tantalus

к хорошему привыкаешь быстро. но все почему-то упускают из вида тот факт, что к плохому привыкаешь тоже, и, как ни парадоксально, зачастую привязываешься куда сильнее, чем к хорошему.    таким обнаруживает себя хенджин. сросшимся со своей самой дурной привычкой и в конечном итоге ее лелеящим. сросшимся с бесконечными мыслями о минхо. ищущим его глазами в коридорах, с ухающим сердцем каждый раз, когда видит в инстаграме знакомую до боли аватарку в ряду сторис, жадно впитывающим каждое обновление, внимательно вслушивающимся в каждый разговор, в котором всплывает заевшее имя, пересматривающим видео с выступлений его команды.    он ненавидит себя за это. он хотел бы выцарапать минхо из головы, стереть лезвием и ластиком со страниц памяти, вычеркнуть из жизни. вместо этого он отчаянно цепляется за каждую крупицу присутствия минхо. копошится в этой ране, не позволяя ей зажить, только углубляя уродливое кровавое месиво.    он боится минхо – и тянется к нему, как тянутся к огню. опаляя ресницы и брови, обжигая пальцы, но неизбежно клонясь все ниже.    что-то меняется. он чувствует это в пыльном воздухе, в шуме коридоров и в самом себе. что-то тронулось. и это необратимо. минхо не забывает о своей угрозе (которую, впрочем, вряд ли предполагал угрозой). он появляется перед хенджином чаще, чем требуется. чаще, чем хенджину бы хотелось.    в пятницу минхо находит его перед корпусом, склонившимся над книгой по истории живописи. подкрадывается тихо и незаметно, как кошка – дымчатая и явно уличная – и хенджин дергается испуганно, когда минхо опускается напротив него на корточки с чеширской улыбкой. с уложенными волосами, в безразмерной толстовке. с зажатой между пальцами карточкой, в которой хенджин узнает свой студенческий, который искал все утро.    — кажется, ты вчера обронил это в моей машине, — минхо услужливо протягивает ему карту, склонив голову к плечу.    — а я обыскался, — сдавленно бормочет хенджин, аккуратно вытягивая студенческий из чужих рук. минхо не выпускает его – ухмыляется, когда хенджин тянет карточку на себя чуть требовательнее, и они играют в эту глупую игру несколько секунд, пока ли наконец не ослабляет хватку.    хенджин смотрит на него хмуро, и ему совсем не смешно. ему скорее как-то тошно и страшно волнительно. минхо выглядит мягко и самодовольно, и хенджин не знает, как две эти грани могут так гармонично соседствовать в одном человеке, но под весом этой разницы ему дышится неровно. он чувствует сосущую дыру посреди груди, которая питается взглядами минхо, один из которых он посылает ему сейчас – внимательный, темный. лезущий глубже, чем положено приличному человеку.    под такими взглядами рушатся города и складывают оружия армии.    но хенджин перед минхо и так разрушен и безоружен.    чего тебе еще?    — ты всегда такой? — спрашивает минхо спустя мгновения.    хенджин ловит дежавю. столовая. минхо на корточках. темный цепкий взгляд, ворошащий все внутри и оставляющий за собой пепелище. он закусывает губу, шумно выдыхая через нос.    вопросы минхо всегда отдают горечью. хочется плеваться и не пробовать больше никогда.    — любопытный ? — с легкой усмешкой спрашивает он.    ему никогда не хватает сил просто не поддаваться. просто сделать вид, что не слышал. просто ответить “да”, просто попросить минхо съебаться.    минхо, кажется, сцену в столовой вспоминает тоже. моргает несколько раз, а затем тихо смеется. смех его шелестит, осенние листья под его ногами шелестят тоже. хенджин смотрит, как одно из них, падая с дерева, плавно пикирует минхо на волосы.   — это тоже, да. но такой ты и правда всегда – это я уже выяснил.    хенджин ведет плечом, закрывая книгу, потому что минхо, кажется, уходить не планирует. сердце в груди не стучит даже – дребезжит.    ли минхо сейчас – весь перед ним. и все его безраздельное внимание только хенджину. минхо смеется ему, минхо говорит что-то, что, кажется, комплимент, и хенджин не знает, куда себя деть, он прячет руки в карманы куртки, но себя не спрячешь, а он весь – хрустальный звон и стеклянная дрожь.    он весь – очень сильно – впечатан в минхо. не оторваться. минхо своего взгляда от него не отрывает тоже.    — тогда о чем ты? какой я?    минхо хмурится, словно забыл, о чем вообще идет речь. он скользит взглядом по лицу хенджина – от правого глаза к левому, к родинке под глазом – это хенджин особенно научился замечать в чужих взглядах – к кончику носа, к губам – задерживается на лишнюю секунду, и хенджин их поджимает в какой-то инстинктивной попытке спрятать – оттуда снова к глазам.    минхо молчит несколько секунд, а затем на хенджина рушится тяжеловесное:    — словно погребенный под обломками чего-то.    хенджин пугается собственного испуга. пугается замершего на мгновение сердца, которое теперь слышится в ушах, слышится повсюду, и весь он – только сердце. пугается минхо, который смотрит смотрит смотрит. не так даже. который видит .    ли минхо видит его на чертов блять сквозь.    хенджин стискивает зубы, пытаясь вернуть себе себя, и они только чудом не стучат друг о друга. он выдыхает резко, нервно, и так же резко отворачивается, разрывая любой зрительный контакт, запихивая книгу в сумку.    — что за бред, — только и бормочет он.    минхо усмехается – хенджин ловит это боковым зрением. это не усмешка победителя. минхо выглядит скорее странно… уязвленным . хенджин ловит эту мысль, она не нравится ему, и он от нее отмахивается, закидывая сумку на плечо. он поднимается на ноги, но минхо все так же остается сидеть, глядя на него снизу вверх.    только сейчас хенджин понимает, насколько же минхо в сущности маленький. воплощенное божество по определению больше любого человека, оно – атлант и великан, и таким минхо всегда видится хенджину – выше на тысячи голов, недостижимая вершина, непокоримый пьедестал.    но минхо ведь в конце концов всего лишь человек . ниже хенджина на несколько сантиметров. худее чанбина на несколько килограмм. вообще-то очень и очень крошечный , когда сидит на сырой земле в худи, в котором почти тонет, когда смотрит на него отчего-то – отчего? – по-дурацки грустно.    хенджину кажется, что то, что в нем ломается в эту секунду, ломается не с треском, но с ревом. он знает, что лицо его искажается, что кончики губ ползут вниз, а брови собираются у переносицы. то ли жалость, то ли просьба. он смотрит на минхо, и его давит неясным желанием. неясной потребностью.    минхо перемены эти, конечно, замечает. он негромко спрашивает:    — я обидел тебя?    хенджин вздыхает.    — нет.    ты разглядел меня. это хуже.    — я сказал, не подумав, хенджин. прости, если это…    — ты угадал, — неожиданно для себя коротко бросает хенджин.    неожиданно для минхо тоже – тот быстро моргает растерянно, и от того, как невинно он выглядит в этот момент, хочется выть. хочется чего-то, и оно почти уродливо.    минхо возвращает себе самообладание быстрее, чем когда-либо сможет хенджин. он снова глядит внимательно, а затем качает головой.    — я не гадал. это просто видно любому, кто приложит усилие, чтобы всмотреться.    хенджин тихо усмехается, отпуская лямку сумки. его руки дрожат, и он замечает это, только когда неосознанно тянется пальцами к волосам минхо, чтобы аккуратно вытащить из них застрявший листок. минхо отшатывается – едва заметно, совсем на миллиметр, но хенджин, кажется, теперь видит его тоже чуть лучше, чем прежде.    он пока не знает, что увидел. но эта сторона минхо не знакома ему, и все внутри вопит, что узнавать ее нельзя, что это попросту опасно.    но хенджин – восхитительный идиот.    — значит, ты первый, кто всмотрелся, — тихо произносит хенджин, прежде чем уйти, не попрощавшись.   почти сбежать, напуганным внезапным откровением, обнаженным и обожженным.    он останавливается за первым же поворотом, чтобы отдышаться и успокоить рвущееся из груди сердце.  в следующий раз минхо напоминает о себе в субботу.    хенджин соврет, если скажет, что не думает о минхо все прошедшие сутки. думать о минхо – привычно, но по-прежнему ненормально.    он думает о нем, когда возвращается домой. когда садится за картину к грядущей студенческой выставке. он думает о том, что у минхо мягкие волосы, но еще более мягкий голос, когда он разговаривает с хенджином. у минхо красивое лицо и слишком острые глаза – они блестят не звездами, но острием меча.    он обнаруживает себя пялящимся в стену, на которой, кажется, уже должны были поступить очертания минхо – так усиленно хенджин их представлял. краски на палитре высохли, на холсте ни одного нового штриха. хенджин чертыхается. он пытается выкинуть минхо из мыслей, пытается сесть за рисование, потому что дедлайны дышат ему в спину, потому что мать звонит и напоминает, что его отправили в сеул не просто так и от него непременно ждут великого будущего, потому что хенджин все еще грезит стать неплохим художником и все еще грезит о собственной выставке. он пытается сесть за рисование, но в голове снова и снова прокручивается все один и тот же образ.    он сам не замечает, как нервными штрихами накидывает набросок. он совсем не похож на минхо, и хван осознаёт, как сложно передать его красоту на бумаге. сложно вовсе не потому, что он вживую-то видел его лишь несколько раз, нет. дело было вовсе не в этом.    дело было в том, что такое не передашь.    жизнь насмешливо скалилась над его попытками приблизиться к идеалу и с хищной ухмылкой подкинула ему ли минхо. смотри, ты так не сможешь.    он выдыхает через стиснутые зубы, вырывая страницу из скетчбука и начинает по новой. клянется, что сожжет этот портрет к чертовой матери, раз уж не может избавиться от настоящего ли. находит фото минхо в школьных соцсетях и пялится так долго, что минхо перестаёт казаться реальным человеком - остаются лишь черты, которые он снова и снова пытается сложить в стройную картинку, но снова и снова проваливается. выдирает страницы одну за другой, и время переваливает далеко за полночь, когда он наконец сдаётся. когда он наконец признаёт, что ли минхо ему не под силу.    он думает об их вчерашнем разговоре, заваривая утренний кофе, проливая часть на руку. шипит, и только боль оттесняет мысли о ли. ненадолго – хенджин снова думает о нем, когда наспех криво бинтует кисть. минхо говорит ему странные вещи снова и снова. минхо просто сам по себе странный. непонятный. непостижимый. минхо бы разложить на столе – препарационном, разумеется – разглядеть, повертеть, покопаться. понять, что внутри. из чего сделано совершенство? он не верит, что минхо такой же, что он тоже всего лишь – плоть, кровь и кости. человеческое тело несовершенно, но идеал неидеальным быть пе может.    ему удается отвлечься от минхо лишь к шести вечера, когда в дверь раздается быстрый стук. они с джисоном разваливаются прямо в кровати. вокруг них, словно обводя место преступления, рассыпаны упаковки от снэков, банки пива, еще полные и уже пустые, две электронки, обе из которых периодически теряет и отчаянно ищет джисон, и носовые платки, потому что они оба жутко сентиментальны. джисон устраивается головой на его животе, закрывая собой нижнюю часть экрана, но японского хенджина хватает на то, чтобы улавливать общую нить сюжета и без субтитров. время переваливает за восемь, они переваливают за пятую серию, когда телефон хенджина вспыхивает уведомлением.    хенджин тянется лениво, шарит рукой в груде мусора, выуживая оттуда телефон. следом за уведомлением вспыхивает сам.    [t.leeknowsaurus подписал(ась) на вас]   хенджин смотрит в экран потеряно. имя профиля заучено им наизусть – его непосредственность не устает поражать его каждый раз и никак не вяжется с образом минхо – и он не может поверить, что видит его в этом предложении. не хочет верить.    минхо выкидывает одну вещь за другой, и все они просто несправедливы по отношению к хенджину. нельзя так топтаться по другому человеку. нельзя выкручивать ему суставы, нельзя ложиться бетонной плитой на грудь, нельзя заполнять собой всю голову.    нельзя заполнять собой весь мир.    джисон ловит его пустой взгляд. приподнимается на локтях и заглядывает в экран, чтобы понять, что так ошарашило хенджина. хмурит брови, еще раз пробегая глазами по строке уведомления.    — минхо? чего это он вдруг?    хенджин отмирает. смахивает прямоугольник, гасит экран и откладывает телефон в сторону, возвращая внимание аниме, в котором персонажи, имена которых он не может даже вспомнить – быть может потому, что сейчас для него существует только одно имя – плачут из-за предстоящего расставания. ему разрыдаться бы тоже. он думает о том, чувствует ли джисон его бешеное сердцебиение. и если да – догадывается ли он о причине.    — случайно, наверное, — бросает хенджин так небрежно, как только может, и, кажется, скрыть дрожь в собственном голосе ему вполне удается.    — у минхо ничего не бывает случайно, — протестует джисон, укладывая голову на грудь хенджина, которому приходится затаить дыхание, умоляя непослушное сердце биться в правильном ритме. если джисон и замечает его панику, то тактично молчит. хенджин благодарен ему за это.  — особенно в инстаграме, он там не сидит почти.    джисон молчит несколько минут, и хенджин решает, что тема исчерпана. он почти приходит в себя, почти стирает горящее под веками изображение блядского прямоугольника с белым текстом, когда хан снова подает голос:    — минхо – хороший человек, хенджин. сложный, но точно не плохой.    голос джисона звучит глухо. хенджин невольно задерживает дыхание и удивленно пялится в макушку лежащего на нем хана. к чему это?    — я и не думал о нем так.    — думал. и говорил.    верно. хенджин вспоминает все то, что вылетало у него изо рта в первые дни возвращения минхо, и ему стыдно. он чувствует, как горят кончики ушей, и он рад, что джисон не может видеть этого.    — я изменил свое мнение.    хенджин видит, как чужая макушка склоняется и возвращается в исходную позицию, отмечая кивок. он вздыхает, и макушка на секунду выглядит живой – волоски на ней шевелятся. сам джисон больше ничего не говорит, но атмосфера в комнате меняется безвозвратно. что-то странное, затаенное и кривое замирает в воздухе, и хенджину кажется, что если протянуть руку и достаточно хорошо прицелиться, это что-то можно поймать. схватить в ладонь, раздавить, раскрошить. вернуть все так, как было – безмятежно, по-домашнему.    но джисон в его руках уже не так расслаблен, японский кажется совсем незнакомым ему языком, а драма персонажей на экране интересует его чуть меньше, чем трещины на потолке, в который он упирает взгляд. что-то подсказывает ему, что джисон аниме тоже не смотрит.    ли минхо удивительным образом удается проникать в каждый участок его жизни, искажая его до безобразия и меняя до неузнаваемости. скрыться от этого нельзя – минхо, кажется, дал это понять ясно.    в тяжелой тишине проходят две серии. наконец, хенджин не выдерживает, ставит эпизод на паузу и откидывается обратно на подушки. джисон на его действия никак не реагирует, все так же повернутый к нему затылком.    — я не понимаю его, джисон, — шепотом признается хенджин. признается словно в величайшем грехе.    хан ничего не говорит несколько секунд, а потом садится в постели. его профиль освещается фиолетовым с экрана, и в этом свечении он кажется старше на несколько лет. не беспечный вечно улыбчивый мальчишка, каким привык видеть его хенджин. эта перемена неприятно колет под сердцем.    — я знаю минхо с семи лет. и даже я не всегда понимаю его, — бормочет джисон. он поворачивает голову к хенджину, и глаза его едва заметно поблескивают,  но эмоции в них неразличимы. — я не знаю, что посоветовать тебе. я просто хочу, чтобы всем было хорошо.    малыш джисон. рассыпающийся по коридорам смехом, сияющий улыбкой, шумящий по углам и пробирающийся в самое сердце. сгорбленный в темноте комнаты, потерянный и тихий. хенджин замирает, пока все в нем расходится по швам, пока он бегает глазами по лицу, которое в тьме едва различимо.    — эй, — шепчет он. — ты чего?    он едва успевает распахнуть руки, и джисон в его объятия не падает – рушится, и хенджину кажется, что часть переживаний валится с плеч джисона на его, но он совсем не против, если это хоть немного облегчит ношу хана.    им всем тяжело.    тяжело ли минхо?    — мне всех ужасно жалко, — приглушено бормочет джисон, уткнувшись лицом в свитер хенджина. — с вами всеми невыносимо сложно, ты в курсе? у вас все на лице написано.    хенджин не спрашивает, кого они имеет в виду под “всеми”. ему достаточно того, что это касается его.    и, кажется, минхо.    кажется, прежде всего минхо.   — и что же написано на моем? — тихо интересуется хенджин, аккуратно покачиваясь и убаюкивая джисона в своих объятиях.    — боль.