детски разревётся, хоть он вовсе и не умеет плакать. и слез в нем нет – только огромное смоляное пятно посреди груди, которое расползается все дальше.    — взглянешь на меня? — просит минхо негромко, и в шуме общения команды эту фразу едва слышно. но хенджин слышит, и чувство дежавю его душит. но это – хуже в разы, потому что хенджин так боится обнаружить в лице напротив усмешку.    увидеть очередное доказательство того, что в нем нет ничего, заслуживающего слов, минхо произнесённых.   он делает глубокий вдох, прежде чем позволить себе поднять глаза на минхо. прежде чем почувствовать, как осыпаются все баррикады, сдерживающие его в рамках разумного, потому что минхо смотрит на него почти мягко.    и это страшнее тысяч его усмешек.    — вот так, — едва заметно улыбается минхо. — просто подумай о том, что я сказал, хорошо? ты не должен давать мне ответ сейчас.    хенджин чувствует, как реальность утекает сквозь пальцы. как минхо безжалостно ее стирает каждым действием, каждым словом.    чужеродный. непонятный.    неправильный.    — хорошо, — кивает хенджин. хочет попытаться себя обратно собрать, но голова идёт кругом, и расплывающаяся на лице минхо улыбка эту карусель запускает лишь сильнее. — дай мне время.    — сколько угодно.    ему не хватит и вечности, чтобы минхо принять.    остаток тренировки проходит быстро и туманно. минхо поправляет его ещё несколько раз, но хенджин теряет контакт со своим телом так же, как с реальностью, и ли вскоре бросает попытки. рассеянность хенджина наверняка не ускользает от него, но хвана это мало заботит – набатом в голове по-прежнему гремят чужие слова. это все, о чем он может думать, прежде чем минхо отпускает их, тепло попрощавшись с командой и назначив дату следующей тренировки.    в гаме голосов и обсуждений того, насколько минхо потрясающий хореограф, он чувствует себя совершенно тонущим.    он не знает, кто мог бы подать ему руку.