Валентин и Хлоя

От лица Хлои. Вот как называется поведение человека, который упорно тебя за что-то порицает, пока сам совершает то, за что тебя стыдит, а то и пострашнее? Свинство. Вот, как это называется. Мой отец столько раз мучал меня нотациями за мои зависимости, столько раз наказывал и приговаривал к домашнему аресту, что просто не сосчитать. И как, спрашивается, я в последний раз передознулась? Верно, я проглотила таблетки из отцовского бумажника. Я думала, мне кажется, когда он был сам не свой: перепады настроения, которые папа пытался скрыть, повышенная потливость в состоянии покоя, судороги в конечностях. Оказалось, он торчал похлеще меня. Я знала, сколько нужно принять, чтобы просто словить кайф. Я знала, но нарочно приняла больше назло этому лицемеру. Мне было совсем не страшно, ведь я была дома – кто-то да спохватится. Кромешный мрак – это колоться одной иглой на троих в сыром подвале какого-то дома на отшибе города. В моей жизни было и такое. Тогда, очнувшись в неотложке, я узнала, что пережила клиническую смерть. Три минуты и сорок секунд моё сердце не билось. Всего секунда на моей памяти. Однако это действительно странно – осознавать, что ты буквально умерла на несколько минут. Это не так страшно, как могло бы показаться, потому что жизнь уже пугала меня гораздо сильнее смерти. С тех пор, как я начала осознавать себя как человека с маломальским складом ума, а это примерно в пятилетнем возрасте, меня преследовало чрезмерное внимание к моей персоне. Каждый встречный, даже не зная моей фамилии, знал, чья я дочь. В детстве-то я думала, что это потому, что мой отец самый лучший, сильный и хороший. А потом какой-то мелкий говнюк выдал что-то такое: «Я подслушал, как мои родители говорили, что твой папа убийца». Тогда я, ни о чём не задумываясь, просто поколотила балабола. И так я поступала с каждым, кто смел открывать варежку на мою семью и, в частности, на моего отца. Мне было до трясучки в ногах стыдно и неприятно даже думать о том, что мой папа, который так меня любил, был плохим человеком. Поэтому, когда он сурово смотрел на меня, пытаясь выведать причину моего скотского поведения, я молча плакала и хмурилась. Сколько бы он ни пытался меня разговорить. В школьные годы, когда мне было лет двенадцать, я начала осваивать интернет за границами материалов по домашней работе или роликов с родительским контролем. Тогда-то личность моего отца начала перестраиваться в моём сознании с феноменальной скоростью: словно верхний слой свежей штукатурки дал трещину и начал неустанно сыпаться, являя что-то более мрачное и «взрослое». Да, именно читая статьи про своего папу, я вдруг ощутила, что становлюсь старше. Написанное было слишком тревожащим: «Оливер Маккэнди, сын генерального директора «МЕКК», оказался одним из потерпевших «Монастырской бойни»; «Оливер Маккэнди дал показания о событиях в Монастыре имени Архангела Гавриила»; «Оливера Маккэнди принуждали совершать насилие над детьми в мужском Монастыре имени Архангела Гавриила»; «Оливер Маккэнди замечен с молодым человеком, который также являлся послушником Монастыря, который теперь окрестили «Дьявольским пристанищем»; «Оливер Маккэнди избежал уголовной ответственности за откровенное соучастие в преступлениях особой тяжести» и так далее. Это было больше, чем я могла осознать тогда. Ведь в те времена я даже в полной мере не знала, что означает слово «насилие». Запретные данные были слишком манящими. Сколько бы боли мне ни приносило то, что я узнавала, я копала глубже каждый божий день. Казалось, я перерыла все возможные сайты, что были в интернете. Где-то моего отца описывали, как жертву. И я понимала, что раз такое мнение существует, то мой папа, Оливер Маккэнди, не чудовище. Ведь я также вычитала, что он много помогал пострадавшим, которые разделяли его травму. Захлёбываясь в слезах по ночам из-за сострадания к своему родителю, я неумолимо тратила своё эмоциональное здоровье на переживания о том, на что не могла повлиять. Но всё же меня до дрожи пугало то, что отец действительно был замешан в ряде жутких историй, дело о монастыре имело широкий резонанс. В глубинах закрытых от масс источников мне удалось купить фото того монастыря и тех, кто стал жертвами «Дьявольского пристанища». Тогда я впервые увидела фото трупов. То животрепещущее зрелище неделями крутилось у меня перед глазами. Родители не могли понять, что со мной происходит, а я просто пыталась не думать о том, что мой папа кого-то убивал. Однако и это было не всё. Бороздив просторы сети, я однажды наткнулась на целую статью о моём отце и каком-то парне в молодости. Я не особо вчитывалась в то, что было написано в несодержательной статейке. Но меня зацепило то, как мой папа смотрел на того юношу. Как подписали редакторы, его звали Парфем. Отец и Парфем казались счастливыми. Особенно папа, который никогда так не улыбался, будучи рядом с моей мамой. Я была в ступоре, ведь всё в папиных действиях буквально кричало о том, как он дорожит своей женой, как он её любит и уважает. Но отчего же взгляд моего отца, устремлённый на мою маму, так отличался от взгляда, что был преданно прикован к какому-то мальчишке?! Я не знала этого Парфема, но даже через экран он вызвал во мне целый калейдоскоп ненавистных чувств. Ведь я в очередной раз убедилась, что папа притворщик. И притворяется он, кажется, уже не первый год… От смятения и негодования у меня появилась хроническая боль в животе. Хотя, признаюсь, моё самолюбие тешило то, что я знала об отце так много, пока он даже не догадывался об этом. То, что он пытался сделать из меня прилежную умницу-красавицу на пару с матерью, пожирало меня изнутри. Ведь Оливер Маккэнди был далеко не так прост, как могло бы показаться. Он будто хотел реализовать свои амбиции в моём лице, проработать какие-то свои незакрытые гештальты. Я не хотела быть его работой над ошибками… Кульминационной точкой моих потрясений по поводу своего отца стал, конечно, мой намеренный передоз с отцовской наркоты. Но был ещё и разговор с Валентином. Это был его день рождения, и пока члены моей семьи удобно расположились на диване, слушая музыку из проигрывателя и отдыхая после праздника, мой крёстный, выпивший больше нужного, пригласил меня потанцевать. И пока мы неуклюже кружились на шелковом ковре среди знакомых и коллег румяного красавца, Валентин тоскливо посмотрел мне в глаза и жалостливо вздохнул. — Не будь, как отец. Он мне рассказал, что ты куришь и пьёшь. Тебе же всего четырнадцать! Я язвительно пожимала плечами и танцевала, будто меня никто не видел. — И что? Мало ли что он говорит… — Воу, полегче! Это же твой папу-уля!.. — А что значит это «не будь, как отец»? Валентин даже не задумывался о том, как его слова могли отразиться на моём подростковом рассудке. Ему было весело и легко. — Он в молодости, как ты, чудил. Твои бабушка и дедушка помаялись, особенно дедушка. А Олли очень старается, чтобы у тебя всё было хорошо. Ты ведь это понимаешь?.. Мне тогда уже кто-то начал предлагать «побаловаться», и я, разгоряченная лживыми намерениями сделать из меня человека и, безусловно, своим необузданным нравом, твёрдо решила уйти во все тяжкие. — Понимаю, Валентин. На следующий день я попробовала мефедрон. Мефедрон с амфетамином. Вся прелесть во всей той дряни, что попадала в мой организм, заключалась в не долгосрочной анестезии. Поначалу боль не чувствовалась час, а то и больше. Вскоре глушить рой из терзающих душу мыслей удавалось минут на десять. После разговора с Валентином я попробовала поискать в сети что-то про молодость моего папы до случая с монастырём. Я практически ничего не нашла, что меня очень напрягло. Неужели дедушка так тщательно заметал за ним следы? И раз заметал, значит, было, что прятать. Было что-то настолько… неприемлемое?.. Когда мой мозг уже постепенно заплывал всякой дурью, я всё чаще гоняла в голове мысли о том, что мой отец меня пугает. Это отвратительное чувство, ведь он правда любил и меня, и моих сестёр, и мою маму… Но эта паразитическая идея о том, что Оливер Маккэнди непорядочный человек, что он искусно скрывает свою отталкивающую натуру, что он… постоянно врёт. Эта идея нагло поселилась в моей черепной коробке и заполонила всё возможное пространство подобно опухоли. На эмоциях я принимала больше, чем мне советовали мои «товарищи». Иногда это заканчивалось плохо. Родители не в курсе о половине моих угаров. Обо всех, пожалуй, знаю только я. И Итан. Но о нём позже. И вот однажды, когда химия расколола моё сознание пополам, я всецело пропиталась ненавистью к отцу, к его образу внутреннему и внешнему. Смотрясь в зеркало, я видела не себя, а его. Наши фамильные белые волосы перестали казаться мне уникальным украшением. Я уверовала, что каждая луковица этих спутанных локонов жалила кожу и прыскала яд в мою бурлящую грязную кровь. И вот, заливаясь жгучими слезами, я взяла машинку и обрила себя налысо под смех тупорылых торчков, что насильно совали мне кислоту сквозь зубы. Помню, мать орала страшно. А вот папа встревоженно пялился на мой череп и молчал. Когда мама оставила нас вдвоём, утопав в спальню, Маккэнди старший пристально посмотрел в мои глаза, которые едва открывались из-за невообразимо долгой истерики, и без суеты спросил: «Что ты принимала?» — Ничего. Оставь меня в покое… — Малышка, это не шутки, — присел ко мне папа и положил руки на мои плечи, — если ты попробовала – не страшно, но я прошу тебя, не втягивайся… Я на тот момент долбила уже полгода. — Ага. Не буду больше. Пусти… Но закипающий отец встряхнул меня с нескромной такой силой и заставил посмотреть ему в глаза. — Не смей принимать больше! Поняла меня?! — Да сказала же! Отстань, я спать пошла!!! Глава семейства не убирал рук с моих плеч, наоборот, он стискивал их всё сильнее с каждой секундой. — Ты не понимаешь, как это опасно! Ты – самое дорогое что у меня есть! Не страдай ты этой хернёй, откуда в тебе это?! — А-а-а-а-а!!! — всё ещё пришибленная заорала я и оттолкнула отца, чтобы сбежать в свою комнату. Я не могла сказать ему о том, почему я всё это делаю, почему мне было жизненно необходимо истязать себя подобными загулами, почему я перестала чувствовать грань между трезвостью и беспамятством. Я была запутана, сбита с толку, мне не с кем было поговорить о том, что медленно пожирало меня изнутри. Ни с Итаном, ни с Валентином. Я боялась даже представить, что Валентин мог подтвердить все мои опасения и даже рассказать что-то новое, отчего бы я окончательно отъехала от реальности. А что касается Итана… я не хотела, чтобы то, что я знала об отце, было правдой. Для всех Оливер Маккэнди был примерным семьянином, строгим, но добрым отцом, дальновидным и мудрым руководителем, сильным и достойным человеком… И если бы я поведала Итану обо всех скелетах из отцовского шкафа, мой лучший друг, возможно, стал бы совершенно иначе смотреть и на него, и на меня. Я до конца убеждала себя, что все мои знания должны остаться при мне, ведь это было чем-то личным, что касалось лишь меня и отца. Но с папой говорить я была совершенно не готова. Я сомневалась, что когда-нибудь вообще наберусь смелости вывести его на эту «беседу»… «Когда-нибудь я усмирю себя и переживу этот гнусный период». Вот, что я повторяла про себя каждый вечер. Итан Пирс был солнцем, что терпел все мои неадекватные спектакли, оскорбления и оры из-за ломки. У него всегда хватало своих забот, но он носился со мной, а я продолжала его обижать, ловя очередную горячку. Я даже побила его однажды, когда тот потащил меня к себе домой из какого-то притона в Саутсайде (из того же гадюшника меня потом доставал отец). Как вспомню… он, конечно, не давал мне сдачи, он бы этого никогда не сделал. А я так сильно колотила его по рукам, груди и даже лицу… Когда мой кулак прилетел в его ухо, Итан согнулся пополам, и, даже будучи в угаре, я заметила слезу на его щеке. Вместо того, чтобы извиниться, я, конечно, наорала на него, а потом свалилась на асфальт. Очнулась я дома у своего бедного друга, который обнимал меня своими здоровыми ручищами, пока меня колотило в судорогах в отходняке. В более-менее здравом уме я ощутила кромешный стыд и за своё поведение, и за то, какой я предстаю перед семьёй Итана, которые всё моё детство очень хорошо ко мне относились. Я тискала руку Итана и ревела, как белуга, пока тот кутал меня в тёплое одеяло. Ох, как меня тогда накрывало… Раз за разом Итан прикрывал меня. И это касается не только моей зависимости – он был моей опорой с начальной школы. Он был пухленьким заикой, от которого всегда пахло домашней едой и кондиционером для белья. Носочки до колена, начищенные туфли, выглаженная одежда – Итан был опрятным с юных лет. А я была раздолбеской: содранные колени, рваные рубашки и поло, в которых я играла в футбол, оттого они были потными и грязными, колтуны в волосах. Мы были противоположностями во всём, но благодаря какой-то магии мы не разминулись. Итан дополнял меня своей рассудительностью, своей очаровательной наивностью и лёгкостью. Я в свою очередь… ну, я была противной тогда: обзывала своего бедного друга «хомяком», «толстяком», «свинкой». Итан Пирс был джентльменом с самого детства: он не обижался на мой трёп и не обзывал меня в ответ. Он просто пожимал плечами и говорил: «Да, я толстый. Но мама с папой сказали, что я скоро вытянусь». Я, привыкшая к стилю жизни «защита и нападение», далеко не сразу приняла тот факт, что дети, оказывается, бывают добрыми и чуткими, что не все будут пытаться тебя уколоть или задеть. Однако, как только момент осознания наступил, я твёрдо решила, что с Итаном я надолго.             Мы прошли через всё вместе: даже поцеловалась я впервые именно с Итаном. Правда он потом сказал, что ничего не почувствовал. Да и мне было странно, ведь этот пухлый медвежонок был мне роднее моих сестёр. Мы ездили в летние лагеря, прогуливали уроки, смотрели фильмы на ночёвках, вместе лежали в позе эмбриона, когда у меня наступили первые месячные. Ох, Итан тогда пришёл ко мне с целым мешком всякого барахла: шоколад, зефир, тампоны, тёплый свитер, грелка, таблетки. На мой закономерный вопрос: «Зачем всё это?», Пирс ответил: «Мои с-старшие сёстры с-с-с-сказали мне н-не зад-давать лишних в-в-во-вопросов и просто принести т-тебе это». Моя мама тогда умилительно хохотала над озабоченным мальчиком. Я и Итан ходили вместе на все школьные танцы, даже когда я встречалась со всякими кретинами. В старшей школе меня вдруг начали донимать девочки из параллельных классов своими непонятными расспросами об Итане: встречаемся ли мы, что он любит из сладкого, чем увлекается. Только тогда я вдруг заметила, что мой товарищ, который столько лет был растерянным толстячком в моих глазах, превратился в высокого плечистого красавца с проявившимися скулами! Нет, я знала, что он много занимался спортом, но почему-то я совершенно не замечала его последовательного превращения в Аполлона. К счастью, у меня ничего не ёкнуло, так как я всё ещё воспринимала своего друга, как дорогого сердцу сопляка; однако ради интереса решила устроить новоиспечённому атлету допрос. В итоге Итан сказал, что ему никто не нравится. Я даже копнула в сторону других парней, но и на это брюнет лишь пожал плечами и уверил меня в том, что он просто ни в ком не заинтересован. Действительно, у него ни на кого не горели глаза, но он всегда был со всеми мил и доброжелателен, всем помогал и никого ни за что не осуждал. Даже меня, за все мои проказы и косяки, за все мои заигрывания со смертью, за моё неумение дружить… Он лишь раз спросил о причине моих плачевных перемен. Услышав твёрдый протест с моей стороны, он более даже не затрагивал эту тему. Пирс продолжал бегать за мной во всякие подвалы, полные обдолбышей, он не брезговал сунуть мне два пальца в рот, чтобы я выблевала принятые вещества, он не переставал спасать меня. Пирс всегда был рядом. Это просто было в его духе. Это просто мой Итан. Валентин, вероятно, был для меня самым близким человеком. Он был рядом с самого моего рождения. Ровно как и Итан, мой крёстный никогда ни за что меня не порицал. Валентин никогда не говорил мне «я люблю тебя», но все его слова, все его действия, всё в нём ласково твердило мне о любви. Я знала, что даже в самое страшное время у меня есть надёжное убежище, где меня ждут. Я восхищалась этим человеком, который добился немыслимых высот как в карьере, так и в становлении своей личности в нашем взыскательном обществе, при этом почти никогда не снимая с лица улыбку. Лишь с возрастом я начала осознавать, сколько всего несказанного, несбывшегося хранилось за игривым взглядом и кокетливо-дерзкой манерой общения. Валентин обладал талантом говорить много, при этом не сказать ничего. Все думали, что знали его, как хорошего знакомого или даже близкого друга, любовника, партнёра по бизнесу, но, откровенно говоря, о нём никто ничего не знал. Наверное, даже я, даже папа… Похоже, Валентин когда-то научился справляться со всем один, поэтому ему не нужно было чьё-либо участие в своей жизни. Из-за этого я даже ощущала некую честь, ведь мы были близки, как никто. Но я всё-таки была его крестницей. Мне было грустно осознавать, что каждый вечер Мистер Грин приходит в пустой дом, где всё пространство смиренно замирает в ожидании своего одиноко хозяина и оживает лишь с его бесшумным появлением. Собаки, конечно, удивительные создания. Однако мой дорогой Валентин заслуживал гораздо большей любви. Перед тем, как закинуться отцовскими таблетками, я вдруг ощутила ответственность перед своим лучшим другом и перед крёстным. Зная, как они будут переживать за меня, я написала им одинаковые короткие сообщения: «Не теряй меня. Буду не на связи». Реабилитационный центр, в который меня упекли после передозировки, выглядел прилично. Конечно, отец ведь распорядился. Я даже парочку знакомых тут встретила, у кого тоже родители состоятельные. Я лежала в индивидуальной палате; пока моё состояние было тяжёлым, за мной наблюдали медсёстры. Как только я реанимировала в себе базовый функционал здорового человека (есть, вставать и самостоятельно доходить до туалета), ко мне начали приводить психотерапевта. Я этих мозгоправов на дух не переносила, так как не делилась своей главной болью даже с лучшим другом или крёстным, а уж чужому человеку я даже телефон в руки не доверю. Вздор, понабрали инфантильных инфузорий и ждут, что меня прорвёт. Я была эмоционально выжата, всё четче в голове жужжало убеждение, что я достигла своего предела. Я отказалась говорить как со своими родителями, которым можно было звонить только раз в неделю, так и со всеми другими пациентами и со всем персоналом. Пошли они все. На общих реабилитационных занятиях я сидела с кислой миной, скрещивая руки и ноги до неприятного зуда на локтях и коленях. Волосы у меня отросли быстро, даже получалось прятать безучастный взгляд за торчащей в разные стороны чёлкой. Меня заставляли участвовать в групповых работах, но я всех игнорировала: не гладила постиранные простыни, не готовила выпечку, не убирала листья во дворе и не мыла полы. Меня уговаривали и санитары, и больные, крича о том, что я просто зазнавшаяся малолетка, ищущая внимания, а я всё равно только и делала, что курила сигареты и ковыряла кожу на руках. Пусть говорят. Я уже не знала, ради чего вообще чем-то заниматься… Прохладная ночь на третьей неделе моих вынужденных каникул была особенно манящей на запретную прогулку по внутреннему двору с мелким прудом. Сон не шёл ко мне, ведь я дремала каждые два часа в течения дня. Потому я взяла пачку толстых сигарет и укуталась в колючий плед из серого флиса. Интересный факт о курении в реабилитационном центре: курение не воспрещено, ведь, как уверяют местные медики, у пациента уходит огромное количество сил на борьбу с зависимостью. Бороться с двумя зависимостями совершенно противопоказано. Сунув дрожащие ноги в громоздкие резиновые тапки, я подошла к двери и мягко навалилась на увесистое полотно. Я понимала, что мой побег быстро засекут, ведь весь этот проклятый рехаб был упичкан камерами на каждом углу. И всё равно мною было принято волевое решение походить босыми ногами по мягкому газону, пока за мной не придёт санитарный пёс. Чего не сделаешь ради собственных прихотей… Идя по чистому коридору, я подметила то, что сегодня не горело дежурное освещение. Лишь карты с планом эвакуации и указатели аварийного выхода излучали томное зелёное свечение. Романтично. Я зажгла сигарету в зубах и подбежала к двери, ведущей в наш небольшой сад. Она, к счастью, была не заперта, оттого моё лицо выдало довольную гримасу. Только я оголила правую ступню, как моё шестое чувство подсказало мне повернуть голову влево. Как знала… Наступая на пышный зелёный куст, недалеко от меня виднелся очень крупный силуэт с фонариком в зубах. Это высокое нечто секунду назад копалось в щитке, а теперь замерло, как только я появилась. Вот и я притихла, ведь в темноте никак не могла разглядеть того, кто прервал мой сладостный побег. Но вот, лучи карманного светила упали на мою сморщенную физиономию. И мне, если честно, было так насрать, что я просто затянулась из тлеющей сигареты и ступила босой ногой на траву. — Уверен, вас здесь быть не должно, — вдруг разлился голос человека, который скрывался от меня за ширмой холодной ночи. На удивление, мне показалось, что со мной говорили очень вежливо и по-доброму. Обычно здесь я всех бешу своим высокомерным поведением, оттого со мной никто не церемонится. — Похуй мне, в чём ты там уверен, — себе под нос проворчала я и аж икнула от потрясения. Я, что, сейчас заговорила?.. Да и причём так внезапно… Свет от фонарика так и был прикован к моей голове, оттого я отвернулась и решила уже пойти к красивому искусственному пруду… — Вернитесь в палату. Или я буду вынужден сообщить медперсоналу о вас. Я закатила глаза и встала на месте, но отнюдь не из-за порыва поступить по правилам, нет. Я поборола в себе внезапный рвотный позыв и вновь закурила. Так, молчи-ка, Хлоя. Чего это ты с врачами и медсёстрами не разговариваешь, а с электриком с ходу беседу завела?.. — Вы меня слышите? Достал. Мои ноги, полные стремления унести меня подальше от этой занозы, медленно ступили вперёд. — Слышу, — вновь зачем-то проговорила я и ущипнула себя за губы дрожащими пальцами. Да что за дела, Хлоя-а?.. — Выбило пробки. Света нет, так что давайте я вас провожу до палаты. Вот ведь прилипало. Я раздражённо развернулась на пальцах к работнику, чтобы пошипеть на него, но осеклась… Теперь, когда мне не светили прямо в табло, я смогла разглядеть загадочную фигуру внушительных размеров: в паре метров от меня стоял молодой человек (лет двадцать пять-тридцать), чьё лицо было скрыто под вьющимися светлыми волосами. Единственное, что пробивалось через плотную завесу русых прядей, была широкая-широкая улыбка. Она была настолько открытой, что тут же вселила в меня какую-то потаённую тревогу. Даже во мраке было заметно содрогание мощной шеи. Этот человек был гораздо больше меня, его плечи были в полтора раза шире моих, а ростом я достала бы разве что до подбородка местного разнорабочего. Вот ведь здоровяк. И вид у него немного пугает… Зачем он так улыбается? — С-себя проводи, — растерялась я и отступила от мужчины. От моих слов натянутая улыбка медленно сошла на нет. Это так изменило лик мастера, что я даже в моменте его не узнала, хотя совершенно не отводила от него взор… — Вы ведь Хлоя, я правильно запомнил? А вот это уже жуть! Он ненормальный? Сталкер? Боже, теперь я сожалею, что вышла из палаты… Этот мужик ведь двинутый, точно!.. — Т-ты, что?.. С-следил за мной?! — Оказывается, говорите… — Псих! — взъелась я и ещё попятилась. — Откуда ты знаешь меня?! Следил за мной, да?! Я ж уже напридумывала себе столько сценариев, что мне даже поплохело… Очень криповая ситуация!.. — Делать мне больше нечего. Пойдёмте, я вас отведу… — Отстань! Чини свою проводку, а ко мне не подходи! — У меня есть инструкции для подобных ситуаций. Лучше я вас отведу, чем санитар. Вдруг мужчина двинулся в мою сторону, что как по щелчку разнесло бешеную панику по всему моему телу. Я всполошилась и быстрее зашагала назад. — Осторожнее, тут ступень… — Н-не подходи! — громче воскликнула я и чуть споткнулась о ту самую ступеньку, из-за чего электрик молниеносно среагировал и поддержал меня за локоть. Это был пик моего терпения. Я зарычала, как загнанная рысь, и принялась размахивать руками, отбиваясь от назойливого работника. В моей правой руке был бычок, потому я надеялась обжечь им этого сумасшедшего и сбежать вглубь двора. Но кое-что произошло. Как только пламя от сигареты пронеслось возле головы небезразличного человека, он тут же сжался, будто я направила на него ружьё. Мужчина мгновенно отпустил меня и припал к земле, закрываясь от меня левой рукой. Испуганный рабочий не кричал, но он очень обеспокоенно и даже несколько жалобно рычал, задыхаясь от животного ужаса, окутавшего его за считанные секунды. Я обомлела и замерла на месте. — Л-ладно, ладно… — промолвил молодой человек с длинными волосами и тяжело вздохнул, молясь о том, чтобы теперь к нему не подходила я...