tantalus

он слышит жужжание человеческого улья за дверьми комнаты для практик. собственные ладони потеют, и это еще одна черта, которую он в себе так ненавидит – вечная чрезмерная потливость. одно дело, когда он выходит весь мокрый, словно простоявший под дождем, с тренировки, но совсем другое, когда это с ним делает одна мысль о человеке. человеке, который, среди прочих, ждёт его за дверью. так не должно быть. но так есть.    хенджин почти нажимает на ручку, когда телефон в кармане вибрирует. он тянется в карман, смотрит на экран и судорожно выдыхает, чувствуя, как сердце разгоняется за доли секунды.    @t.leeknowsaurus: ты так и не дал мне ответ по поводу индивидуальных занятий  @t.leeknowsaurus: я надеюсь получить его сегодня   хенджин безуспешно хватает воздух, который минхо из него вышибает, не находясь даже рядом. руки, держащие телефон, потеют только сильнее, он прикрывает глаза, приваливаясь к стене возле входа. минхо мог бы спросить это вживую, но зачем-то пишет, пишет прямо сейчас, наверняка окруженный кучей людей. зачем-то снова думает о нем, о хенджине.    снова его разрушает. снова заставляет чувствовать себя настоящим, существующим вне собственной крохотной вселенной, и это больно, и это головокружительно до крохотных звездочек перед глазами.    хенджин ведь никакой не живой и никакой не настоящий, и минхо его только ранит своим каждым действием. хочется сложиться пополам, плакать так долго, чтобы начало тошнить от каждого нового приступа. хочется прекратить. просто прекратить это.    но для этого, пожалуй, нужна смелость, а хенджин – страшный трус.    подрагивающие пальцы то и дело промахиваются мимо кнопок, и он нервно выдыхает сквозь стиснутые зубы, снова и снова набирая короткое сообщение.    @hwanjinnie: ты говорил, что я могу не торопиться с ответом  @t.leeknowsaurus: я переоценил свою терпеливость  @t.leeknowsaurus: а еще ты опаздываешь, все ждут тебя одного   @hwanjinnie: необязательно заставлять других ждать из-за меня  @t.leeknowsaurus: я готов ждать тебя    последнее сообщение отдает острой болью в затылке и где-то в груди. хенджин блокирует телефон, глубоко вдыхая и опускаясь на корточки, пряча лицо между между колен. он чувствует, как натягивается каждая жила в теле, грозясь разорваться и распустить его по швам, если минхо приложит еще хоть крупицу усилий. хенджин дышит тяжело, борясь с желанием сбежать прямо сейчас. забрать документы из этого университета, сменить город и имя. оставить все это позади, сделать вид, что ничего этого никогда не случалось.    так нельзя больше. невозможно.    он дергается от звука открывающейся двери и резко поднимает голову, натыкаясь взглядом на озадаченного юнхо.    — эй, ты чего здесь?    хенджин выдыхает, неспособный подавить дрожь в выдохе и уже тем более придумать нормальное объяснение тому, почему он сидит у стены вместо того, чтобы спешить на тренировку. он жмет плечами, и юнхо смотрит на него несколько секунд, нахмурившись, а затем жмет плечами тоже, засовывая руки в карманы толстовки.    — заходи скорее, минхо нам уже все нервы выел вопросами, где ты.    хенджин закрывает глаза, закусывая губу и нехотя поднимаясь на ноги. когда он открывает их снова, юнхо уже уходит вперед по коридору к автомату с напитками.    что происходит?    почему минхо так запросто разбрасывается вниманием? что ему нужно?    может, ему скучно? чонин ведь говорил что-то о разбитых сердцах, и, кто знает, может, минхо выбрал объектом своих развлечений его?    хенджин крепче перехватывает лямку рюкзака, открывая дверь.    или минхо хочет разузнать побольше о том, кто сблизился с его друзьями? может, хенджин вызывает у него подозрения? может, он хочет выжить его из компании и ищет слабые точки? но ведь это совсем не сходится со словами джисона о том, что минхо не плохой человек.    погруженный в свои мысли, он не замечает, что десятки глаз обращены к нему, переступившему порог. наступившая на пару секунд тишина бьет по ушам звуковой волной, и, кажется, оглушает, потому что когда все снова возвращаются к своим разговорам, хенджин по-прежнему слышит только писк. все остальное доносится до него словно из-под толщи воды, потому что из десятка пар глаз на него все еще смотрят одни.    темные и внимательные. обрамленные длинными ресницами, под слегка нахмуренными бровями. опутывающие тяжелой энергетикой, влезающие под кожу. до самого трепещущего сердца.    в них нельзя прочитать ни эмоции. можно только теряться и падать с отвесной скалы.    и он падает, расшибаясь насмерть.    их с минхо разделяют метры, но он словно почти физически ощупывает его взглядом. кладет руки на шею и давит и давит, иначе почему хенджину вдруг так сильно не хватает воздуха?    минхо опирается локтями о колени, прокручивая кольцо на пальце, и хенджин смещает внимание на них, лишь бы избежать взгляда, но тут же хочется выть, потому что руки у минхо совершенны так же, как все остальное. под них хочется подставить голову в жалкой просьбе ласки. от них можно принять и пощечину. все, все что угодно. он принял бы от минхо и похвалу, и удар, и в доказательство этого его сердце бьется быстро до болезненного, по два удара на каждый новый поворот кольца.    и ему жутко. господи, ему так жутко, потому что в нем все – дребезжит и ломается, все в нем тянется к минхо, тянется благоговейно, и он бы вложил это в слова, но такое не говорят вслух, о таком даже думать страшно, а он думает.    он думает о минхо. боже, о чем он думал до минхо? и это неважно, неважно, потому что, что бы это ни было, оно было пусто и его больше не будет. все, что будет теперь – это минхо, только минхо и эта боль, боль, которая дробит его, когда он понимает:    он влюблен в него.    он уже был влюблен в него.    хенджин разлетается тысячей дребезжащих осколков.    так ощущается смерть.    так он умирает.    — раз все здесь, можем начинать.    руки исчезают, исчезает весь минхо, а десятки голосов, спешащих договорить, врываются с удвоенной громкостью. мир отмирает и приходит в действие – хенджин нет. он дышит загнанно, и его взгляд по-прежнему прикован к тому месту, где сидел минхо, и он не в силах сделать ни шаг.    куда идти, когда весь твой мир крушится у тебя на глазах? куда и зачем?    сердце бьется не в груди, но в горле, его хочется вытошнить, вырвать, вырезать, он смаргивает проступившие слезы, и мир вокруг нечеткий, мир вокруг ненастоящий, ненастоящее вообще ничего, кроме рвущихся из него чувств.    — хенджин, — зовёт минхо, и хенджину больно, больно и страшно от того, как его сердце вторит звуку собственного имени. — давай шевелись, не задерживай всех еще больше.    ему бы заскулить. ему больно, и он не идет – тащится босиком по стеклу, он себя совсем не осознает, когда сбрасывает сумку и проходит на свое место, его тело несет его куда-то на автомате, пока хенджин умирает посекундно, сыплется невысказанными мольбами о пощаде, и, поднимая взгляд к зеркалу, в отражении он ловит взгляд минхо, и это пытка, это дыба и железная дева, это неправильно, и он чувствует, как слезы щиплют глаза. и так лучше – так лицо минхо расплывается, так минхо почти как будто и нет.    хотя минхо есть. минхо всегда есть – в каждом уголке хенджинова сердца.    ему не стоило приходить.    возможно, не стоило рождаться.    он умоляет себя собраться, умоляет доиграть роль, дожить день, вдохнуть еще хотя бы раз, потому что минхо говорит, говорит, кажется, что-то важное, и это ведь в сущности не так страшно – влюбиться, так почему он сходит с ума и вылетает за границы реальности?    это ведь случается. случалось с ним.    это просто чувства. нужно просто вздохнуть, оно пройдет, оно уляжется.    он разминается, тянет мышцы, хотя сам весь – натянутая струна, куда уж больше. слушает музыку, и в ней что-то про разбитое сердце, а хенджиново все гудит ротором, и это совсем не так красиво, как в песне.    он старается не смотреть на минхо перед собой, игнорировать чужой взгляд в отражении, то и дело соскальзывающий на него, игнорировать все – мысли, эмоции, реальность. только считает вдохи и выдохи, и это так глупо, потому что дыхание от упражнений сбивается быстрее, чем ему удается с ним совладать.    минхо хлопает в ладоши, просит их встать на свои места. хенджин знает, что он совершенно никудышный танцор, но теперь ему это кажется неважным, это кажется даже удобным, ему хочется, чтобы минхо хлестнул по нему очередным замечанием, чтобы накричал, прогнал, сказал никогда больше не возвращаться в команду. но тело его как назло помнит каждое движение, каждый совет минхо, движется отточенно, попадая в ритм, встраиваясь в общий синхронный механизм. и это меняет все. растерянный в первые несколько секунд, он вдруг переключается, он слышит музыку, и он танцует, потому что не может не танцевать, воздуха не хватает, и это сейчас не имеет никакого значения, ни пот, заливающий глаза, ни зеркала, ни мир, потому что ничего этого на самом деле нет, в эту секунду хенджин лишь машина, только мышцы, кости, бурлящая кровь, у него есть задача, он выполнит ее, ляжет бездыханным телом, но выполнит, он знает, как выполнить ее, и в этот момент все другое перестает существовать.    даже минхо.    облегчение, которое он испытывает, накатывает на него, обрушаясь эйфорией, и хенджин не хочет, чтобы музыка заканчивалась. он движется почти яростно, и, кажется, у их номера совсем не такое настроение, но это совершенно неважно, потому что есть только он и музыка, нет ни других танцоров, ни минхо, ни влюбленности, и самого хенджина нет тоже, есть только танец и этот момент. самый правильный момент его жизни.    он слышит щелчок мыши, после которого обрывается музыка, и тут же складывается пополам, оседая на землю, потому что легкие горят, и каждый новый вздох только болезненнее предыдущего. пот с него льется, затекая под майку, растрепавшиеся волосы липнут ко лбу, и звезды перед глазами режут по сознанию.    так – хорошо.    — еще, — хрипло бормочет.    стоящий рядом феликс смотрит на него почти ошарашенно, пытаясь выровнять дыхание.   — ты отдышись сначала, псих, и другим дай, потом начинай снова.    у хенджина нет времени дышать, и он не знает, как объяснить это феликсу. ему нельзя дышать, нельзя останавливаться, потому что тогда он вернется в реальность, а в ней его не ждет ничего, кроме боли, и, видит бог, ни огонь в легких, ни забитые мышцы с этой болью не сравнятся.    он жадно глотает протянутую ему воду, и в этот момент перед его лицом, все еще опущенным, появляются белые кроссовки, хозяина которых он знает точно.    он поднимает голову, встречаясь взглядом с нависшим над ним минхо, скрестившим руки на груди. и глаза минхо горят, и азарт в них хенджину вовсе не мерещится, он знает точно.    минхо спрашивает:    — сможешь так еще раз?   хендж кивает.    — смогу.        хенджин хорошо помнит день, когда феликс пришел с первого занятия по танцам, еще в школе. он уже почти засыпал, утомленный очередным учебным днем, когда феликс ворвался в его комнату, видимо, впущенный в дом матерью, сразу же прыгая на кровать, почти впечатывая хенджина в стену, и его восторгом можно было окрасить целый мир.    феликс танцы любил, наслаждался ими с первой секунды до последней. бормотал восхищенно о том, что не придумали ничего лучше для поддержания физического и морального духа, о том, как необычно, что можно выразить всего себя с помощью тела, как он это тело, кажется, только сейчас начал узнавать и чувствовать, как музыка теперь воспринимается совсем иначе, как за ней хочется следовать и как теперь он может проявить это совсем иным способом. феликс сиял всегда, но после каждого занятия как-то особенно, уставший, но исправно счастливый до самой широкой и заразительной улыбки.    хенджин был за него рад совершенно искренне, хотя прочувствовать не мог. когда он присоединился к команде, отправляясь на первую тренировку, он думал о том, что, возможно, наконец поймет феликса, его восторги, его любовь к тому, что, кажется, спустя столько лет уже и не просто хобби.    он так и не понял.    он никогда не приходил с танцев с улыбкой. ему никогда не хотелось говорить о них восторженно, ему о них вообще говорить не хотелось. феликс пытался обмениваться с ним впечатлениями первое время, но быстро сдался, натолкнувшись на глухую стену. он не обрел никакой связи со своим телом, он только больше его возненавидел, во всей красе раскрыв собственную неповоротливость и уродливость. и это уж точно никак не помогало его духу, потому что после каждой тренировки этот дух хотелось только испустить, ничего больше.    через танцы хенджин себя разрушал.    и не хотел останавливаться.    он лежит на полу, уткнувшись в него лицом, весь – учащенное сердцебиение на грани остановки и сбившееся дыхание на грани перенасыщения. тело, доведенное почти до истощения, не хочет слушаться его, но слушается снова и снова. вокруг ансамбль из десятка таких же неровных дыханий и стонов, вся команда – на грани, и минхо действительно оказывается зверем, когда дело касается тренировок.    и хенджину нравится это.    ему нужно еще, нужно до исступления, до того, что ноги больше не смогут держать его, независимо от его желаний и усилий. до рвоты, до разрыва сухожилий, до того, чтобы влететь в зеркало, расшибая его лбом и оставляя кровавые пятна.    он приподнимается на трясущихся руках, и шаги приближающегося к нему минхо отзываются волнами ужаса по всему телу. минхо опускается рядом, протягивая ему бутылку воды, и склоняя голову к плечу, чтобы поймать взгляд хенджина. он ничего не говорит, только бегает глазами по его лицу, взгляд – исследующий и заинтересованный, почти хаотичный, и блеск в них хенджину не кажется здоровым. он хлебает воду, проливая большую часть, потому что не слушаются ни руки, ни лицо.    ему нужно еще.    — тебе нужно успокоиться, — произносит минхо, словно прочитав его мысли.    хенджин усмехается невесело.    что будет, если он скажет минхо, что именно он причина, по которой хенджину покой может только сниться, но минхо умудряется преследовать его и во снах? что, если выплюнет всю боль в чужое лицо, оставит наедине с этим?    он нервно откидывает насквозь вымокшие волосы, закрывая бутылку, и выбирает не отвечать ничего, шумно дыша и утыкаясь лбом в сгиб локтя. прикосновение к собственному потному остывшему телу неприятно, но не идет ни в какое сравнение с тем, что заставляет его испытывать сидящий рядом минхо.    — я не отпущу тебя, хенджин, — вдруг произносит ли.    фраза звучит так криво, так неестественно, что хенджин резко вскидывает голову, глядя испуганно, растерянно.    — я такого, как ты, не встречал давно. я просто не могу упустить такое дарование, понимаешь? — минхо смотрит серьезно, хмурит брови, опускает подбородок на сложенные на коленях руки. щупает хенджина взглядом, влезая под футболку, а оттуда прямо через грудную клетку к сердцу. хенджин поджимает губы, ему холодно, и сердцу в хватке минхо слишком тесно, и нечем дышать.    однажды хенджин прочёл про эффект подвесного моста. двое людей, идущих навстречу друг другу по подвесному мосту, встречаясь на его середине, начинают испытывать друг к другу чувства. они путают бешено заходящееся от адреналина сердце с влюбленностью – весьма человечная ошибка.    панически бьющееся сердце хенджина все ещё не унимается после танца. и слова минхо тут не причем.   — ты нужен мне, — тихо произносит минхо, сводя брови к переносице.    просит.    сердце хенджина надсаживается, он уже и без того надтреснут, и слова минхо неправильные, они страшно неправильные и неуместные, и они слетают с его губ так просто, а хенджину они – плетьми по спине, потому что он бы так хотел, чтобы это было правдой.    но это не может быть так, минхо мутит его сознание, напускает морока, потому что не может хенджин быть нужен. не ему, не минхо, и минхо не имеет никакого права ни о чем его просить, потому что это хенджин должен ползать и умолять, это минхо – бог и идол, такие не приходят сами, не спрашивают, только берут, что хочется.    хенджин сыпется, дробится, ему душно и горестно, это просто не имеет смысла, реальность перестает иметь ощутимые границы, потому что минхо разворовывает остатки его разума, и это совсем-совсем не смешно.    он хочет, чтобы минхо нуждался в нем.    но минхо имеет в виду совсем иное, если имеет вообще что-то.    почему так больно?    — скажи что-нибудь, — и снова просящий тон, и хенджин чувствует, что его мутит. он судорожно тянется за водой, делает несколько глотков, минхо ждёт терпеливо, и его немигающий взгляд хенджина прожигает, оставляя невидимые уродливые борозды.    — чего ты хочешь, минхо? — выходит грубо, но сейчас это не имеет никакого значения.    — мы повторяем один и тот же разговор, хенджин. иногда мне кажется, что ты не слышишь меня, — минхо выдыхает нервно, одергивая низ футболки.    — чан говорил, что когда ты находишь кого-то, ты встряхиваешь из них всю душу, — зачем-то не к месту вспоминает хенджин.    мрачная ухмылка минхо служит подтверждением слов кристофера еще до того, как он открывает рот.    — пожалуй, — произносит он негромко, и на его лице не скользит ни тени сожаления. он слегка наклоняет голову. — боишься?    боится.   но вовсе не того, что минхо будет строгим преподавателем.    он качает головой.    — тогда в чем дело? любишь, чтобы за тобой бегали, хван хенджин? — резкая смена тона режет слух, и хенджину почти противно от того, каким он, должно быть, выглядит в глазах минхо.    капризным. истеричным. нестабильным.    если так, то минхо близок к правде, как никто.    — я побегаю.   минхо поднимается, чтобы уйти, но хенджин тянется испуганно, хватая его за штанину и заставляя остановиться и обернуться с вопросительным взглядом.    мысль о том, что эта пытка продолжится, минхо продолжит находить его, говорить о нем, пугает так сильно, что хенджин невольно просит:    — не нужно.    проще сделать так, как минхо хочет. позволить ему одержать очередную победу. в конце концов, хенджин должен знать свое место.    — я буду заниматься с тобой.