tantalus

феликс ловит его на выходе из зала. за окнами – сумерки, перетекающие в поздний вечер, университет почти опустел, и голоса расходящихся по домам танцоров разлетаются по коридору приглушенным эхо. почти привычная атмосфера давит на хенджина. феликс вглядывается в его лицо, вряд ли выражающее что-то определённое, а затем мягко интересуется:    — о чем вы говорили с минхо?    хенджин морщится. он не знает, как много из деталей их разговора он готов выдать, чтобы не раскрыть при этом собственную слабость и собственный страх. феликс не знал ничего из того, что тревожило хенджина в самом существовании минхо, и хван предпочитал, чтобы так оно и оставалось.    ему было стыдно признаться даже себе, что в нем, мало способном на эмоции, минхо вызывал чересчур много. столько, сколько не должен вызывать человек, которого ты едва знаешь. сказать это другому – все равно что раздеться и сплясать с безумной улыбкой на лице. даже если это феликс.   — он предложил мне заниматься с ним, — выдыхает он, в конечном итоге сводя разговор к одному предложению, не отражающему ничего из режущих по нервам слов, которые давались минхо слишком просто, ему – рваной раной посреди груди.    — вау, — восторженно улыбается феликс. — тебе чертовски повезло. минхо проводит индивидуальные занятия у некоторых ребят по их просьбе, но я впервые слышу, чтобы он сам предложил это кому-то, — феликс останавливается посреди коридора, покрепче перехватывая спортивную сумку на плече и заглядывая ему в глаза. — он сказал ещё что-нибудь?    минхо сказал слишком много, и хенджин предпочёл бы стереть все это из памяти.    потому что это неприятно жгло под ребрами.    — ничего особенного, — он жмёт плечами и старается убедить в сказанном скорее самого себя, нежели феликса. — он думает, что из меня может что-то выйти.    хенджин думает, что такими темпами из него может выйти только душа.    — вот видишь, — фыркает феликс. — а ты его поносишь.    потому что это все, что хенджин умеет. собственная гнилая сущность минхо принимать отказывается, отторгает его, как чужеродный организм, который не гармонирует ни с одной из его частей.    минхо просто не вписывается в его координаты.    хотя хенджин не уверен, что у него, дрейфующего наугад и все чаще натыкающегося на скалы, вообще были какие-либо координаты.   ему ведь совсем не за что ненавидеть минхо. в минхо нет ничего, чем бы он это заслужил. личность минхо – яркая, и она хенджина цепляет. минхо красивый. и минхо, правда, совершенно потрясающий танцор и хореограф.    и все же смотреть на что-то, чем так отчаянно хочется быть, но быть невозможно, попросту разъедает его сущность. его кроет завистью, потряхивает от недосягаемости, и дело могло бы быть не в минхо, но оно в конечном итоге все же в нем.    — кстати, ребята все еще в студии, джисон приглашает нас, — произносит феликс, заглянув в телефон. — если ты не сильно спешишь, мы можем зайти к ним ненадолго. мне нужно спасти чанбина, пока они не решили там ночевать.    хенджин мнется. не то, чтобы он не хотел. просто жизнь вдруг становится чересчур густой, чересчур насыщенной, и иногда ему просто хочется продохнуть. остановиться и закрыться в собственной квартире, скрючиться и кричать, пока он не начнет задыхаться.    иногда хочется выцарапать из собственной головы мысли.    — джисон очень ждёт тебя, — добавляет феликс.    хенджин выдыхает, даже не пытаясь скрыть собственной усталости. у него ведь есть выбор, верно? выбор сказать нет.    у него ведь всегда был выбор.    но хенджин все равно кивает.    хенджин отчаянно боится потерять все то, что вдруг упало ему в руки, потерять чужой интерес, потому что прежде никогда его не знал. и если сохранить его значит распасться под его грузом, то он заплатит эту цену.        стоит феликсу только открыть дверь и пропустить хенджина вперед, как джисон в него всем телом почти впечатывается в нетерпеливом объятии. хенджин выдыхает со смешком ему в макушку, и хана от себя приходится отлеплять силой, потому что он бормочет сбивчивые мольбы спасти его из этого ада. за его спиной хенджин видит закатывающего глаза парня, которого феликс представляет, как чана, и его тёплой улыбкой, подчеркивающей ямочки, можно было бы затмить солнце. хенджин улыбается тоже – не выходит не – и кивает на предложение присесть.    студия ребят оказывается небольшой, но отлично оборудованной, частично из бюджета университета, частично из собственного кармана парней – это ему рассказывает чан, который заводит с ним беседу с особым энтузиазмом, которым хенджина сперва сшибает, затем – околдовывает, и он не замечает, как сам оказывается активно вовлечен в разговор. чан рассказывает еще что-то – о том, как нашел джисона, а следом чанбина, как он сам приехал еще подростком из австралии, как начал писать музыку. и хенджину это все правда – интересно. слушает, едва ли не открыв рот, и кристофер, конечно, удивительный тоже.   и все же это – чужеродно. быть с людьми, встречать их улыбки, их интерес. его словно выбрасывает из мороза в тепло, и это не приятным покалыванием через все тело и расслаблением, но волной неприятного, почти тревожащего жара.    но чан с энтузиазмом показывает ему оборудование, и джисон вертится вокруг него восторженно, потому что ему все-таки удалось прийти, и хенджин решает, что просто обязан дать этому шанс.   шанс, который никогда не дали ему.    — кристофер, отдай мне моего мужчину, — феликс дует губы, и он в объятиях чанбина с первых минут, что они вошли, и до сих пор. хенджин ощущает себя, словно в очень дурацкой романтической комедии, сидя рядом с ними и не зная, куда себя деть. вечный фоновый персонаж, больше даже фоновый шум, без которого фильм обошелся бы вполне. но за феликса он счастлив, так счастлив, как только может. феликс всю эту любовь заслужил как никто.    просто иногда смотреть на них все равно, что ковыряться в незаживающей ране собственной нелюбви.    — не отдам, — ухмыляется чан, откидываясь на стуле. — он должен мне еще три трека.    — побойся бога! — феликс картинно хватается за сердце. — куда тебе столько?   — вот и мы ему говорим, — подхватывает джисон, поднимая тон беседы еще выше.    — и это говорит человек, который будит меня в четыре утра, чтобы я послушал его очередную демку, — чан закатывает глаза, но его выдает мягкая улыбка.    — ты все равно ночами не спишь, какая тебе разница?    — ну раз я не сплю, то и ты потерпишь сегодня еще немного, — чан усмехается мягко, ловко уворачиваясь от летящей в него подушки, отправленной в него надувшимся джисоном.    — вообще-то не все женаты на работе, кристофер чан, — подключается чанбин.    — не заметил, чтобы вы вообще были на ком-либо женаты.    короткая шуточная перепалка, завязывающаяся между тремя и состоящая в обсуждении того, необходим ли человеку здоровый сон и того, что чанбин бы и рад жениться, да законы не позволяют, наполняет студию уютом. атмосферой, которую может создать лишь действительно спевшаяся группа людей.    хенджин не знаком с этим чувством. оно колет в районе солнечного сплетения.   в пустой попытке отвлечься от собственной жалкости, он осматривает аппаратуру, стойку для записи и понимает, что он едва ли не единственный в университете, кто, в сущности, ничего не знает о 3раче.    — а я могу послушать вашу музыку? — задумчиво выдаёт он, не ожидая даже, что его услышат, но слышат, и все трое, еще секунду назад обсуждающие сущую бессмыслицу на повышенных тонах замолкают и устремляют на него свои взгляды. хенджин видит, как у них загораются глаза и понимает, что он не может. он обязан.    — конечно, конечно, джисон, кажется, говорил, что ты не слышал ее раньше? — банчан тут же начинает суетиться, поворачиваясь на стуле к экрану ноутбука.    — включи ему runner’s high, — восторженно выдыхает джисон.    — нет, нет, включи don quixote, — перебивает чанбин.    — включи ему wow, — ухмыляется феликс, и хенджина против собственной воли пробивает на громкий смех от того, как синхронно трое оборачиваются на ликса, чтобы послать убийственный взгляд.    искренний смех ощущается непривычно.    но хорошо.    — чанбин, мы можем выгнать твоего бойфренда? — оскорбленно спрашивает чан.    — да разве же он мне бойфренд после такого? — так же драматично отзывается чанбин.    — теперь я хочу послушать wow, — отдышавшись, произносит хенджин. джисон картинно валится на спинку стула:    — доволен, феликс? что теперь о нас подумает хенджин?   — именно то, что о вас стоит думать, — довольно отзывается ликс, взвизгивая, когда чанбин начинает щекотать его.    странно.   тепло.   wow оказывается, в сущности, довольно цепляющей песней, но хенджин точно знает, что следующий месяц он посвятит тому, чтобы не позволить джисону забыть ее вступление. хан, будто читая его мысли, одними губами произносит “не смей”, и стоит хвану лишь произнести “чогие, нуна”, как в него тут же летит пустая бутылка воды, от которой он уклоняется, сгибаясь пополам от смеха, который подхватывает феликс. чанбин громко заявляет, что это не их, это в целом продукт чей-то больной подростковой фантазии, а чан прячет лицо в ладонях, но хван видит, как его спина сотрясается от смеха.    так вот, как бывает.    вот каково испытывать странную нежность.    остальные треки 3рачи хенджин слушает, приоткрыв рот, и становится ясно, почему вся школа гудит о каждом их релизе. если кто-то искусством и дышит, то это они. если на кого-то и смотреть восхищенно до щиплющих глаза звезд, то на них. и хенджин смотрит. джисон в ответ улыбается ему во весь рот, будто считывая невысказанные вслух эмоции. джисона очень хочется обнять, и хенджин тянет руку, чтобы растрепать чужие волосы умиленным жестом.    хван просит скинуть ему все треки, некоторые слушает по второму разу, и когда им привозят еду, он все еще продолжает просить показать еще что-то, вплоть до музыки, которая еще не закончена. к концу мини-концерта в тесной студии он объявляет себя самопровозглашенной главой фанклуба 3рачи, который, как выясняется, уже существует, и за место главного бороться в котором необходимо насмерть. джисон, чан и чанбин выглядят невероятно довольными собой, то и дело давая комментарии по поводу того, как создавались треки или какой в них вкладывался смысл.    за едой они обсуждают особенно полюбившиеся ему песни, хенджин рассказывает немного о себе и с удовольствием подмечает, что его слушают действительно внимательно, задавая наводящие вопросы. джисон гордо провозглашает, что вообще-то он первым заметил алмаз в лице хенджина, и теперь это его лучший друг и другим он его не отдаст. ликс и чанбин вопросительно вздергивают брови, парируя, что они знакомы намного дольше, но хан отказывается сдаваться. все трое начинают перепалку с выяснением того, кто имеет больше прав называться настоящим другом хвана.    — вау, за меня впервые в жизни дерутся, — усмехается хенджин, глядя, как джисон по-детски показывает язык оппонентам и обиженно скрещивает руки на груди, как только у него заканчиваются аргументы.   — я бы не обольщался, им только дай повод посраться, — смеётся чан.    — ауч.   — я шучу, — банчан улыбается и треплет его по плечу. — за тебя они, кажется, и правда готовы перестреляться.   хенджин криво усмехается, невольно ощупывая грудную клетку, где тепло и щекотно. где что-то, что рвется слететь с его губ нежными словами, которые он проглатывает, потому что все это ему кажется страшно наивным. не к месту.    они заканчивают с едой к восьми и понемногу затихают, потому что 3раче необходимо возвращаться к работе. чанбин утыкается в телефон, чтобы закончить текст, ликс, закинувший на него свои ноги, который старший автоматически начинает поглаживать, полностью отдается очередной книге. чан и джисон склоняются над ноутбуком, продолжая работать над музыкой, и хенджин предпочитает наблюдать за ними. в куче разноцветных дорожек для него нет никакого смысла, и он с трудом понимает, как из набора неясных и сомнительных звуков получается настолько стройная и въедчивая мелодия. порой он задаёт вопросы о том, что делают ребята, но старается не отвлекать их лишний раз, чтобы не досаждать и не мешать процессу. впрочем, банчан и хан, кажется, его интересу лишь рады и с жаром поясняют все, что он спрашивает, и даже больше. хенджин думает, что будь в сутках часов на десять побольше, он хотел бы узнать все о создании музыки. он хотел бы проводить время в студии с 3рачей, получать от них знания и, возможно, однажды написать свой трек.    хочет хочет хочет.    он только хочет, но никогда не действует. и продолжает стоять на месте, погрязая в нереализованных амбициях.    часы показывают без пяти девять, и хенджин понимает, что ему не хочется уходить. студия была теплым весенним днем, из которого возвращаться в холодную зимнюю ночь пустой квартиры, незаконченных проектов и вынужденного диалога с собой было неприятно вдвойне. хотелось еще так много спросить о музыке, хотелось пройтись с ребятами до дома, если, конечно, они здесь не ночуют, хотелось послушать еще немного бессмысленных споров. хотелось побыть в месте, которое хотя бы отдаленно напоминало дом.    но дом – не его, и мама учила не пользоваться чужим гостеприимством.    — мне пора, — он поднимается, закидывая на плечо сумку с формой. — спасибо за проведённое время и за музыку, она потрясающая, — хенджин улыбается, и все присутствующие вздёргивают головы.    — постой, ты куда? — хмурится джисон.    — мой автобус через пятнадцать минут, не хочу пропустить его, потому что следующий придется ждать еще полчаса.    — о каком автобусе речь? — хан откидывается на стуле, скрещивая руки на груди. — забудь, мы тебя добросим. дай нам 10 минут закончить кое-что, и пойдем все вместе.    — в этом нет необходимости, — хенджин качает головой, выставляя руки вперед в, кажется, защитном жесте.    защищаться от заботы – разве это не жалко?    — сядь и жди. нечего набивать себе цену, — цокает джисон, указывая на стул возле себя.    — серьезно, хенджин. у нас две машины, ты не доставишь никому неудобств. все лучше, чем топтаться в автобусе, — мягко добавляет чан.    — кроме того, у нас хотя бы есть повод выбраться отсюда раньше полуночи, — улыбается чанбин.    хенджин выдыхает.    странно. тепло.        обещанные десять минут растягиваются на двадцать, но его автобус уже в любом случае уехал, и у него нет выбора. не то, чтобы он хотел посетовать на ситуацию – лишние десять минут не в приевшейся крохотной студии ему скорее на пользу, чем во вред. десять минут не исправят ни его безбожного отставания от дедлайнов, ни его безвозвратно испорченного режима сна. тем не менее, когда все наконец накидывают куртки и гасят свет в студии, он испытывает легкое облегчение.    он пережил этот день.    и это было не так плохо, как он предполагал.    выходя на улицу, он втягивает носом прохладный осенний воздух, зябко кутаясь в куртку. ленивые реплики его товарищей глохнут, когда он накидывает капюшон, закрываясь скорее от мира, в который снова оказывается выброшен, чем от мороза.    иногда вечерние виды успокаивают его.    но иногда они вызывают особое чувство тревоги. вечерняя тревога, окрашенная оранжевым светом фонарей и обдуваемая осенним холодным ветром, не похожа ни на какую другую.    хенджин не понимает, почему что-то совершенно неправильное, искаженное и кривое собирается в груди, почему его вдруг потряхивает. он сжимает и разжимает кулаки, следуя за нитью общей беседы рассеянно, не способный уловить суть, кусает щеку изнутри и молится об одном – скорее оказаться дома.    хенджин не верит в силу интуиции. тревога – лишь тревога. он мало спит и мало ест, и, напротив, много думает. тревожиться ему попросту свойственно.    но то, во что верит или не верит хенджин не имеет значения.    потому что когда они приближаются к парковке, тревога лопается внутри, растекаясь по телу вязким ужасом.   мрачная фигура с небрежно накинутой на плечи кожаной курткой, вальяжно привалившаяся к автомобилю, цену которого хенджин боится даже представить, и так же вальяжно тянущая сигарету, вызывает у него изжогу. везде и сразу, его личное проклятие, шастающий по пятам мятежный дух.   он не ожидает увидеть минхо.    минхо разносит очередные его ожидания в щепки.    минхо оборачивается на звук их шагов, отталкиваясь от машины. выходит неестественно плавно.    даже когда минхо просто живет, он все равно словно танцует. словно танцует каждую секунду жизни.    пляшет на нервах хенджина. хенджин кусает губу. мороз кусает его озябшие пальцы, которые подрагивают неконтролируемо.    — вы можете хотя бы иногда не копошиться? я устал ждать, — выдыхает минхо, делая два шага им навстречу, останавливаясь в свете фонаря, горящего за ним полной луной. именно в этом свете глаза минхо становятся различимы, именно в этом свете хенджин видит, как взгляд минхо выцепляет из компании его, он видит, как его губы складываются в тихое “о”. — хенджин тоже с вами, — удивленно произносит ли.    скользящий по нему взгляд заставляет на коже расти розы шипами наружу, и хенджин врастает в асфальт, почти шипя от вязкого раздражения и страха, не в силах ни пошевелиться, ни вдохнуть. исправно бессильный под взглядом прищуренных карих глаз. исправно лишенный возможности сделать хоть что-то, только плавящийся токсичным пластиком.   и он единственный, кто этим травится.    — хенджин теперь часто будет с нами, — буднично произносит джисон, проходя мимо хенджина, и этой фразы, повисшей в воздухе и повесившей в нем паузу, достаточно, чтобы продохнуть и вспомнить, что мир продолжает вертеться. и отнюдь не вокруг минхо, хотя верится в это все сложнее.    минхо переводит внимание на джисона, но выражение его лица нечитаемо.    хенджину было бы проще, найдись на нем неприязнь или разочарование.    ему было бы в тысячу раз тяжелее, встреться в нем радость.    но минхо к информации равнодушен, он лишь тушит окурок о подошву обуви – и как жест почти глупо дерзкий может выглядеть так блядски элегантно? – очевидно, мало заботясь о потенциальной порче имущества, а затем снова поднимает глаза на джисона.    — полезай в машину, я хочу скорее оказаться дома.    джисон отрицательно качает головой.    — сперва отправим остальных.    — думаешь, мы потеряемся где-то по дороге до машины чана? — шутливо интересуется феликс.    — с твоим топографическим кретинизмом нет границ безумия, — улыбается чанбин, уворачиваясь от щипка феликса с тихим смехом.    хенджин в чужой спевшейся до почти семейного компании ощущает себя вдруг не в своей тарелке. так, словно не он полчаса назад в студии млел от чувства принадлежности, от наивных сравнений с домом. минхо царапает его периферийное зрение. и во всем этом ему чуждо.    вписаться – хочется. и вписаться при этом – не можно.    кто-то просто рожден лишним. и хенджин уверен, что это про него. про вечно чужеродный элемент в любой выверенной системе. куда ни прислони этот пазл, не подойдёт все равно.    он – заводской брак.    — ты чего встрял? — обращается к нему джисон. — садись,  минхо добросит тебя.    странно, что в проникающем под куртку морозе может стать еще холоднее. хенджин не знал, что так бывает.    но теперь он стоит ледяным мальчиком на тонущей в оранжевом парковке, и ему не хочется собирать из осколков слово “вечность”, потому что он больше всего боится, что в этой вечности за ним все так же будет следовать минхо.    минхо, вопросительно изгибающий бровь.    хенджина тащит по четырем сторонам света, но больше всего на север. хочется исчезнуть.    — не слишком ли ты нагло распоряжаешься моей машиной и моим временем, хан джисон? — холодные нотки в его голосе острыми сосульками бьются о ледяную корку, покрывающую хенджина – это жутко больше, чем больно.    — от тебя не убудет, — хан закатывает глаза, и между ним и минхо расстояние в один шаг. между ними разряженный морозный воздух, и хенджину не хочется, чтобы это все было о нем.    — я сам доберусь, — произносит он тихо, почти сломленно, не по-человечески даже – слишком жалко.    но его все же слышат – джисон оглядывается через плечо, минхо – выглядывает из-за него, окидывая его взглядом с головы до ног.    — не дури, — хмурится хан. — минхо просто говнится.   взгляд минхо, безразличный больше, чем раздраженный, замирает на его лице на несколько секунд, в которые хенджин дрожит всем телом – и нет сил разбираться, от холода ли или ужаса – а затем минхо шумно выдыхает – хенджина обдает морозным ветром.    — полезайте резче, холодно пиздец.    он разворачивается, бросая короткое прощание остальным напоследок, исчезая в салоне машины, но оставляя за собой ощутимый тяжеловесный отпечаток на теле вечера. или всего лишь – на сердце хенджина. сложно делить такие вещи, когда не удается даже отделить себя от тревожной тошноты и неконтролируемой дрожи.    джисон разворачивается к нему нетерпеливо, и хенджин к машине идет на едва гнущихся ногах. на джисона хочется выругаться, еще больше хочется попросту сбежать или разреветься. у машины он на секунду останавливается, чтобы помахать на прощание троим оставшимся, и даже их теплых улыбок недостаточно, чтобы покрывающий его внутренности лед тронулся хоть немного.    закрывающаяся за ним дверь машины ощущается захлопнувшимся капканом.    хенджин заперт.        что это, блять, было?    хенджин не может сказать точно, в какой момент своей жизни он укрепился в мысли, что любой благородный порыв – будь то забота или ласка, похвала или любовь – должен быть сперва заслужен. ничего не случается просто так – все хорошее достается достойным, и он таковым не был никогда.    он пытается. он старательно выполняет домашнюю работу, чтобы получить высший балл – учительница придирается к мелким помаркам и почерку. он бежит быстрее всех на соревнованиях по бегу – у финишной линии его обходит соперник, и отец недовольно поджимает губы, глядя на серебряную медаль, и ничего не говорит. он пытается быть хорошим другом, внимательно слушать, поддерживать и быть открытым – через два месяца он узнает, что его скорее терпят, чем искренне стремятся общаться.    в какой-то момент хенджин принимает тот факт, что у него просто не выходит, и перестает ждать от мира того, что этот мир не может ему дать.    он ступает через порог погруженной во мрак и тишину квартиры, нашаривает выключатель и запирает за собой дверь, откладывая ключи на тумбочку у входа. возможно, стоит завести собаку. образ кками невольно всплывает перед глазами, оседая чувством тоски. им пропитана вся его квартира. им пропитан хенджин.    он снимает обувь, а затем сползает вниз прямо у двери, с тихим стоном пряча лицо в ладонях. правый карман куртки неприятно тяготит пластиковая упаковка с сендвичем, левый – пакет сока. сердце хенджина тяготит все это.    ли минхо.    театр абсурда. в этом всем – нет смысла. ему это снится.    это все, о чем может думать хенджин в теплом кожаном салоне автомобиля, бесшумно рассекающем постепенно пустеющие вечерние улицы. машина минхо именно такая, какую можно было бы представить, зная о ли все то, что известно ему – чистая, выхолощенная, дорогая, но не вычурная, полная технологий, упрощающих жизнь. два стакана из-под кофе в подставке – вряд ли оба принадлежат минхо – кошелек и телефон в углублении между передними сидениями и документы в кармане сидения перед хенджином. и больше ничего. ничего лишнего, ничего, что могло бы сказать что-то о личности хозяина.    кроме запаха. в салоне воняет минхо. его духами, которые кутают хенджина в тревожную тошноту, он вот-вот задохнется – вероятно в рвущих его на кривые куски чувствах – и прикрывает нижнюю часть лица ладонью, в жалкой попытке то ли хоть немного скрыться от запаха, то ли подавить неприятные позывы.    он весь окружен безумием, окружен минхо, и его сознание мечется в клетке в паническом желании спастись. хенджин слабо осознает реальность, потому что ничего из происходящего реальным не ощущается. чья-то больная выдумка. негромкий разговор минхо и джисона доносится до него словно из-под толщи воды, и он даже не пытается уловить сути, все бесполезно – в голове только шум собственного сердцебиения.    он даже не сразу слышит, что к нему обращаются. к моменту, когда к нему возвращается слух, в голосе минхо отчетливо различимо раздражение.    — хенджин, тебя зову, — он поднимает глаза, чтобы встретиться со взглядом минхо в зеркале заднего вида. и ли вроде не медуза горгона, но в хенджине все разом застывает, чтобы через секунду завертеться с новой силой. минхо, убедившись, что достучался до хенджина, возвращает внимание на дорогу. — сначала забросим джисона, до него ближе.    и чтобы замереть снова. хенджин пропускает вдох, а затем начинает дышать быстрее, словно в попытке восполнить потерю.    джисон не просто загнал его в клетку со зверем – он собирается оставить его с ним наедине.    ужас, поднимающийся в нем от одной мысли о том, что ему предстоит оказаться один на один с минхо в замкнутом крохотном пространстве, перекрывает и гасит любые другие эмоции, даже страх показаться глупым или наглым, и движимый именно этим ужасом, хенджин, не успев, не имея даже возможности оценить свои действия, сдавленно произносит:    — я хотел бы как можно скорее оказаться дома.    в тишине машины – почему не играет хотя бы музыка? – усмешка минхо слышна кристально четко. она режет разорвавшимся тросом по хенджину.    — как и всем нам. придется потерпеть.    у хенджина вся жизнь теперь – попытка перетерпеть минхо. и выходит дурно – об этом кричит его бешеный пульс и необходимость кусать изнутри щеку, отсчитывая вдохи и выдохи.    вечерний город за окнами плывет смазанными цветными пятнами, таким же смазанным пятном плывет разговор минхо и джисона о прошедшем дне – о подготовке к конкурсу, лекциях, однокурсниках. хенджин цепляет лишь его отрывки, пустым взглядом пялясь на пролетающие вывески на зданиях. ему чуть легче – если желание открыть дверь на полном ходу лишь бы выбраться из проклятой машины можно считать за “легче”.    он просто отсчитывает минуты и мелькающие улицы до собственной смерти.    потому что быть наедине с минхо – это не жизнь.    до дома джисона они добираются за двадцать минут, пролетающие куда быстрее, чем хенджину бы хотелось. перед смертью не надышишься – так говорят – но тогда почему он дышит так загнанно и жадно?    минхо останавливает машину у жилого комплекса – хороший район, недавно построенные дома, детская и спортивная площадка во дворе, магазины в шаговой доступности. хенджин только сейчас понимает, что никогда не задумывался о том, где живет джисон. если в минхо о достатке кричало все – кому-то не нужно даже стараться, чтобы выглядеть дорого – то джисон на выходца из семьи с доходом сильно выше среднего не особо походил. но место его жительства свидетельствовало об обратном, и они обязательно поговорят об этом однажды, но точно не сейчас – сейчас джисон отщелкивает ремень безопасности и цепляет свой рюкзак, нажимая на ручку двери.    — увидимся завтра, — произносит он минхо, а затем оборачивается к хенджину, широко улыбаясь и протягивая руку, чтобы слегка взъерошить его волосы. — и с тобой тоже. не веселитесь тут слишком без меня, — бросает напоследок, прежде чем вылезти из машины, захлопнув за собой дверь.    хенджин невольно жмурится, словно готовясь к удару.    веселиться они не станут точно.    несколько секунд он так и сидит – прикрыв глаза, в давящем изнутри смазанном предчувствии чего-то, не имеющего четких очертаний и названия. только красную мигающую надпись “опасность”.    проходит еще несколько мгновений, но ничего не происходит. машина так и стоит на месте, и хенджин вынужден открыть глаза. минхо наблюдает за ним в зеркало нечитаемым взглядом, под которым хенджин весь сжимается и горбится в нелепом желании спрятаться, словно есть куда. минхо тихо вздыхает, а затем тянется за пачкой сигарет в кармане, открывая окно автомобиля.    в по-прежнему безмолвном салоне щелкает зажигалка.    минхо курит молча, высунув руку наружу и туда же выпуская дым. стряхивает пепел аккуратным постукиванием, вглядываясь куда-то в глубину улицы.    — пересаживайся вперед, — вдруг произносит он негромко, не оборачиваясь. до хенджина, чей взгляд прикован к чужому затылку, даже не сразу доходит, что обращаются к нему. что больше и не к кому. — меня нервирует, когда кто-то на заднем.    блять.    он мог бы попытаться поспорить с минхо, но темная фигура в водительском кресле, шумно выдыхающая дым, вся пронизана такой усталостью, что у хенджина в конце концов просыпается совесть. минхо и без того делает больше, чем должен. даже если вынужден делать это по просьбе джисона. хенджин может по крайней мере не усложнять сложившуюся ситуацию, которой явно не рады они оба.    он выдыхает нервно, нажимая на ручку двери и послушно пересаживаясь вперед.    от такого близкого нахождения с минхо ему дурно, кажется, что весь воздух между ними дребезжит, идет волнами, которые расходятся по его телу тягучим волнением. он не знает, куда себя деть, пряча руки в карманы и вперив взгляд в вид за лобовым стеклом. минхо выходит из машины, не запирая дверь, чтобы выкинуть окурок в ближайшую мусорку, а затем возвращается, устало опускаясь в кресло.    — пристегнись, — командует негромко.    хенджин щелкает ремнем безопасности, который плохо слушается в подрагивающих руках. минхо заводит машину. поездка обещает быть долгой.    минхо уточняет у него адрес, вбивая его в навигатор. еще двадцать минут. хенджин нервно выдыхает. продержаться в клетке со зверем еще двадцать минут. всего двадцать минут, и он откажется в безопасности.    машина аккуратно трогается с места.    — включить музыку? — интересуется минхо, когда они выезжают со двора. хенджин кивает безмолвно.    минхо, оставив на руле одну руку, второй открывает спотифай, не глядя запуская плейлист и немного прибавляя звук. по пропахшему сигаретным дымом и парфюмом ли салону растекается мелодия, оседая у хенджина внизу живота узлом тревоги.   

billie eilish – bittersuite

  некоторое время они едут молча. хенджин старается игнорировать существование минхо, и тот, кажется, отвечает ему тем же. хенджин ловит его профиль боковым зрением, стараясь контролировать тело – не дышать слишком шумно, не громыхать сердцем. не выдавать себя с головой.    минхо красивый. его руки расчерчены сетью вен, кисть украшена тонким серебряным браслетом, и пальцы сжимают руль уверенно, со знанием дела. хенджин всегда находил людей за рулем привлекательными, но минхо вести машину как-то особенно к лицу. пролетающие за окнами фонари подсвечивают желтым его ровный и спокойный профиль, пляшут на кончике прямого носа, царапают острые скулы, сверкают на кожаной куртке. грудь вздымается ровно – не в пример тревожно задыхающемуся хенджину. он обнаруживает себя откровенно пялящимся, когда минхо вдруг произносит:    — джисон в тебе души не чает.    хенджин испуганно дергается, пропуская вдох и стыдливо отворачиваясь к окну, точно зная, что от минхо не ускользнул его взгляд. пытается успокоить себя, тихо отвечая:    — это взаимно.    джисона нельзя не любить. он, кажется, хочет обнять собой весь мир, пронзительно искренний и звонкий. наивный и добрый, и своей же наивностью и добротой поставивший хенджина в настолько ужасное положение. и смысла злиться нет – джисон ведь правда хотел, как лучше.    но хенджину только хуже с каждой проходящей секундой. внутри все идет большим трещащим расколом, через расщелины которого хлещет предчувствие надвигающейся смутной катастрофы.    — он теперь от тебя так просто не отвяжется, — снова подает голос минхо.    — я не против.    минхо неопределенно хмыкает, опуская глаза на карту города на экране.   — заедем на заправку ненадолго? она по пути.    хенджин кивает, снова отворачиваясь к окну и упираясь подбородком в ладонь. уже нет никакой разницы, минутой больше, минутой меньше – дышать полной грудью он сможет уже только дома. хотя ему все чаще кажется, что с тех пор, как появился минхо, он ни разу не дышал свободно.    через пару минут они сворачивают на освещенную белым светом парковку, останавливаясь у одной из колонок. пока минхо заправляет машину и удаляется в помещение, чтобы оплатить бензин, хенджин бездумно открывает инстаграм. феликс пишет ему, что добрался до дома, и хенджин лайкает сообщение, интересуясь, остался ли чанбин у него. пролистывает ленту, выцепляя взглядом несколько постов знакомых, и заходит в уведомления, чтобы обнаружить нового подписчика, которым оказывается чан. невольно улыбаясь, хенджин подписывается в ответ, пробегаясь глазами по профилю. у криса красивая страница, а на ней все знакомые лица – то тут, то там 3рача за работой или в неформальной обстановке. странно. все еще странно, что каким-то образом он оказался втянут в эту удивительную жизнь, что всегда была где-то рядом, но никогда не соприкасалась с его. теперь же он пусть не совсем часть, но свидетель. разве он заслужил?    и как это вообще произошло?    хенджин вздрагивает всем телом, вырванный из собственных мыслей, когда дверь с водительской стороны открывается, и минхо возвращается в машину. с корнем выдергивая его из ощущения безопасности, которое на секунду дало воспоминание о новых знакомствах.    минхо поворачивает ключ, позволяя салону снова наполниться музыкой, а затем хенджин чувствует, как что-то опускается ему на колени. он инстинктивно переводит взгляд вниз, а затем – глупо пялится на сендвич и сок. моргает несколько раз, пытаясь осознать суть лежащих перед ним объектов, но голова пустеет стремительно. еда на его коленях кажется какой-то глупой шуткой. чем-то крайне неподходящим всей ситуации, бельмом на глазу. минхо не нашел, куда еще сложить свой ужин? минхо хочет его отравить?    хенджин на предметы может только смотреть, не в силах соединить ускользающие мысли между собой. от каждого последующего возможного варианта в груди только неприятнее горит.    — подумал, что ты мог проголодаться, — словно заметив его замешательство, говорит минхо, трогаясь с места и проверяя, нет ли сзади машин.    так, будто не произошло вообще ничего необычного. будто покупать еду для хенджина – привычное дело.    сердце в груди хенджина ухает, когда он поднимает взгляд на минхо.    ничего не понятно.    только больно.    он все еще смотрит на минхо, когда они возвращаются на дорогу, которую показывает навигатор. смотреть на минхо тревожно, но не смотреть нельзя. нельзя не цепляться панически пальцами за пластиковую упаковку в попытке сохранить хоть какую-то связь со стремительно распадающейся реальностью.   да что, блять, это такое?    — господи, ты сейчас от напряжения развалишься, — усмехается минхо, не отрываясь от дороги. — это просто еда, хенджин.    не просто. вообще нихуя не просто.    тяжело так, будто на грудь складывают бетонные плиты. или будто ими же бьют по затылку, и у хенджина совсем не фигурально начинает болеть голова.    ли минхо выворачивает его вселенную наизнанку, вытряхивая из него наружу все разумное и человеческое. оставляя только колотящееся сердце и безумные попытки выцарапать путь к знакомому и ясному. потому что этот мир ему не знаком. потому что что-то, похожее на заботу, заботу, выброшенную вот так просто, от человека, который ее проявлять не должен, хенджину непривычно настолько, что он теряется, растасканный чувствами по горизонту событий.    он просто хочет домой.    и меньше всего он хочет испытывать то, что ли минхо заставляет его чувствовать прямо сейчас. чувствовать каждый ебаный раз.    минхо тихо вздыхает, так и не дождавшись ответа. нервно зачесывает волосы – интересно, они такие же мягкие наощупь, как на вид? – назад ладонью и смотрит на хенджина. эмоции в его взгляде считать трудно – чем-то похоже на тоску, но предполагать ее хенджину кажется глупым. измотанность подходит больше.    — почему ты меня так боишься?    хенджин обмирает, а затем непроизвольно облизывает пересохшие губы. напуганный внезапно попадающим в цель чужим вопросом, будто видимый насквозь до самого нутра, бормочет в неясной попытке защититься:   — я не…   — хенджин, — устало перебивает его минхо. — я не в настроении играть в игры.    повисающая в воздухе пауза обвивается вокруг шеи хенджина петлей, в которой в свою очередь повисает он. дышать в такой ситуации невозможно, и хотя минхо давно отвернулся, его взгляд продолжает гореть на хенджине тавро.    он ищет ответ на вопрос, который минхо задаёт.    блять, он ищет его все эти дни. вот только:    — я хуй знает, — честно признается хенджин на выдохе.    его страх иррационален, но ничего не иррационально настолько же, насколько само появление минхо в его жизни. некоторые вещи просто не должны случаться, и их факту противится само нутро хенджина.   минхо тихо усмехается.    — какие некрасивые слова слетают с таких красивых губ, — хенджин морщится – редкий откровенно дешевый флирт минхо заставляет его чувствовать себя неправильно. ему не смешно – скорее неприятно.    с оживленной дороги они сворачивают в спальные районы, уличная иллюминация становится приглушеннее, тревога хенджина – только ярче.   — хенджин, — спустя небольшую паузу снова начинает минхо, — ты мне нравишься. кроме того, мы в одной команде, а теперь у нас еще и общие друзья. я не хочу, чтобы между нами было напряжение. и меня угнетает наблюдать, как ты сжимаешься каждый раз при виде меня, будто я тебя атаковать собираюсь, — минхо на секунду отрывает взгляд от дороги, чтобы перевести его на замершего хенджина. в его глазах усталость мешается с попыткой дружелюбности. — скажи мне, если я сделал что-то не так. или если я могу сделать что-то, чтобы стало так.    забавно.    забавно, когда разросшаяся и пустившая метастазы опухоль спрашивает тебя, как она может облегчить твои муки.    такое только вырезать с корнем, разве нет?    хенджину бы засмеяться. но почему-то пиздец несмешно. вместо этого вдруг хочется разреветься. от всего, что минхо говорит. от того, что минхо и правда недостижимо идеален.   не отталкивает хенджина, не грубит. пытается понять. ранит точно в цель – она, судя по всему, выцарапана у него посреди груди.    разве так вообще бывает? разве он вообще понимания заслуживает, он, трус и обуза?    разве он заслуживает хотя бы толики того внимания, которое минхо сейчас отдаёт ему безраздельно?    разве ему вообще положено находиться так близко к кому-то, настолько совершенному во всем, от лица до манер?    зачем минхо делает это?     зачем минхо делает ему больно?    ему тяжело. он устал. минхо зачем-то тихий и понимающий, и это ранит больше любой возможной мерзости, которую он мог бы сказать хенджину. которую хенджин заслужил.    сердце качает не кровь – парализующий яд, перекрывающий дыхание и разливающий по всему телу боль.    — я не знаю, — повторяет он, словно заевшая пластинка.    потому что не знает. вообще ничего.    не знает. не понимает.    ему душно. минхо наступает ему на горло.    ему больно. минхо давит на него изнутри черепной коробки.    минхо, что хмурится, тихо вздыхая. будто понимая, что бьется в глухую стену. будто понимая, что он не может никак изменить ситуацию, потому что для этого нужно изменить хенджина.    а хенджин слишком глубоко сросся со своими дурными чертами.    хенджин всего этого не хочет. почти готов умолять минхо остановиться.    — тебе лучше это узнать, хенджин. так не может продолжаться.   хенджин молчит несколько секунд, а затем смеется. смеется страшно поломано. минхо на это никак не реагирует, и это еще хуже.    неужели минхо не понимает, что просит невозможного? если бы хенджин мог, он бы вывалил содержимое головы прямо перед минхо, рассыпал, раскидал, разворошил – на, сам ищи ответы, умник.    он живет в клетке собственного сознания годами, и он устал от этого больше, чем когда-либо смогут окружающие, и он не может выбраться по просьбе другого человека.    он может попытаться – но не больше. попытаться, точно зная, что любое его действие обречено на провал.    хенджин уже проходил через это. хенджин знает, какая он паршивка, и бешеную собаку не перевоспитать – только усыпить и закопать поглубже на заднем дворе.    и все же –  минхо делает усилие. он может попытаться сделать его тоже. только попытаться.    хенджин кусает губу, нервно щелкая пальцами. всего этого так разом не объяснишь, и прежде всего объяснять это не хочется – уж точно не минхо – и он пытается подобрать слова, которые дали бы ли хотя бы какое-то успокоение. до тех пор, пока хенджин не разрушит все снова.    — проблема не в тебе, — подает он голос. — а значит, ты не можешь сделать ничего. мне просто нужно к тебе привыкнуть.    минхо понятливо кивает, ослабляя хватку на руле и слегка соскальзывая одной ладонью ниже по нему. хенджин видит, как следом расслабляется и его лицо.     — времени у нас полно. постараюсь мелькать перед тобой чаще, чтобы ты быстрее свыкся.    — это необязательно.    — будто у тебя есть выбор, — негромко отзывается минхо. а затем впервые за всю поездку улыбается.    до дома они доезжают в тишине. кажется, оба просто истощенные прошедшим днем, хенджин ко всему прочему истощенный борьбой с самим собой.    но ему неожиданно легче. он не может объяснить сам – но дышится чуть ровнее. возможно, все дело в том, как стремительно сокращается оставшееся время до безопасного места, которое не имеет ничего общего с минхо и в которое он точно не сможет просочиться.    завидев знакомый двор, хенджин выдыхает облегченно, отстегивая ремень безопасности еще до того, как минхо успевает припарковаться у его дома, готовый вылететь из машины при первой же возможности. но прежде:    — спасибо, что довез, — прежде нужно соблюсти все формальности. — и прости, что тебе пришлось это делать.    — не стоит извиняться, — минхо слегка улыбается, — мне не сложно.    сложно – минхо выглядит так, будто от него осталось мало человека. и все равно до последнего вежлив и мягок, и хенджин правда хочет знать, откуда он берет на это силы.    — обещаю не злоупотреблять твоей галантностью.    — обещаю не давать тебе даже возможности, — негромко смеется минхо, откидываясь в кресле и глядя на него сверху вниз. — доброй ночи, хван хенджин.    — доброй ночи.