Убийство с видом на счастье

Даниэль

      Почему так яростно накрывает? Злость бурлит в венах, заставляя пальцы побелеть на руле. А Давид, съёжившийся в углу, лишь подливает масла в огонь. Почему, увидев его целующимся с этим… мальчишкой, мне захотелось пересчитать последнему все зубы, используя собственные кулаки как калькулятор? Соберись, Даниэль! Как прежде — нельзя! Нельзя, если цель всё ещё имеет значение.       Анализируй. Отец вбивал это в голову, словно гвоздь в доску.       Почему? Почему желудок сводит судорогой сдерживаемой злобы? Ревности? К кому? К этому пацану? К тому, кто мне абсолютно не интересен? Мне не нравятся его огромные анимешные глаза! Не нравятся мягкие, словно нерешительные черты лица! Не нравится его худощавая невысокая фигура. Он мне не нравится! Он мне чужой! Глубокий вдох, считай до десяти. Мне показалось или он не был в восторге от поцелуя? Подъезжаем, бросает сухое «спасибо» и, не глядя на меня, пулей вылетает из машины. Считай до десяти. Глубокий вдох. Он тебе никто. И никем останется.       У подъезда он разминается с кем-то. Скорее с мужчиной. Чёрная бесформенная толстовка скрывает фигуру. Капюшон прячет лицо. Руки утоплены в карманах потёртых джинсов. Что-то в его облике тревожит. Назовём это интуицией — а отец всегда говорил, что интуицию нельзя игнорировать. Выскакиваю из машины и направляюсь к обшарпанной двери, за которой скрылся Давид. Выставлю себя полным идиотом, но, чёрт возьми! Я уже вижу этот насмешливый взгляд и язвительные подколы. Не то чтобы меня это задевало.       В пропитанном затхлостью подъезде перепрыгиваю через две ступеньки. Ощущение неясной тревоги обволакивает сердце липким коконом. Едва заприметив Давида, застывшего у двери, ощущаю кислый привкус страха на языке. Он держит какие-то фотографии и откровенно дрожит. На ходу выхватываю грипер-пакет из кармана, не церемонясь вырываю карточки из дрожащих рук. И на секунду сам замираю, опешив. На четырёх снимках Давид, полуголый, сидящий на столе. Лекс удобно расположился между его раздвинутых ног. Кадры с камеры в кабинете. Словно сорвавшись с цепи, бросаюсь к выходу, вслед за тенью в чёрной толстовке. Врезавшись в дверь, вылетаю на улицу. К счастью, бег никогда не был проблемой. В мгновение ока пересекаю лужайку, залитую вечерним золотом, и мчусь в направлении, куда скрылся незнакомец. Пробежав приличный квартал, неохотно признаю, что шанс поймать подозреваемого безвозвратно упущен. Чёрт! Нужно было сразу схватить его, а не идти за Давидом. Но что бы я ему предъявил в таком случае? Потребовал документы, просто потому что он мне не понравился? Абсурд.       Бесцельно покрутившись ещё минут пять, возвращаюсь к пацану. Стучу в дверь его квартиры. Он открывает не сразу. Покрасневшие глаза избегают встречи со мной. Его трясёт, как осиновый лист на ветру. Шмыгает носом и молча переминается с ноги на ногу у порога, словно загнанный зверь. Не спрашивая разрешения, прохожу внутрь.       — Откуда… — Его колотит так, что зубы выбивают дробь.       — В кабинете была камера. Ты видел лицо того парня, с которым разминулся у подъезда?       — Камера? — Судорожный вздох, и испуганный взгляд зелёных глаз устремляется на меня снизу вверх. Молящий и потерянный.       — Видел или нет? — Гну свою линию, стараясь сосредоточиться на важном, а не на том, как отчаянно хочется его успокоить. Пообещать, что всё будет хорошо. Что подобное больше не повторится.       — Н-нет, — обхватывает себя руками, тихонько шмыгнув носом.       Глаза уже на мокром месте, губы мелко дрожат.       — Позвони своим друзьям, пусть побудут с тобой. Не хочу, чтобы ты снова звонил мне среди ночи из-за каждого шороха. — Вообще-то я совсем не против, чтобы он звонил мне среди ночи.       — У Мии свидание, а Мэт уехал с родителями за город, — глаза полны отчаяния.       Как у него это получается? То бесить меня до желания придушить, то порождать во мне какую-то странную заботу и… нежность. Неуместную и непрошеную.       — И естественно, у кого-то с таким мерзким характером друзей больше нет.       — А зачем мне больше? — вскидывает голову, устремляя на меня взгляд покрасневших глаз. — Я не фанат социальной проституции.       — Социальной проституции? Что?! Ты сам это придумал или вычитал где-то такую чушь?       И вот нахрена я его шпыняю? Ему же и так хреново! Он попал в крайне неприятную и травматическую ситуацию. Был обвинён в преступлении, которого не совершал, а теперь его кто-то преследует. Прикуси язык, Даниэль. К чему эти колкости?       — Позвони своему парню, — душу в себе сарказм и что-то ещё, что боюсь признать.       — У меня нет парня, а если ты о том придурке, то он не понимающий слова «нет» мудак, и не более.       Хм… слишком эмоциональный и подробный ответ. И с чего бы это? К тому же он не сказал ничего в стиле: «Какой парень? Я предпочитаю девушек!»       — Зачем кому-то это? Зачем кто-то присылает мне эти фото? — резко меняет тему, упав на диван и снова обхватывая себя руками. Хрупкий и сломленный.       — Люди способны на многое, особенно на почве любви или ненависти. И тот, кто это делает, испытывает к тебе либо первое, либо второе. — Скорее второе. По крайней мере, сейчас я вижу это так.       — И когда он или она перейдёт от слов к делу? Что, если он вернётся сегодня? Вряд ли же он оставляет эти фото с целью поднять мне настроение?       — Не думаю, что он вернётся сегодня.        — А я вот думаю! Даниэль… — заминка длиною в бесконечность, рваный вздох, — ты не мог бы остаться у меня сегодня? Завтра вернётся Мэт. А сегодня мне реально некому даже позвонить…       Почему-то мне кажется, что это не совсем правда, но это тихое «остаться у меня сегодня» звучит как мольба о спасении. Но не его, а моя.       Стоит отказать. Жизненно необходимо отказать!       — Мне нужно в отделение… но потом… я могу заехать.

***

      Водружаю на стол пиццу XXL и четыре банки колы. Давид, казалось, поникший, заметно оживляется, оценив аппетитный аромат, исходящий от ещё дымящейся пиццы. Не тратя времени на долгие раздумья, включаем «Парфюмера» и устраиваемся поудобнее на диване.       Я пересматривал этот фильм не раз, но сюжет по-прежнему цепляет. Хотя, признаться, не настолько, чтобы не бросать взгляды на Давида, устроившегося рядом в недопустимой близости. Он явно увлечён сюжетом, изредка что-то комментирует, даже не поворачиваясь ко мне. Со скоростью Флэша он уплетает свои четыре куска пиццы. И, грустно взглянув на мои три, отворачивается к экрану. Вот это аппетит!       — Я уже наелся, если хочешь, бери ещё, — пододвигаю к нему коробку, замечая, как он тут же оживает и тянется за следующим куском.       Пицца исчезает в нём с маниакальной скоростью, и я, выпав из реальности, тупо таращусь на этот гастрономический беспредел.       — Куда в тебя столько лезет?!       — Я всегда много ем, — краска смущения заливает даже кончики ушей. — Последний кусок. Хочешь? — Во взгляде: «Скажи нет, умоляю».       — Не, я наелся. Честно.       — А сладкое ты случайно не прихватил? — хватает последний кусок, ещё толком не прожевав предыдущий.       — Не-а, — достаю телефон, открывая доставку. — Мороженое?       — Да-а! А фисташковое есть?       Курьер прилетает мгновенно, расплачиваюсь, оставляю чаевые. Давид даже не заморачивается с перекладыванием мороженого из ведёрка в тарелку, атакует его прямо так. И меня, чёрт возьми, умиляет этот зверский аппетит. Обычно на свиданиях парни строят из себя тургеневских барышень. Типа: «Мне только маленький сет роллов, и всё», или «Никакой колы, она портит цвет лица!» А этот умял тридцать сантиметров пиццы почти в одно лицо и добивает килограммовым ведром жирного мороженого. Хотя стоп, какое свидание?       Фильм досматривает одним глазом, урывками. А ещё через пару минут уже сопит, свернувшись калачиком на диване.       И что мне делать? Я обещал остаться, но не торчать же тут всю ночь, пока он спит! Словно прочитав мои мысли, Давид сонно бормочет что-то невнятное, вытягивает ноги и, разумеется, пристраивает их мне на колени. Это уже перебор!       — Иди спать в кровать и притащи мне плед и подушку, — легонько пихаю его в бок.       В ответ — тихое посапывание и бормотание. Бросаю взгляд на спящего. Чувствую себя почти преступником. Он улыбается во сне, переворачивается на бок, не убирая ног с моих коленей. Взгляд скользит по расслабленному лицу, задерживается на изящной шее, опускается ниже — на задравшуюся футболку и плоский живот, ещё ниже, на наверняка чертовски упругую задницу и стройные ноги. Ох, мать твою! Вскакиваю словно ужаленный, чувствуя, как защекотало внизу живота. От моего резкого движения он просыпается и сонно интересуется, что случилось.       — Я тебе, блять, кто? Ночная сиделка? Какого хрена ты заснул? Мог бы хоть плед дать. Свалил бы в спальню. Где мне спать, по-твоему? Или мне отдых не положен? — Внутри всё кипит и бурлит, как масло на сковородке, и я обдаю лицо холодной водой, пытаясь остудить пыл.       Бесит! Бесит, что он так легко выводит меня из себя. Мелкий! Вредный! Чихуахуа!       — Прости, пожалуйста. Я не специально уснул, — взъерошивает тёмные волосы и сонно потирает глаза.       Ну вот! Теперь я чувствую себя виноватым, что на него наорал. Он начинает возиться с диваном, застилая его для меня, а я держусь на расстоянии, наблюдая. Пытается разгладить плед, встаёт на колени и тянется вперёд. Спина красиво выгибается, и у меня перехватывает дыхание. Чёртов пацан! Бесит!

Давид

      Сон, хоть и короткий, успел оставить след. Даниэль… спрашивал, хочу ли я его. Стоит ли говорить, каким был мой ответ? Вернее, его отсутствие. Я просто уселся к нему на колени. И этот сон будто из реальной жизни соткан: запах его одеколона, тепло кожи — всё ощущалось до мурашек. Он смотрел иначе… не с привычным раздражением или снисходительностью, а с каким-то голодным блеском. Руки касались уверенно, отчего внутри всё переворачивалось.       Чёрт, надо умыться, кофе выпить, чтобы эту дурь из головы выветрить. Но ноги, как приклеенные, к кровати приросли. В голове рой мыслей, и все об одном и том же. Руки дрожат, а этот дурацкий плед никак ровно не ляжет. Капелька пота на виске, стекает по шее, лопатки жжёт, словно взгляд на них дыру прожигает.       Как же мне нравится, когда он здесь! Завтра позвоню, предложу футбол посмотреть. Без намёков, без этих взглядов. Просто друзья. Просто друзья, которые вместе время проводят. Разве мы не можем быть друзьями? А вообще, это нормально — хотеть, чтобы друг тебя… Ну, вы понимаете. Хотя кто сказал, что я этого хочу? Нет! Точно нет? Не хочу же, правда?       И главное — больше не спать! А если спать, то перед сном о нём не думать! С горем пополам выбравшись из постели, иду в ванную, чтобы умыться и прогнать сон. Замираю в дверях, разминая плечи. Дурацкая привычка, когда нервничаю. А сейчас именно это и делаю. Нервничаю. Потому что Даниэль! Стоит, проход загораживает, смотрит сверху вниз. Но дело не в этом. В его глазах — пустота. Словно сквозь меня смотрит, на обои в коридоре.       А я смотрю снизу вверх и… мечтаю. О его губах. О том, как прикоснусь к ним своими, почувствую этот лёгкий холодок от мятной жвачки. Как он прикусит мою нижнюю губу. Как… Стоп, Давид. Хватит. Во-первых, он натурал, Мэт никогда не ошибается. А во-вторых, он меня терпеть не может!       Улыбаюсь натянуто, пытаюсь обойти его.       — Пропустишь? — спрашиваю нарочито бодро, стараясь удержать голос. Не очень получается.       Он не двигается. Просто стоит и смотрит. И я чувствую, как по спине бегут мурашки. Напряжение между нами можно ножом резать. Или об него порезаться. Об его молчание. О мою невысказанность.       Наконец, он моргает и отступает в сторону.       — Иди, конечно, — в голосе ни намёка, ни подтекста. Просто разрешение пройти.       Едва разминувшись в тесном проёме, случайно задеваю его руку своей. Он резко втягивает воздух, отдёргивает руку и внезапно, схватив меня за плечи, разворачивает к себе лицом.