Надо драма

      Мир Агуни был лишен тех тонких чувств и эмоций, в которых жил Нираги. Для Агуни все их отношения определялись как достаточно хорошие. Он всегда и во всем готов был помочь Нираги, не изменял и даже в мыслях такого допустить не мог, не врал. И от того не понимал: чем Нираги постоянно недоволен? Какое-то время все было сравнительно тихо, но после снова начинался этот ад с обидами, с ревностью и криками. Нираги кидал вещи, ругался и топал ногами. Кричал ему «проваливай», а следом добавлял: «нет, только попробуй уйти и я сам тебя в окно выкину!». Агуни вообще нихрена не понимал. То Нираги был забавным и смешным, любящим, то снова начинался этот цирк поехавшего Шапито, иначе не назовешь. Агуни злился, это просто выматывало его. Он старался быть понимающим, видел Бог, он в самом деле старался, но никакими травмами прошлого или еще черт знает чем уже не мог оправдывать то, как Нираги трахал ему мозг, какие концерты и психи ему устраивал. Он злился из-за встреч с друзьями, ревновал ко всему, что шевелится, психовал и срывался, не давался в руки и шипел. Агуни не понимал, чего от него хотят. Он сам уже был, как на иголках, готовый сорваться на то, как дует ветер или идет дождь. Потому что из-за этих вещей Нираги тоже психовал. Он злился на погоду, если та его не устраивала, и из-за этого ходил без настроения весь день, он бесился из-за еды, если она оказывалась не того вкуса, он злился на то, что ему было холодно или жарко. А после вдруг — затихал. И был настолько тихим, что Агуни почему-то чувствовал свою вину!       Воистину, он сходил с ума.       Но никому про эти аттракционы он не спешил рассказывать — казалось, это было неуважением к Нираги.       Что, собственно, было ошибкой. Но он даже не догадывался, что расскажи он Хейе или Такеру, и те бы точно поняли, что что-то не так, и что все эти припизди — явно не часть характера Нираги. Что что-то не так. Черт, так Агуни сам видел, что что-то не так, но это никак не облегчало его положения. Он злился, он постоянно злился на Нираги за эти скандалы, злился даже тогда, когда психи Нираги приходились на погоду или криво лежащий пульт от телевизора. Агуни злило слышать это вечное недовольство, все эти психи. Порой, он даже просто не хотел возвращаться домой. Особенно остро это чувство обострялось, когда Нираги доходил до пика в своей истерики. Агуни пару раз даже ему врал, мол, что очень занят и никак не может вернуться раньше. Он мог, просто не хотел снова сталкиваться с этой бурей, которую не удавалось подчинить. Агуни даже злился на все эти затишья, когда Нираги был тихим и спокойным, потому что Агуни начинал чувствовать свою вину, что никак этой тишине сам не поспособствовал. А должен был! Но как? Он… ну, он обнимал его, и целовал, и говорил, что он рядом и поможет, стоит только попросить, но это никогда не работало! Особенно тяжело давались Агуни новые наплывы ревности. Он ведь ни о ком никогда не думал в таком плане, кроме Нираги! И потому они его особенно злили.       Но Агуни был горд тем, что всегда держался. Нираги мог орать, топать и даже кидаться вещами, но Агуни никогда не делал того же в ответ, хотя порой очень хотелось не то что чашку в стену кинуть, а по башке ей зарядить, но это была всего лишь искра, и, когда эта мысль мелькала в его голове, то Агуни сам же ее ужасно пугался. Он бы ни за что и никогда не поднял на Нираги руку.       Но все-таки даже нервы военного, приученного к жесткой дисциплине, не были вечными.       Он даже не вспомнит, из-за чего Нираги снова психанул. Может он даже не слушал начало концерта — ну, честное слово, у него напряженная работа, где он пропадает днями, и почему, приходя домой, он должен выслушивать эти концерты? Так что он, конечно, их и не слушал, но башка начинала болеть. У него был тяжелый рабочий день, а Нираги, кажется, этим его и попрекал. Что он снова мало уделяет ему внимания. Черт, он бы уделял его больше, если бы Нираги дал ему эту возможность, а не проводил все время, что они вместе, с надутыми губами.       — Да блять, Нираги, сколько можно?! — Агуни посмотрел на его фигуру. Забавно. Длинный и тощий, такой хрупкий, такой беспомощный, и вон как лезет, не боится. Агуни про себя подумал: и слава Богу. Наверное совсем бы все плохо стало, начни Нираги его бояться.       — Это у тебя надо спросить, — огрызнулся Нираги, подняв с дивана брошенную Агуни футболку. — Еще и прийти не успел, вещи раскидал. Ни привет, ни здрасьте.       — Зато ты успел очередную истерику закатить, вот кто уж у нас продуктивный. Ты считаешь, что это нормально? Я работаю на тяжелой работе, днями занят, хочу хоть тут расслабиться, но нет, хер мне, там у меня орава юных долаебов, и тут — тоже!       Нираги даже дар речи потерял. Агуни смотрел за тем, как футболка упала снова на диван и моргнул.       — Значит, я юный долбаеб, да? — процедил Нираги. — Ну да, ты ж один у нас работаешь тяжело, а я так, говно без лопаты разбираю! Сука, драю хату, жрать ему готовлю, в постели, блять, как шлюха последняя в любую позу, дома, блять, сижу, работаю, пока он ходит по друзьям и к подружкам. Хотя… да, ты прав, я реально юный долбаеб, раз таким занимаюсь. Мне двадцать пять, а я с тридцати шестилетним мужиком, который даже не в состоянии после своей тяжелой работы домой хоть букет цветов принести. Ах, ну да, какое мне… Главное Хейи не забыть купить букет, она же удачно экзамен сдала! А Нираги, что ты сделал? Проект закрыл? Премию получил? Повышение? На Марс слетал?! Да поебать, лучше помоги мне выбрать цветочки для моей любимой Хе…       Агуни не сдержался, резко схватив вазу и бросив ее в стену — в десяти сантиметрах от Нираги. Нираги даже звука не сдал, только резко смолк и вдруг — побледнел. Он вдруг увидел на секунду место под мостом, вместо вазы — бейсбольный мяч, его затошнило и едва пошатнуло. Он моргнул и снова увидел искаженное в злости лицо Агуни. Он сказал:       — Еще слово про Хейю, и я…       Он сам смолк. Что он? А что Нираги плохого сказал? Про нее — не слова кривого, только про букет, который Агуни решил ей подарить. И что ни разу не купил цветов самому Нираги. Агуни и не думал об этом.       Он пришел в себя, когда услышал шум шагов и, подняв голову, не увидел перед собой Нираги. Он ушел. Агуни выругался. Ну да, страшно представить, как для него это все выглядело: что Агуни так остро реагирует только на ее имя, охраняя его так, будто бы Нираги способен ей навредить. Конечно бы Нираги никогда бы этого не сделал, и Агуни знал это, но…       Он бросился за ним, перехватил у двери, схватив за руку.       — Я на улицу курить, — сухо сказал Нираги, держась за ручку и стараясь вырвать свою руку из схватки Агуни.       — Нираги… я не хотел тебя напугать, — прошептал Агуни, потянув Нираги на себя, и тот вдруг издал болезненный стон — все-таки, Агуни был сильнее его и он, если не контролировал силу, легко бы мог оставить синяк или даже вывихнуть ему руку, к чему был близок сейчас, когда пытался притянуть его ближе к себе, но тот отчаянно цеплялся за дверь. — Да блять, Нираги, хватит! У меня нет сил с этим разбираться! Я заебался на работе, веришь, нет?!       Он перевел дух, и вдруг ему самому неуютно стало от своей реакции. Тело Нираги расслаблялось, он опустил голову так, что волосы закрыли его лицо, и он, безжизненно кивнув, мягко выскользнул из пространства между ним и дверью, и ушел на кухню. Как всегда — неуслышанный, непонятный, подавленный. Агуни остался стоять вот так, смотря в дверь, и поджал губы, выругавшись. Черт возьми, как все ужасно у них выходило! И сейчас же… Нираги прав в своей истерике? Нет. А Агуни в своей реакции? Тоже нет. Кинул в него вазу почти что, наорал… Из всей речи выцепил только имя «Хейя». И Нираги, ушедший на кухню, чтобы выпить воды, думал только об этом. Что из всего, что он сказал, Агуни услышал только ее имя, и ее имя защищал. От кого? От него?       Он опустил взгляд, чувствуя, что рушился изнутри. Ему не на что было больше опереться. Вся его стабильность и равновесие были нарушены тем, что в его жизни появился Агуни. Но он ведь совсем в этом не виноват, просто Нираги по-другому не умел. Он отдал себя всего для него, но не получил такой же дикой, болезненной отдачи, и теперь — он знал — своими истериками только сильнее отдалял Агуни от себя. Конечно, кто вообще это выдержит?       В сущности даже не было разницы в том, когда он стоял под мостом.       И когда он стоял здесь.       Он все еще жертва, презираемая если не другими, то самим собой.       Он услышал шаги, а после — ноги Агуни. Не поднимая взгляда, Нираги тихо сказал:       — Я знаю… я знаю, что ты не должен это терпеть… Я просто не умею по-другому…       А после еще тише:       — Я не хочу, чтобы ты меня ненавидел…       Видел Бог, этого он боялся больше всего. Что Агуни тоже будет его ненавидеть. Как и остальные. Как и сам себя Нираги.       Агуни удивленно приподнял брови, разглядывая его. Он ждал каких угодно слов и даже продолжение истерики, но не этого.       — Нираги, «ненависть» это слишком большое чувство. Его не так легко испытать или вызвать.       Нираги стоял, смотря на пол. Агуни разглядывал его силуэт, такой хрупкий и одинокий. И вдруг, подняв голову, Нираги тихо сказал:       — Как бы я хотел, чтобы ты просто меня обнял, а не учил жизни.       И так же тихо прошел мимо удивленного Агуни. Хлопнула дверь на балкон, и Агуни остался один. Точно. Черт возьми, точно. Почему он просто не сделал этого? Не обнял? Не нашел ласкового слова? Почему он вообще, блять, сказал то, что сказал.       Даже не «я никогда не буду тебя ненавидеть», нет, блять, он предпочел ему объяснить, мол, как это сложно, испытать такое, вот и вся причина, почему он его еще не ненавидит! Потому что это сложно! Выругавшись, Агуни ударил кулаком по стене. Черт возьми.

*

      Нираги казалось, что он жил в аду. Все, что в нем было — только тревожность по поводу того, что с ним происходит. После последней их ссоры прошла уже неделя, и все время Нираги был непривычно тихим. Его много чего ранило в их отношениях, но в тот раз… Господи, всего оказалось слишком много. Много тех вещей, в которых бы Нираги предпочел никогда не убеждаться. То, насколько ему дорога Хейя и как сильно на ее фоне теряется он, Нираги. Что он слишком устал на работе, чтобы уделить Нираги внимание и поговорить с ним. Что он его не ненавидит — потому что это слишком сложное чувство. Господи, всего этого оказалось слишком много. Нираги уже перестал понимать, что он вообще для Агуни? Кто он? Может, Агуни в самом деле относился к их дому, как к месту, где он мог поесть, помыться и быстро получить секс. А с чего бы ему отказываться? Живя одному, надо самому убираться и готовить, а тут Нираги все делает — как будто бы у него был выбор, Господи!       И никаких цветов ему так и не принесли… Это было забавно, ведь Нираги был уверен, что теперь Агуни точно купит цветов — да хоть розу в горшке! — и он думал, мол, что это вообще не так, как он хотел бы получить букет. Но в итоге он вообще его не получил. Никакой.       Он затих, перестал спорить и что-то доказывать, и старался привыкнуть к такой жизни, хоть ему ужас, как сильно не хватало Агуни. Когда он был на работе, то ничего ему не писал и не звонил, но, к счастью, всегда перезванивал, когда звонил Нираги. В дни, когда был дома, половину времени пропадал с друзьями. А потом — на тренировках. Времени на Нираги у него оставалось так до смешного мало, что Нираги не понимал: он что, в самом деле этого не замечает? Нираги даже смешно было: зато вот про секс Агуни никогда не забывает! Ну да, как тут окажешься, когда рядом молодое мясо. Так Нираги про себя и стал самого себя называть. «Молодое мясо». Так он себя и чувствовал.       А потом ситуация стала еще хуже.       На самом деле, ему сразу бросилось в глаза то, что у него как-то изо дня в день абсолютно одинаковое настроение — тоскливое и смиренное, будто бы все в нем просто умерло, и не осталось ничего. Но обычно ПМС совершенно не щадил его, какие бы там настроения у него не были, и эта странная, затянувшаяся меланхолия стала его напрягать. Агуни, к слову, тоже. Он уже сам не понимал, что было хуже: когда Нираги закатывал ему концерты или когда ходил с таким безучастным видом, будто бы он тут просто сосед, и то, живущий рядом без особого удовольствия. Дома по-прежнему было чисто, еда в холодильнике, свою работу Нираги тоже выполнял так же, как и прежде — часами сидя за компьютером, с кем-то вечно разговаривая и созваниваясь. Но в целом — будто бы что-то было не так. Агуни снова злился. Злился на эту безучастность, на равнодушие. Ему даже казалось, что Нираги его так наказывал, и эта мысль злила его еще сильнее. В конце концов, что Агуни должен был сделать?! На руки встать и сделать сальто?! С его-то стороны все у них было нормально, а Нираги только выпендривался, и только из-за своего дурного характера! Именно к такому чудесному выводу пришел Агуни. Если в самом начале он и мог хоть немного подумать в сторону того, что что-то происходит, из-за чего Нираги такой, то теперь, когда истерики кончились так же внезапно, как и начались, он крепко решил, что все это — какая-то продуманная манипуляция. И только из-за его дурости! Почему сам Агуни не пытался закончить отношения он особо не думал, хотя пока ответ, к несчастью, был тот же, о котором и думал Нираги — к чему это? У Агуни своя неплохая жизнь, а тут всегда чисто, готовая еда и Нираги, который умел быть весьма ласковым в постели, а еще был очень, очень ярким на пике своего удовольствия. А остальное можно было и потерпеть. Хотя ни в коем случае нельзя было сказать, что Агуни его не любил. Нет, все его чувства, что были в начале, оставались в нем. Он не мог не любить этого человека. И если бы с Нираги хоть что-то случилось, или его бы кто-то обидел, или была бы хоть какая проблема — Агуни бы первым кинулся разбираться, и сделал бы все, что мог, отдал бы все деньги. Возможно, именно в такой ситуации его взгляд смог бы проясниться и он бы, наконец, увидел Нираги таким, каким он сейчас был: уставший, изнеможенный человек, который кричал, требовал, просил и, в конце концов, даже умолял о внимании и любви, но натыкался только на глухую стену.       А пока вместо этого всего Агуни видел молодого парня, которому просто делать нечего, вот он и клюет мозг занятому человеку, как он, Агуни.       И все-таки Нираги было странно от того, что он не чувствовал никакой бури внутри. Ни желания покричать, ни поплакать, ничего. Странно… Он залез в приложение и, посмотрев на календарик, закусил губу. Отложив телефон, он немного подумал, а после встал и, не думая, вышел из квартиры, прогулявшись до аптеки, купив несколько разных тестов. Возвращаясь домой, он все трепал пачку в своих руках. Не было ни мыслей, ни чувств. Ничего, кроме осознания, как это все рано и ужасно не в тему. И, самое страшное, не с этим человеком. Нираги прикрыл глаза, устало выдохнув. Было очень тяжело признать эту мысль, но и убежать от нее было никак. Он не доверял Агуни. Не мог. Боялся, что его просто оттолкнут, проигнорируют, наорут, что угодно, но не услышат, не поддержат, ничего. Нираги его в этом совсем не винил — он понимал, что проблема в нем. Понимал, что Агуни приходится терпеть все его выходки, истерики и выступления, но… у Нираги было так много вопросов.       Почему меня так мало в твоей жизни?       Почему ты не знакомишь меня со своими друзьями?       Почему мы почти никуда не ходим?       Нираги чувствовал себя домашним животным, потому что у Агуни, помимо него, была своя прекрасная, цельная жизнь, а у Нираги как будто бы не было ничего и никого кроме Агуни. И что, ему надо его в этом винить? В том, что Нираги — напрочь ебанутый, что он либо один, либо полностью в ком-то? Что сам он уже и не может. Что ему так важно внимание Агуни, что без него он сходит с ума.       Он зашел в дом, щелкнул замком и зачем-то закрыл дверь в ванную, хотя в этом не было необходимости — Агуни дома не было. Как, впрочем, и всегда.       К несчастью, все три теста были положительными. Нираги долго на них смотрел, а после выкинул в мусорку, хорошенько ее тряхнув, чтобы их нельзя было заметить. Он захлопнул дверцу и оперся руками о тумбу, переведя дух. Черт возьми. Что ему делать? То есть, детей рожать он не планировал, а даже если бы и планировал, то… сейчас, от Агуни? В своем состоянии? Да он из окна выйдет вместе с ребенком, если во время беременности себя не прикончит.       Но проблема в том, что рассуждать об аборте легко только в том варианте, когда ты не беременный. В остальном… это, оказывается, достаточно проблематично. Да, ты уже знаешь ответ, ты знаешь, какой выбор правильный, но вся эта дурь, и вся эта пропаганда и собственное уязвимое состояние. Он мягко осел на стул и потер лоб, закрыв глаза. Какое же дерьмо.       Он представил себе сценарий, где все могло бы быть хорошо. Он бы смог довериться Агуни, и он бы… ну, может быть поддержал его. Может быть, это как-то бы поменяло его взгляд на отношения. Они бы решили его оставить, и Агуни бы стал внимательнее, чаще бы бывал дома или они бы чаще бы куда-то ходили. Нираги плохо себя представлял в такой роли, и еще страшнее ему было от мысли, как сильно могла измениться его жизнь из-за появления в ней ребенка, но ведь это их ребенок. И они бы справились вместе.              Нираги усмехнулся. Как будто он не знает, что единственное, что сделает Агуни, когда узнает — начнет настаивать на аборте. Ну уж нет, Нираги с этим сам как-нибудь справится… Он встал, оставив свои страдания на потом, сейчас бы работу доделать. К тому же у него было достаточно времени, чтобы смириться со своим положением и… операцией. Нираги поморщился, понимая, что мало того, что ему нужно будет пойти к гинекологу, так еще… ну, он понятия не имел, как проходит аборт, но ему все это заранее очень не нравилось. И еще ему не нравилось то, что ему не с кем было поделиться тем, в каком положении он оказался. Никто его не будет поддерживать и утешать. Никто.       Дальнейшие дни проходили в странном сумбуре. Нираги, уверенный, что пойдет на аборт, метался от одного к другому несколько раз на дню. Только выйдя на улицу, ему вдруг в глаза бросилось обилие беременных и молодых родителей. Он вышел в магазин, но нашел себя сидящем на детской площадке, смотрящим на малышей. И они все вдруг показались ему такими хорошенькими и чудесными! Забавными, смешными и пухлыми. А он… то есть, у него может быть такой же? И он… ну, уже в нем? Это осознание — полное и всепоглощающее, вызвало в нем такие странные чувства. Он вдруг нахмурился: а что он, один, что ли, не справится? У него двушка и хорошая, удаленная работа! А Агуни… ну, может у него в башке как раз и щелкнет что-нибудь, а если нет — без разницы, один Нираги не останется. И он снова, с нежностью, посмотрел на малышей, решив, что он еще немного подумает.       Уже дома, разбираясь с продуктами, он решил попытаться наладить отношения с Агуни. Ну, все-таки как-то этот совсем неверно — с порога лишать ребенка отца. Он попытается и совесть его будет чиста. Тем более теперь этот сраный ПМС не сжирал его мозг, и он, полностью адекватный, теперь мог все оценить объективно. Да, в их отношениях было много проблем, и они все — далеко не только из-за Нираги, но он готов сделать первый шаг.       Когда Агуни, наконец, пришел, Нираги даже растерялся немного. Весь месяц между ними было что-то странное и непонятное. Казалось, никто расставаться не планировал, но напряжение витало между ними и было еще более коварнее, чем истерики Нираги и его выступления. Но он решил сделать первый шаг и он его сделает!       Слыша, как тот скидывал обуви и куртку, Нираги вышел к нему в коридор, скинув наушники и, поглядев на Агуни, сказал:       — Привет.       Агуни поднял на него взгляд.       — Привет.       — Как работа?       — Да как обычно, иногда не понимаю, то ли все дебилы, то ли я один дебил, — хмыкнул он и вдруг ощутил себя немного неловко, потому что Нираги… был другим. Это было странно, но Агуни чувствовал, что он стал красивее, мягче, чувственнее. Он вовсе не хотел закатить истерику или в чем-то его обвинить (Агуни уже перестал думать, насколько эти обвинения равны и заочно считал их надуманными). И вот он, стоит перед ним, и Агуни сильнее прежде чего-то с ним очень сильно хотелось сделать. — А как твой?       — Не знаю… плохо работается как-то. В облаках витаю, — он с трудом подавил улыбку, хоть уголки губ дрогнули.       — Ого. Так ты в хорошем настроении?       — Да, представляешь, бывает и такое, — он рассмеялся, и Агуни улыбнулся ему. Ну вот, какой он хорошенький бывает! Был бы таким всегда и цены бы ему не было!       Агуни усмехнулся, отпихнул кроссовок и, подойдя к нему ближе, обнял за талию и притянул к себе, целуя, подумав, как сильно по нему соскучился.       Это был хороший день. Они вместе поужинали, болтая, и на той же кухне Агуни раздел его, не дотерпев до спальни. В последние дни у них не было никакой близости, и сейчас Агуни понял, как сильно изголодался по его белому, юному телу, как сильно его хотел, особенно сейчас, когда он был такой податливый.       Нираги же всеми силами удержал себя от того, чтобы не сказать Агуни, что он может кончать внутрь. Какая-то часть его истерично считала, что, раз уж сегодня у них все чудесно, то надо говорить, все стало ясно и прозрачно, но здраво Нираги понимал: рано.       И не ошибся.       На следующий же день Агуни собирался все время посвятить сначала Хейе, а потом встретиться с Такеру, и Нираги наблюдал, как тот собирался, с тоской в глазах. Вот так и выходило: они провели вчера несколько часов вечером, а для других… для других Агуни все равно выходило больше. Агуни видел этот взгляд и готовился к истерике и предъявам, но Нираги проглотил эту обиду и только спросил:       — Во сколько ты домой?       Агуни моргнул. И все?       — Я не знаю… А что?       — Я могу приготовить ужин мы вместе посидим. Как тебе идея? Или мне не ждать тебя?       Агуни было открыл рот, и вдруг снова закрыл. Задумался. Он не имел привычки обозначать четкое окончания времени встреч с кем бы то ни было, но он ведь не мог просто взять и сказать Нираги, чтобы он ложился спать без него, тем более, когда он так спокойно говорит и, кажется… ну, это был компромисс, наверное, который нельзя было игнорировать.       — В часов девять буду.       — Хорошо. Что приготовить? Ну или заказать могу. Я помню тебе пицца понравилась та с голубым сыром…       — Слушай, как чувствуешь. Если устанешь, то просто закажи.       — Так что ты бы хотел?       — Ну… У тебя классный удон получается. И домашнего карааге я бы тоже поел.       — Понял. У меня сегодня мало работы и дел, так что все равно начну к вечеру скучать, — пожал он плечами.       — Могу купить вино к ужину.       — Давай, — улыбнулся ему Нираги. Пить он его, конечно, не станет, но отказаться было бы странно.       — И презервативы у нас кончились. Ты чего так улыбаешься? — Агуни сразу же заметил эту… ну, странную улыбку.       Нираги сказал:       — Ну, ты же меня знаешь. Скажешь слово «секс» и я уже хочу.       Агуни посмотрел на него и тут же сказал:       — Можем по-быстрому. Хочешь?       — А ты не опаздываешь?       — Разве что чуть-чуть.       Нираги поиграл бровями и, развернувшись на своем кресле, глядя Агуни в глаза, начал расстегивать свою рубашку. Ему нравилось, как в такие моменты он на него смотрел. Так голодно и жадно. То есть, у Нираги не было мужчин до него, но ему казалось, что так может смотреть далеко не каждый.       И сломать тобой стол — тоже…       — Блять… ты не поранился? — Агуни вовремя его подхватил, услышав хруст, и теперь рассеянно смотрел на некогда бывший стол, проломившийся на двое.       — Нет. Все ок, — Нираги неловко встал и посмотрел через плечо на бывший стол. — Новый закажу. Эх, ну хоть кровать еще цела.       Агуни, устало смотря на стол, поцеловал Нираги в плечо. Это уже третий…       — Давай я сам выберу стол, ладно? Добротный, — предложил он, взяв Нираги за талию и ловко уложил на диван, закинув его ноги себе на плечи. Нираги поерзал, игриво на него глядя, прикусив губу.       — Ладно, — и закрыл глаза, блаженно вздохнув, когда Агуни толкнулся.       Нираги счел, что утро вполне себе удачное, и поразмыслил о том, что так можно и до компромисса дойти. Оказывается, он совсем не злился, что Агуни целый день был с друзьями, если он уделил ему побольше времени утром и то же самое сделает вечером. Разве что… Нет, все-таки было бы неплохо, если бы он уделял чуть больше времени, но это потом. Нираги готовился к по-настоящему для него непосильной задачи: сказать прямо, чего именно ему не хватает. Спокойно, без эмоции. Попросить.       Ужин был готов, и Нираги даже расщедрился на десерт, хоть он и ненавидел возиться со сладким. Было уже девять, когда он заканчивал. Агуни все еще не было, но Нираги не волновался, понимая, что он может опоздать на минут двадцать, дело такое.       Но его не было ни через двадцать минут, ни через тридцать, ни даже через час. Он набрал ему, но Агуни не поднимал — частая история, у него телефон на вибро во время выходных, и он, когда с кем-то, постоянно откладывает его черт знает куда, и дозвониться до него почти невозможно. И Нираги сидел на кухне, смотря на время и стуча пальцами по столешнице, не понимая, что ему чувствовать. Было очень обидно и больно, но он старался утешать себя тем, что это просто человеческий фактор, он просто забыл, но… Черт, почему он забывает об этом? Почему он забывает, что дома его ждут?       Блять, как он устал от этих сраных отношений… Он старается, правда старается, но этого все равно мало! Нираги поджал губы, посмотрев в окно. С другой стороны, он столько дней орал, топал ногами и обижался, кидал вещи, что, может, Агуни уже не мог воспринимать его по-другому? И пару дней хорошего настроения тут уже ничего не исправят…       Агуни же заметил пропущенные ближе к двенадцати ночи и весь как потяжелел. Черт! Он забыл! Нахмурившись, он потер переносицу. Пришлось быстро распрощаться и уйти, вызывая на ходу такси. Он был злой, просто вне себя на то, как все вышло. Злился он в большей степени на себя за то, что забыл — он не любил что-то забывать! — но почему-то еще и на Нираги. Злился даже на то, что уже представил, как Нираги вынесет ему мозг. Снова крики, топанье ног, ругань… Он, пьяный, потер лицо, тяжело выдохнув. Осознав это, ему так перехотелось ехать домой, легче было посидеть до двух-трех ночи и прийти, когда Нираги будет уже спать… Он усмехнулся. Этот-то будет! Теперь, получив целую причину для своей истерики, он наверняка с него не слезет, пока весь мозг по зернышку не выклюет.       В лифте его к тому же укачало, и от этого Агуни разозлился еще сильнее. Зайдя в квартиру, он увидел включенный свет на кухне и поджал губы. Просто пиздец. Он скинул куртку, прошел вперед и не хотя посмотрел на кухню. Нираги сидел на стуле, опираясь о него пяткой и уткнувшись подбородком в свое колено. Отложив телефон, он посмотрел на Агуни. И сказал это мерзкое, неприятное:       — Ты обещал.       Агуни поджал губы. Да, обещал, да, забыл, но, блять, он, с Нираги, постоянно живет в ожидании атаки и новой обиды, и осознание, что сейчас у него была причина для этой обиды было нестерпимым.       — Я задержался, бывает, — выплюнул он.       — Ты даже не написал. И не ответил на звонок.       — Мне надо отчитываться, да?       — Сложно было? Просто написать, предупредить, я весь вечер тебя ждал и…       И тут — Агуни взрывается. Потому что он устал от кучи месяцев этого сраного напряжения, этих истерик и ссор, и где-то глубоко внутри он отчаянно уверен, что вся эта хорошесть Нираги — она лишь для того, чтобы подловить Агуни, чтобы показать, какой он плохой, как не старается ради них!       И он рявкнул:       — А нахуя ты ждал?! Я просил?! Ты мог пойти и лечь спать, поняв, что я забыл, но нет, ты, как великий мученик, уселся, сука, и ждал меня, чтобы ткнуть меня лицом и выебать мне мозг. Заебал, честно. Сиди, блять, жди, плачь, ревнуй, но не выноси мне мозг. Я как будто бы обязан тебе двадцать четыре на семь!       У Нираги дух перехватило, и он только успел сказать:       — Я не…       — Иди на хуй, Нираги.       И вот. Тишина. Нираги просто застыл. Его лицо побледнело. Он даже не моргал. Он не ожидал. Он изначально хотел просто выговориться. Просто «мне было плохо, потому что мне важно». А в ответ — это. Он хотел быть честным и откровенным, в надежде, что если он скажет это иначе, не так, то Агуни поймет.       Но он даже ничего не дал сказать. Он злится просто потому что только это и умеет — злиться. Или ходить с равнодушным лицом. Наверное, с друзьями он другой, и с Хейе он так весело болтает. А тут… Нираги опустил взгляд, взял телефон и тихо встал, закрывшись в ванной.       Истерики не было. Он молчал залез под воду и стоял под ней, смаргивая слезы, которые текли по лицу крупными каплями. Он посмотрел на свой живот. Моргнул. Криво улыбнулся и еле слышно сказал:       — Нет, дружок, плохие новости, но мы будем одним. Но лучше одним, чем так.       И откинул голову назад, подставляя лицо воде.       Агуни стоял на кухне вот так, еще две минуты. И спросил сам у себя:       — Ну и нахуя я это сделал?       Он посмотрел на стол, на тарелки, на сковороду и, выключив свет, вышел на балкон, закурив. Он понимал, что перешел черту, что поступил жестоко. Нахмурившись, он вспоминал свои мысли в тот момент, эту свою уверенность, что Нираги это делает назло, специально, чтобы показать, что Агуни на самом деле не старается.       Но говорил ли об этом ему Нираги? Нет.       Эти мысли — потому что Агуни сам это понимает. Что он не старается. И ему тяжело от того, что каждая истерика Нираги, каждое это выступление — это все только об этом. О просьбе сделать хоть что-то. Но, черт возьми, что? Агуни и вправду чувствовал себя обязанным, но в его-то картине мире он и так делал все нужное! Помочь? Поможет. Починить что-то? Починит. Аренду он взял на себя всю, хоть Нираги и предлагал пополам. Изменять даже в мыслях не думает! Вообще ни на кого не смотрит так, как на Нираги. Не врет. Так что же надо делать еще?       Это чувство того, что он что-то упускал из виду, просто пожирало его, но сейчас…       Он боковым зрением увидел, как в спальне включился светильник, а после снова погас. Это Нираги лег в постель. Сейчас вопрос был в другом. Затушив сигарету, Агуни зашел в спальню и тихо позвал его:       — Нираги.       — Не надо, — вдруг попросил он таким странным, нечитаемым голосом.       Агуни сглотнул и подошел ближе, сел на корточки, рассматривая его затылок.       — Прости меня. Я перегнул.       Нираги молчал.       — Пожалуйста, посмотри на меня.       — Не хочу.              Имел ли он на это право? Полное! Агуни должен был спасибо сказать, что он его в окно не выкинул за такой концерт. На самом деле, Агуни сейчас понял, что никакие истерики Нираги и рядом не стояли по сравнению с тем, как себя сейчас отвратительно повел Агуни.       — Нираги, мне жаль. Я не должен был так…       — Не надо, Агуни, пожалуйста, оставь меня. Я устал и хочу спать.       Агуни прикрыл глаза, тихо выдохнув.       — Мне… мне лучше поспать на диване, да? — он этого не хотел. У них и так далеко не каждая ночь была совместной, и тут, в свои выходные, спать без Нираги. Он так привык ощущать запах его кожи, его волос, тепло его юного тела. Целовать его и гладить по утру, в каком бы дрянном настроении он не был. Лишиться этого по собственной глупости…       Нираги сказал:       — Если можно.       Агуни поджал губы и выдохнул.       — Хорошо. Отдыхай.       Он хотел поцеловать его волосы, но не стал, а только тихо вышел, прикрыв за собой дверь.

*

      Утром ужасно болела спина, а еще он проснулся в шесть утра от солнца — шторы в гостиной явно не располагали к тому, чтобы ночевать в ней. Было тоскливо и мерзко. Он выпил кофе и все утро промаялся, злясь на себя. Ожидание, когда Нираги проснется, было таким тяжелым, что Агуни хотелось просто встать и куда-нибудь уйти, просто прогуляться, например, да хоть что, но он заставил себя сидеть. Вот уж он молодец будет, когда Нираги утром останется один!       Еда, позабытая, так и осталась стоять, не убранная, и, к счастью, не успела испортиться, и Агуни все распихал по холодильнику. Как-то тоскливо теперь ему было на нее смотреть, думая о том, что Нираги старался для них, а он… Устало выдохнув, Агуни сел за стол, сделав себе вторую чашку кофе. Как бы до этого ужасно Нираги себя не вел, это не давало Агуни повода делать то, что он делал вчера. К тому же… да даже у истерик Нираги какой-то куцый, но повод был! Может быть, по мнению Агуни, слишком надуманным или еще что-то, но был, а тут?.. Сам опоздал, еще и Нираги виноватым выставил…       Наконец, к десяти утра, он услышал копошения в спальне, и вскинул голову. Вслушивался во все звуки — напряженно, как хищник на охоте. Тихий топот ног — хлопнула дверь в ванную. Слив, шум воды… Агуни сидел, смотря на свои руки, и, наконец, Нираги зашел на кухню. Агуни поднял взгляд на его тонкий силуэт, на заспанное лицо и лохматые волосы. Вот он, таким, каким Агуни его видел каждое утро. Каким родным он стал ему за все это время, и мысль больше не увидеть его по утру… Она неожиданно больно ранила его, и Агуни плавно встал, не спуская с него внимательного взгляда.       — Нираги…       Нираги поднял на него взгляд таких тоскливых глаз. Так он на него смотрел последний месяц, и так он смотрел на него сейчас. Да, — подумалось Агуни, — лучше бесконечные истерики, чем это.       Он осторожно подошел к нему, следя за его телом, но тот даже не шелохнулся. Агуни коснулся его рук, сжал крепко в своих.       — Прости меня. За то, что забыл, что так поздно пришел, что наорал.       — Мне не за это страшно, — сказал тихо Нираги, и даже эти слова больно резанули Агуни.       Блять.       Не «обидно». Даже не «не на это злюсь». Обида и злость — все это знакомо Агуни, он все это знает, и в этом нет ничего уж такого страшного. Как часто он злился на Нираги? Не сосчитать. Но злость ничего не стоит рядом с болью и страхом.       Страшно.       Ему страшно.       Из-за него, Агуни.       Да уж, хороший он, конечно, мужик. Зато профи своего дела! Вон, какой военный хороший — даже собственного партнера заставил бояться! Надо будет начальнику сказать, тот порадуется, премию может даже выпишет, на доску почета повесит, а внизу гордая надпись «еблан года».       — А за что? — осторожно спросил Агуни.       Нираги немного помолчал, раздумывая: стоит ли говорить? Агуни почему-то было боязно, что он бы просто смолчал.       К счастью, Нираги ответил:       — Что я тебя заебал. Что тебе без разницы, что я чувствую, главное, чтобы ты этого не видел.       Агуни замер. Блять. Сейчас он остро осознал, что второе — правда. Сколько раз он думал, что не хочет идти домой, пока Нираги такой? Что лучше будет, когда Нираги успокоится? Не он ли про себя всегда хвалил его, если Нираги был в хорошем настроение? Не он ли был с ним ласков только тогда, когда Нираги был милым? Не он ли игнорировал или просто орал в ответ, когда Нираги было плохо и больно?       Плохо и больно.       Агуни впервые за все эти бесконечные месяцы назвал это в своей голове так. Не «истерика» или «выступления». Не «припиздь характера». Сейчас, видя Нираги таким, он вдруг понял ясно и четко: это был крик не на него, Агуни. Это был крик боли. Так, как Нираги умел это выражать.       Пауза затянулась.       Нираги опустил взгляд и тихо сказал:       — Ясно…       Он вырвал свои руки и пошел к кофе-машине. Агуни опомнился.       — Нет, погоди! — он схватил его за плечо, потянул на себя, но Нираги даже не посмотрел на него, глядя в сторону, на окно. — Я просто… слушай, у меня до тебя такого не было. Чтобы вот все эти истерики, оры, я думал, это только в плохих анекдотах.       — Ну уж прости меня, петуха такого, ты бы мне выдал в начале отношений табель, как себя вести надо, или еще что-то такое. А утром бы поднимал фразой «рота, подъем!». Мне двадцать пять, ты это помнишь вообще? Люди в моем возрасте еще достаточно яркие и эмоциональные!       — Ну, Хейе меньше, но она…       Нираги вдруг тряхнул головой и, выдернув свое плечо, резко отошел от него, крикнув:       — К черту! К черту и тебя, и твою Хейю, иди к ней, раз она такая хорошенькая!       — Почему ты все время злишься из-за нее?       — Потому что ты ее любишь, в отличие от меня. Неважно, как дочь, как сестру, неважно! Но ты любишь ее. Тебе важно все то, что она делает, ты переживаешь за нее, покупаешь ей цветы из-за экзаменов, при чем неважно, сдала она или нет! Если сдала — как поздравление, если нет — как поддержку. Мне в проекте отказали, который я месяц выбивал, ты даже… — Агуни в ужасе смотрел, как его плечи дрогнули, слышал тихий, судорожный вздох, — а ты даже не понял, как мне тяжело было принять отказ, что я потом пару дней, как в воду опущенный был… Ни цветов, ни даже слова доброго… Ты не выносишь меня, когда я неудобный. Ну да… я должен был сразу тебе это показать, да? С первой встречи. Тогда ты бы ни за что не захотел со мной жить Ты, наверное, злишься на меня за это… А я… знаешь, я уже сам готов кричать, чтобы меня изнасиловали или избили, может быть хоть так ты примешь меня не только улыбчивого и яркого?!       Агуни стоял, сбитый с толку, и ему нечего было сказать, потому что все эти слова — сраная правда. Кроме одного.       — Что бы ты там не думал, Нираги, но я люблю тебя. Просто ты мне не даешь это показать. Не даешь любить тебя.       — Какой бред! — разозлился он, повернувшись к нему. Глаза у него сделались еще темнее от злобы. — Ты просто лгун!       Агуни весь как потяжелел, хмуро на него глядя. Вот в чем угодно его можно обвинять, но в этом!..       — Я никогда тебе не лгал, Нираги, никогда. Я был честен.       — Отлично, тогда еще лучше. Тогда я сам во всем виноват, да?! Это хочешь сказать?! Ты, бедный, пытаешься меня любить, а я, козел такой, не даю?!       — Не могу ничего сказать по этому поводу, но сейчас происходит что-то очень похожее. Я пытаюсь с тобой поговорить, а ты снова начинаешь истерику. Как мне тебе что-то объяснить?       — Так ты уже все объяснил. Что я плохой и не даю тебя меня любить. Что еще припас для меня?       — Блять, Нираги!       — Ты лучше на себя посмотри! Вчера наорал на меня, послал на хуй, потом сказал «прости» целых два раза, счел, что этого хватит, и снова начинаешь меня обвинять! Ну уж извини, надо было тебя простить только за то, что ты на меня, мразь такую, посмотрел.       — Во всяком случае, и в этом ты тоже весьма четко пытаешься меня обвинить, — процедил Агуни сквозь зубы.       Нираги дернулся, как от пощечины. Это один из его самых страшных сюжетов — что его терпят, и что никто, кроме Агуни, на него и не посмотрит или, во всяком случае, не захочет остаться. Нираги это так напугало, что все, на что его хватило, это крикнуть:       — Проваливай!       И развернулся, схватив чашку. Агуни немного постоял и развернулся. Нираги напрягся: неужели правда решил уйти? Нет, наверное, просто в другую комнату… Как бы вот так ушел? С таким недопониманием между ними? Он бы не стал! Он никогда не уходил, и сейчас не уйдет… Нираги, сложив руки на груди, слушал, как гудела кофе-машина и прислушивался к звукам в квартире. Кофе был готов, но Нираги остался стоять неподвижно, даже не дыша. Услышав шум в прихожей, он пулей выскочил в коридор, глядя, как Агуни надевал кроссовки. Ему вдруг стало так страшно, что Агуни… то есть, что все это в самом деле было правдой. Что он его заебал и все такое. И сейчас… ему в самом деле было легче уйти. Нираги дернулся:       — Только попробуй уйти, и можешь больше не возвращаться! Нахер мне мужик, которому легче свалить, чем хоть что-то решить?!       Агуни холодно на него посмотрел, надел куртку и взял ключи. Сердце у Нираги вдруг замерло и как будто бы стало таким холодным и тяжелым. И он заговорил, заумолял:       — Нет, не надо, не уходи! Не на…       Дверь захлопнулась. Нираги сглотнул, оставшись один, в этой квартире, которая вдруг стала ему такой чужой, такой пугающей… Он тряхнул головой и вот так, голыми ногами, выскочил в подъезд, окликнув его:       — Агуни!       Но никого не было. Только его эхо, оттолкнувшись от стен, растворялось в пространстве. Он опустил взгляд и, потерянный, вернулся в квартиру. Агуни обязательно вернется. Он подышит, придет в себя и вернется! В этом Нираги страстно себя убедил и принялся ждать, сидя на кровати и смотря на свои колени, прислушиваясь к звукам и дергаясь от каждого шороха. Он услышал хлопок двери, но, осознав, что это соседская дверь, просто расплакался. Черт возьми… черт возьми! Да, вчера он думал… думал, что все равно будет один, но для начала надо же было хотя бы рассказать Агуни о своем положении! Может быть хоть немного это бы… помогло… Сам Нираги ни разу не был готов расставаться. Нет, не так резко! Еще только сложнее было от того, что Агуни в самом деле мог уйти вот так. Деньги — в кошельке, карты — в телефоне. Остальное — одежда, бритвы, пеня для бритья и все эти мелочи — он просто не был к этому привязан и запросто купит все новое. Но Нираги было так страшно об этом думать, что даже от одной мысли его сердце вдруг заполнило собой всю грудную клетку, сперло дыхание и Нираги, в ужасе смотря на пол, даже не смог дышать. Он пытался, но — ничего. В глазах темнело и голова кружилась, он в панике хотел было встать, но не смог — тело было каменным и таким же напряженным, зажатым, как и его сердце. Он думал, что умирает. Он сейчас умрет!       Но, чудом, ему удалось сделать краткий вдох, которым он будто бы захлебнулся, подавился, а после — еще один. Его отпустило и он схватился за свою грудь, стараясь отдышаться. Такое уже было у него когда-то давно, в школе, когда его заперли в маленькой каморке в раздевалке. Тогда он тоже думал, что умирает. Как и сейчас.       Он быстро вышел на балкон, жадно вдыхая воздух и держась за голову, массируя виски. Нет, так дело не пойдет! Он… Агуни придет вечером. Сейчас он пошел к своим друзьям, как и обычно, вот и все! Нираги пытался себя в этом убедить и заняться своими обычными делами, но все было без толку. Остывший кофе стоял на кухне, а он даже не мог начать работать и просто смотрел какие-то бессмысленные видео на ютубе, даже не понимая, что видел, потому что все его мысли были заняты Агуни. Он готов уже был больше и рта не открывать, никогда-никогда! Всегда молчать, улыбаться, в постели делать все, как Агуни захочет, а ребенка… как Агуни захочет! Все сделает, только лишь бы он не уходил! Он хаотично придумывал речь, которую ему скажет, когда тот придет, где все объяснит, скажет, что ошибался, что только он был не прав! И будет самым хорошим, всегда улыбаться, слова кривого не скажет!       Он еле дождался вечера, сходя с ума от боли в груди и всех этих мыслей. Агуни все еще не было, и тогда Нираги утешил себя тем, что у него сегодня тренировка, значит, он придет к девяти! Да, просто надо еще подождать. И что-нибудь приготовить для него! Он занял руки готовкой и, хоть и хаос мыслей не успокаивался, время начало идти чуточку быстрее.       В десять никого не было. Еда стояла под крышками, заботливо завернутая в полотенца, чтобы она медленнее остывала и Агуни поел теплого. К одиннадцати Нираги снова накрыло — он не мог дышать, не мог пошевелиться, и ужас, охвативший его от мысли о скорой смерти, еще сильнее зажимал его грудную клетку. В этот раз все длилось еще дольше, и, ему казалось, что он вот-вот умрет — все кружилась, тошнило, голова раскалывалось на двое, но чувство облегчение вдруг накатило на него так же резко, как и сдавило грудь чувство страха, и он смог вдохнуть. До двенадцати он не вылезал с балкона, нервно куря. После начал звонить Агуни, писать сообщения с бесконечными «прости» и «пожалуйста, приходи домой». После — он бесконечно ревел и просто не мог успокоиться. Каждый вдох сотрясал грудь новой чередой рыданий, от слез его тошнило и болела голова, он чувствовал, что в нем не осталось ни сил, ни энергии. Голодный и изнеможенный, он мог только плакать и ничего, ничего больше. Это был самый настоящий ад, даже в школе он, казалось, не переживал ничего столь тяжелого, как это было сейчас.       В это же самое время Агуни, мрачный, был в баре. Сначала один, после вызвонил пару знакомых, потом снова один, потом с Такеру, хотя тот его кислый вид без объяснений причин не выносил. Он угрожал, что вот-вот уйдет, если тот не расскажет ему причину, но Агуни не говорил. А Такеру — не уходил. И, мрачный, Агуни думал о том, что он всегда ведь уходил. Не всегда физически, но чаще — эмоционально. Просто не слушал истерики Нираги, ничего на них не отвечал, игнорировал.       Истерики… Или, как он уже понял, его боль и его страх.       Он совсем запутался и уже в самом деле думал закончить это. Зачем ему мучить себя, мучить Нираги? Да, Нираги такой, особенный, а он, Агуни… если он не может вот так? Если в нем не хватает сострадания для Нираги из-за всех этих истерик? Он ведь прав. Агуни покупает Хейе цветы, если она расстроена, но он так ничего не купил Нираги. Тот проект… Агуни, к несчастью, даже не помнил ничего про него — вероятно, Нираги сообщил это, когда Агуни снова «ушел» от него.       — Знаешь, — сказал Агуни, — я принял решение расстаться с Нираги.       — Вот те на, — Такеру уставился на него, — ты даже со мной его не успел познакомить!       — Да… да, так вышло.       — Черт… но вы же вместе жили! Я думал, у тебя серьезные намерения. Ты ни с кем раньше не жил вместе.       — Я тоже так думал, но так будет лучше. Виновата разница в возрасте, у него слишком горячая кровь, а я?       — А ты дед, — заржал Такеру. — То есть… ну, ты уверен? Не будешь жалеть?       — Буду. Сегодня он проснулся, а я смотрел на его лицо и думал, что хочу видеть его каждое утро. Но, Такеру… я делаю его несчастным.       — Мори-чан, еб твою мать, ты говоришь, как старый, вонючий романтик… Раз уж ты делаешь его несчастным… Как насчет того, чтобы попытаться сделать его «счастным»? Я же по твоим глазам вижу, что ты не хочешь его бросать. Черт, просто купи цветов, если он любит цветы, я таких пацанов не знаю, какие там у них повадки, и ну… что он любит?       Агуни в ужасе на него посмотрел. Что он любит? Черт возьми, а что он любит? Такеру моргнул. Усмехнулся.       — Кажется, ты в самом деле делаешь его несчастным.       И Агуни понял: да.       Здесь, пьяным, в этом баре, он понял, что причина в самом деле всегда была в нем. До него Нираги был ярким и энергичным, довольным и улыбающимся, наглым, но что он, Агуни, сделал из него? Какую-то несчастную истеричку, которая не может даже прямо сказать, что не так, и все, что она может — кричать об этом. Кричать даже не из-за Агуни. А из-за боли. Блять, теперь до него дошло самое страшное осознание.       Да, он понял, что все это — о боли и страхе, но утром Агуни воспринял их отстранено. Какая-то причина есть, не более того, но она его не касается.       А теперь он понял: от боли из-за него.       ты не даешь себя любить.       Вот в чем проблема. Он в самом деле не давал своей любви Нираги. Он приходил домой, жрал, трахался с ним и оставлял его так, использованным и ничего не понимающим. Такого юного и полностью влюбленного в него, в Агуни. Да, может, глупого, слишком ранимого, но главное — влюбленного и преданного.       Преданного ему.       преданного им.       — Начни просто с цветов, — сказал вдруг серьезно Такеру. — Любые. Но пышные и красивые. Возьми самый дорогой букет. Я видел его фотку у тебя… у него пирсинг, да? Может, новые украшения? Или он их не меняет?       — Я… я не знаю.       — Ох ты ж блять… — Такеру уставился на него. — А я и не знал, что ты такой мудак, Мори-чан!       — Я думаю, нам стоит…       — Просто купи цветов, — поморщился Такеру. — Начни с этого. А то, выходит, ты столько времени просто трахал его, чтобы потом кинуть, оставив одного и несчастного? Купи цветов. Хочешь, я их сам закажу на ваш адрес?       — Нет, я сам… Я куплю, — сказал он, сбито с толку. Черт возьми, и он не замечал этого всего! Он так вцепился во все эти истерики Нираги, во все это напряжение между ними, что не мог разглядеть самого важного. Напуганного и одинокого.       Да, он так и не сказал ни о чем прямо. да разве можно было ждать такого от такого юного человека? Да Господи! Как будто Агуни в тридцать шесть мог вот так прямо и четко оформить свои чувства. Он ведь не понимал, чего хотел от Нираги. Чтобы тот всегда был милым и довольным? Но это же бред, это не его истинное желание, не могло быть им.       Он хотел чего-то другого от Нираги. Чего-то, о чем даже сам не думал, а требовал, чтобы это понял Нираги и сам все сделал!       Тьфу ты.       Такеру просидел с ним до закрытия бара и, как думал он, отправил своего друга замаливать грехи, но Агуни направился в другой бар, еще не находя сил вернуться в квартиру. Еще до этого он в самом деле чувствовал какую-то стену между ним и Нираги, и из-за нее сегодня утром он снова не нашел для него ласковых слов утешений. Да, он чувствовал себя виноватым, бесконечно сильно чувствовал себя виноватым, но снова, вместо поддержки, был с ним холоден и просто ушел от него. Но теперь эта стена, он чувствовал, стала рушиться, и он испытал желание просто обнять Нираги во время этого очередного крика боли, и почему-то он знал — это уже бы решило половину проблем.       В баре он выпил еще, был неприлично сильно пьян, и когда к нему подсела девушка и стала что-то мурлыкать, то просто смотрел на нее и думал о Нираги. О его черных волосах, о пирсинге, на который он, блять, не обращал внимания, о его красивых руках с длинными, изящными пальцами. Он думал о его запахе и о том, как во сне он ближе прижимался к нему — всегда. Он думал даже о Нираги, когда он ругался — о его лице, которое сейчас он видел как лицо глубоко-несчастного человека, нежели простой истерички. Он слышал его звонкий голос, молящий о внимании. Он думал о Нираги, и почти что и видел перед собой Нираги, и она, видя этот взгляд, полный тоски и любви, прильнула к нему ближе. Он ощутил ее тело, пахнущее сладкими духами, мягкое, в отличие от острого тела Нираги. Он ощутил, как шею щекотали ее волосы — так же, как волосы Нираги. И он ощутил ее губы на своей шее.       Он моргнул. Задумался будто бы: а может?.. Одернул себя       Нет! Он никогда не врал Нираги. Никогда. На самом деле даже допустив эту мысль, он ощутил прочное отвращение к себе и, мягко взяв ее за руку, оттянул от себя.       — Я занятой человек, ты уж извини.       Она моргнула.       — Но ты так смотрел на меня.       — Потому что я думал о человеке, который ждет меня дома.       Ее красные губы вытянулись в букву «о». Она кивнула. Сморщила нос.       — Черт, ну и повезло твоей девчонке. Я своего сегодня застала с его помощницей в нашей постели.       — Поверь, то, что я не изменял — это единственное хорошее, что я сделал, — он криво усмехнулся.              Она тоскливо на него посмотрела и кивнула. На счастье, даже после измены своего женишка, она выглядела в раза два энергичнее, чем Нираги. А он ему даже не изменял…