Империя из пуль и поцелуев

Фёдора схватили при передаче. Это был тщательно спланированный капкан — ловушка, в которой всё выглядело чересчур чисто и спокойно. И как только он понял, что всё пошло не по плану, было уже поздно. Кулак в живот. Удар в висок. Верёвки. Чёрный фургон. А потом — он в подвале. В знакомом доме. В доме его семьи. Тот самый полированный мрамор, те же холодные люстры, запах табака и дорогих духов. Только теперь он был прикован к стулу, а напротив сидел его дядя — самодовольная мразь в костюме, которая смотрела на него, как на дикого пса. — Что ты сделал, мальчик? Что ты выбрал? Шлюху из семьи врагов? — презрительно цедит дядя. — Мы могли вытащить тебя, спасти. Но ты плюнул на всё. Фёдор молчит. Его губы рассечены. Внутри кипит злость. Страх. Боль. Но он знает — Дазай придёт. Он приходит. Через десять часов. Не с переговорами. Не с мольбами. А с винтовкой, холодными глазами и заранее подготовленным планом. Он видит Фёдора в цепях — измученного, иссечённого, почти не дышащего. Он видит, как тот поднимает глаза и в панике мотает головой. Шепчет: Не надо... Но Дазай уже вошёл в эту дверь с решением. Он не кричит. Он не объясняет. Он просто достаёт оружие. Первым умирает охранник. Вторым — брат Фёдора. Пуля в висок. Потом мать. Потом тётя. Дядя орёт, пытается сбежать — но получает заряд в колено и валится у подножия лестницы. Фёдор в шоке. Он взывает к нему: — Дазай, остановись! Это моя семья!.. — А ты — моя жизнь, Фёдор. Голос Дазая — спокойный. Холодный. Но в глазах — буря. — Они хотели тебя убить. Унизить. Ломать. Как и всех, кого они касаются. Я не позволю. Никогда. И он стреляет. Прямо в сердце дяде. На глазах у Фёдора. Семья Достоевских — стёрта. За одну ночь. В крови. В мести. В любви. Фёдор сидит на полу, всё ещё в цепях. Дазай опускается рядом, разжимает пальцы, освобождая его. Не говорит ничего. Просто прижимает его к груди. Фёдор бьётся, шепчет «зачем», «зачем», «ты убил их…», но руки Дазая крепко держат его. — Я не прошу прощения, Фёдор, — говорит он тихо. — Я спас тебя. Я выбрал нас. И Фёдор, дрожа, опирается лбом о его плечо. Плачет. От ужаса, от боли, от чувства, которое его разрывает изнутри. Он должен ненавидеть его. Но не может. Потому что в этой жестокой любви есть правда. И в ту ночь, когда они сбежали из особняка, спаленного до тла, они занимались любовью на заднем сиденье чужого автомобиля. Не потому что это было красиво. А потому что больше ничего не осталось. Только они. На пепелище.