Власть на двоих
20 апреля 2025 г., 21:15
Прошло два года.
Они больше не бегают.
У них собственная структура.
Свои люди. Свои деньги. Свои города.
Империя без имени, но с тысячей масок.
Фирмы, благотворительные фонды, сети клубов, редкие музеи, подпольные аукционы, на которых продаются не только вещи, но и влияния. Люди боятся даже шептать их имена. Потому что никто не знает точно, кто стоит за всем этим... и все знают — лучше не лезть.
На поверхности — мистер Михайлов и господин Кудо, влиятельные консультанты из Европы и Японии.
А за кулисами — Фёдор Достоевский и Осаму Дазай, два наследника, сожгшие прошлое ради настоящего.
— Пять процентов с оборота клуба в Осаке исчезли, — тихо сообщает Фёдор, сидя на подоконнике огромного офиса с панорамными окнами, в тёмной рубашке и со стопкой документов в руках.
— Считаешь, нас проверяют? — Дазай подходит сзади, обнимает его за талию, касается губами затылка. — Или это просто глупость?
— Без разницы. Мы отрубим руку, даже если это было случайно. Ты же знаешь — у нас нет второго шанса, — в голосе Фёдора спокойствие, от которого у других бы стыла кровь.
— Хочешь, я сам съезжу? — усмехается Осаму. — А потом — мы устроим себе выходной. На яхте. Ты и я. И, может быть, немного верёвок.
Фёдор поворачивает голову, прищурившись:
— Если будет верёвка — ты будешь связан.
— О, ты сегодня особенно нежен.
Они правят по-своему.
Где наказание — это искусство.
Где секс — не только страсть, но и власть, и слабость, которую они позволяют только друг другу.
Где поцелуй может быть с кровью.
Где доверие — это пистолет, вложенный в руку любимого.
Они вдвоём — яд и противоядие.
И никто, никто не посмеет больше их разделить.
— Ты знал, что мы доживём до этого? — спрашивает Дазай, лёжа рядом с ним, в полумраке, где на их голых телах отражаются огни ночного города.
Фёдор касается его губ, лениво, в полусне.
— Я не знал. Я хотел. Я верил.
Пауза. Дазай смотрит на него, и в глазах — не только тьма. Там — жизнь. Настоящая. Их собственная.
— Тогда я всё сделал правильно.
И когда их пальцы сцепляются — это уже не борьба.
Это клятва. Без слов.
Утро в их мире не похоже на обычные будни.
Утро начинается с шелков, запаха кофе и легкого шума моря за панорамными окнами.
Фёдор просыпается раньше — всегда.
Он стоит босиком на мраморе, в длинной рубашке, застёгнутой только на пару пуговиц, с книгой в одной руке и бокалом в другой. Его волосы спутаны, кожа — бледная, как фарфор, взгляд — туманный.
Дазай подходит сзади и целует его между лопаток.
— Пятнадцать минут. И ты снова будешь стонать моё имя, — шепчет он, улыбаясь.
Фёдор откидывает голову, позволяя себе короткий выдох:
— Сделай кофе. Или сделай меня. Мне всё равно, в каком порядке.
Вечером они устраивают приёмы.
Фёдор — в чёрном смокинге, холодный и изящный, словно вырезан из тени.
Дазай — в тёмно-синем, с бархатным галстуком, неотразимый, с ленивой улыбкой, которая сводит с ума.
Они не обнимаются публично, не целуются — это слишком интимно. Но стоит Осаму положить ладонь на поясницу Фёдора, как весь зал замирает. Потому что все знают, кто кому принадлежит.
— Видел, как он на тебя посмотрел? — спрашивает Фёдор после, в лимузине, на обратном пути.
— Хочешь, я прикажу выколоть ему глаза? — лениво отвечает Дазай.
— Нет. Я хочу, чтобы ты трахнул меня так, чтобы я не мог встать к следующему приёму.
И в их спальне — бархатные простыни, кожа, тени свечей, дрожащие пальцы, когда Фёдор стонет его имя, выгибаясь под ним.
Когда Дазай срывает с него шелк, держит за горло, целует ключицу, оставляя метки.
Когда всё превращается в танец боли и блаженства, страха быть уязвимым — и восторга, что рядом тот, кто это выдержит.
А утром — всё сначала.
Деловые переговоры.
Кровавые расчёты.
Новые страны, города, планы.
Но только они знают, что за этим фасадом — всё ещё остаётся самое важное.
Каждую ночь он целует его лоб.
Каждую ночь — держит его руку.
И если однажды кто-то снова осмелится тронуть их тогда мир снова сгорит.
