Восставший

Пятница, 26 августа 1994 года, 02:24 часа ночи Pov: Томидзу Кэнго Последние дни слились в один вязкий, тяжёлый поток. Стресс не уходил, он просто стал фоном, как постоянный шум за стеной к которому постепенно перестаёшь прислушиваться, хотя он всё равно давит на виски. Я не мог позволить себе исчезнуть с работы. И всё же у каждого моего отсутствия была причина. Эта причина носила имя моего сына. Наш с Рин сын столкнулся с тем, с чем не должен был сталкиваться. Он слишком хороший следопыт, с чрезмерно острой интуицией и упрямством. Ещё несколько дней назад я заметил, что с Рюсэем что-то происходит. Вроде бы всё было как обычно, но он всё чаще оказывался чем-то занят, будто постоянно что-то искал. Сначала я списывал это на возраст и характер. Он всегда был таким: любопытным, принципиальным и слишком... живым для того, чтобы спокойно проходить мимо вещей, которые лучше не трогать. Это у него от Рин. В этом нет сомнений. У неё были принципы, которые не гнулись и не обсуждались. Наряду с упрямством, это опасное сочетание. Я любил это в ней. Хотя слово любил здесь всегда звучит слишком просто. Я люблю в ней всё — даже то, что однажды стало причиной боли. Когда Рюсэй наконец заговорил прямо, я встретил его слова с осторожностью. Скепсис был защитной реакцией, но я слушал. И он показал доказательства. Я был удивлён, хотя скорее всего это было не удивление, а ощущение, что что-то внутри на секунду перестало совпадать с реальностью. Семья из Канэмасы. Я слышал о них раньше от селян и сотрудников — обрывки разговоров и чужие описания, всегда были одинаковыми: элегантность, сдержанность и почти показная правильность. Люди, которые не слишком хорошо вписываются в деревенскую картину, чтобы их не заметить. Но слухи — это одно, а то, что принёс Рюсэй, другое. И вместе с этим всплыло то, что я давно похоронил. Больше двадцати лет назад я уже стоял слишком близко к истории, которую предпочёл бы никогда не вспоминать. Холод в груди, который не имеет отношения к температуре воздуха. И тишину, которая становится слишком плотной, чтобы в ней можно было дышать. Когда мы с сыном и его друзьями выкопали могилу Сайто, мне казалось, что на этом всё закончится, но некоторые вещи не остаются под землёй вечно, как бы не хотелось. Они просто ждут, когда их снова потревожат. Рюсэй умеет находить то, что должно было остаться забытым. И он умеет заставить поверить себе до конца, даже если ради этого приходится заходить слишком далеко. На следующий день, пока Рюсей ещё спал, я вышел в магазин. И именно тогда я снова увидел ту самую женщину которая не изменилась даже за все эти годы. Женщина возвращалась к особняку под руку с мужчиной, будто эта деревня была для неё не просто новым домом, а личной территорией. В тот момент мир будто постепенно стал тише, как будто звук просто кто-то убрал, оставив только движение. В тот самый миг мне просто захотелось развернуться и уехать. Исчезнуть или сбежать, как в прошлый раз. Мне повезло, что двадцать лет назад она меня не тронула. После этого жизнь будто сама смягчилась, годы сложились в спокойное течение, в котором я успел обрести семью и прожить по-настоящему счастливые времена. Но иногда я думаю о том переулке. Для неё, наверное, это было всего лишь мимолётное мгновение, случайная помеха на пути, не заслуживающая внимания. Возможно, она нашла это смешным, отпустить пьяного человека, который, даже если и попытается кому-то рассказать, всё равно не будет воспринят всерьёз и будет заклеймён как сумасшедший. От этих мыслей меня накрывает злость. Не только на саму ситуацию, но и на себя, за то, как беспечно я тогда себя повёл. Я невольно сжал в пальцах бумаги, которые держал, но тут же взял себя в руки ведь это были анализы одной из пациенток. Я не забыл просьбу Рюсэя провести анализ крови Сайто. Я занялся этим сразу, едва переступил порог лаборатории. Когда на экране появились результаты, я замер. В них было что-то необычное, поэтому я проверил дважды. После этого собрал образцы крови у других пациентов, которые имели аналогичные симптомы и сравнил. Они были похожи... Но я решил подождать, чтобы удостовериться в своих выводах. Я хотел взять анализы крови у другого, живого человека, который испытывает похожие симптомы. И это была эта дама. Её зовут Цудзи Чи. Женщина тридцати пяти лет, у неё есть восьмилетняя дочь и тридцати шестилетний муж. Женщина с тёмными волосами и редким, почти холодным оттенком синих глаз. Она обратилась в больницу, жалуясь на недомогание и изнуряющую усталость, словно силы покидали её с каждым часом. Её кровь анализировал я — она пришла уже под вечер, когда предыдущая смена собиралась уходить. Они успели лишь взять все необходимые образцы, оставив дальнейшую работу мне. Смотря на результат, я вновь нахмурился, кажется, уже в который раз за эту ночь. Результаты анализов крови были необычными, как и у других. Сначала казалось, что всё в порядке, результаты анализов не выявили никаких отклонений. И всё же у всех них отмечается ускорение гемопоэза. Подобная реакция, как правило, возникает либо при повышенной потребности организма в этих клетках, либо как ответ на патологический процесс. В стандартной ситуации интерпретация зависит от того, какой именно росток кроветворения преимущественно активирован. И после необходимо провести дополнительные исследования и оценку. Но... Передо мной возникло лицо той женщины и её нечеловеческие, вампирские клыки, изогнутые в насмешливой, почти игривой ухмылке. Я закрыл глаза. Это не обычный случай, как и все другие. В этом я не сомневался ни на мгновение. Я закрыл папку с анализами, отложил её в сторону, как завершённое дело и принялся за другие отчёты. Если Рюсэй прав и у них действительно есть уязвимости, вроде реакции на религиозные атрибуты то, возможно и кол в сердце способен подействовать. Если рассуждать хладнокровно и логически: разрушение кровеносной системы должно быть критичным, пронзить сердце или отделить голову. Повредить жизненно важные органы — сердце или печень. Уничтожить точку, где сходятся аорта и полая вена. Возможно... только так их можно остановить. И даже солнце. Если у этой женщины и её так называемой дочери есть непереносимость солнца. Тогда... они могут сгореть? Моя рука дёрнулась, я едва успел приподнять ручку над бумагой, чтобы не расползлась клякса. Я остановился и тяжело выдохнул. Так больше продолжаться не может. Уже несколько дней я живу на пределе, делая вид, что всё в порядке ради безопасности сына. Мы почти не виделись. Лишь изредка — утром или днём, когда мне не удавалось уснуть. И каждый раз он приносил мне чай, заваренный собственноручно и как ни странно, после него я почти сразу засыпал. Я невольно улыбнулся, вспоминая. Рюсэй стоял у плиты вполоборота, помешивая чай маленькой ложкой и что-то негромко говорил. Его голос был мягким и спокойным. Я знал что он делает это специально. Чтобы я мог расслабиться и не тревожить мой слух. В его интонациях слышалось что-то от умиротворенной и ровной речи Мурой-сана во время проповедей. Рюсэй часто бывал в храме. Но не для молитвы, он покупал обереги и раздавал их тем, кто ему дорог. Или... за этим стояло нечто большее. Странности Рюсэя всегда были частью его, ведь в этом он весь. Мы с Рин наблюдали, как он рос и как мне казалось, воспитывали его правильно. Мы привыкли, но для других его особенности могли показаться подозрительными. Впрочем, это не имеет значения. Он мой сын и никакие слухи не заставят меня любить его меньше. А слухи... первым делом вспоминается тот, что появился вскоре после нашего приезда: будто Рюсэй и Мэгуми поразительно похожи. Да, внешне они почти как отражения. Но всё остальное в них различалось: характеры, ценности и сама манера жить. Похожи и в то же время совершенно разные. Я перевёл взгляд на лабораторные пробирки, стоящие в штативе. Их цветовые маркеры: синие, красные, желтые и зеленые колпачки бросались в глаза. В этом разнообразии они напоминали флажки на минном поле, и каждый оттенок словно предупреждал о потенциальной опасности. Твою мать...