Убийство с видом на счастье

Давид

      Врываюсь в квартиру, как торнадо, рюкзак с размаху шмякается о стену. Включаю ютуб, тыкаю в первое попавшееся: Billie Eilish — Bad Guy. То, что доктор прописал! Расчёска вместо микрофона, и вот я уже отплясываю шаманский танец в стиле «в квартире конь»! Даниэль меня поцеловал! Даниэль! Меня! Поцеловал! Это однозначно лучший день в моей жизни! Ну, может, сразу после того эпичного побега от родственничков! Мою дикую радость не остановить ничем. Ни барабанной дробью по батарее от соседей, ни ворчанием Мстислава… хотя стоп. Есть кое-что, способное меня притормозить. Физиология, будь она неладна! Но это ненадолго. Подключаю микшер — почему бы не добавить басов и пару сумасшедших переходов? Что скажешь, Билли? Муза налетает внезапно, погружая в полутрансовое состояние, где я слабо ощущаю связь с реальностью, создаю музыку, становясь её частью. В такие моменты кажется, что вижу и слышу своё тело изнутри. Я буквально чувствую, как кровь мчится по венам, перетекая из пальцев в пульт, как смешивается там с электронными сигналами мозга, рождая трек. Чувствую, как очередной вдох насыщает кислородом каждую клеточку, как моё дыхание отзывается в наушниках индустриальным битом.       Проваливаюсь в творчество до самого вечера, а когда возвращаюсь в мир серых будней, вижу сообщение из банка о входящем платеже. Вау! Элиз Лекс оказалась щедрее своего покойного муженька. Ну и денёк! Велик можно отдать в ремонт прямо сейчас, и надо затарить продуктов тёте. Мелкие живут у неё уже вторую неделю, и хоть она ни словом не обмолвится, я прекрасно понимаю, что одинокому человеку, живущему на пособие по инвалидности, прокормить четыре рта — та ещё задачка.       В супермаркете набираю два огромных пакета, а между шоколадками для мелюзги прячу несколько купюр. Тётя ни за что не возьмёт деньги напрямую, но я хитрый и очень хорошо её знаю. Прежде чем распаковывать пакеты, она примется меня кормить, а я, быстренько поев, свалю, и вернуть деньги она не успеет. А там уже Камиль, действуя заодно со мной, вытащит тётю на рынок и уговорит их потратиться на что-нибудь исключительно для неё. Правда, она потом ещё месяц будет сокрушаться, но это меня уже мало волнует. Я знаю, как редко она позволяет себе что-то приятное и в любом случае будет рада покупке.       В отличном настроении стучусь в деревянную дверь. Тётя открывает почти сразу, даже не дав войти, и сжимает в объятиях. Она так приятно пахнет ванилью и корицей, металлические бигуди царапают щёку, но даже это приятно. Привет, фея, я скучал! Затаскиваю пакеты на кухню и тут же получаю тарелку супа с курицей и вермишелью, а к нему — чёрный хлеб, намазанный горчицей. Вкуснотища!       — Ты сегодня какой-то другой! Прямо светишься, — тётя ставит передо мной вазочку с домашним печеньем, к которому я тут же тянусь. — Сначала суп! — лёгкий шлепок по руке останавливает мои несанкционированные поползновения. — Давай, рассказывай, что или кто случился?       Краснею и принимаюсь особенно тщательно жевать кусочек мяса. В голове роятся мысли о том, как бы лучше всего сменить тему, и тут я замечаю, что в квартире подозрительно тихо. А это ненормально, когда в ней живут четыре мини-урагана.       — Мелкие во дворе? — делаю честные-пречестные глаза, надеясь, что тётя не раскусит мой план.       Заминка с ответом заставляет всё внутри сжаться.       — Они что, их забрали? — Голос срывается, в горле ком ледяной ненависти, а глаза колет непрощённая обида.       — Сыночка, ну они же твои родители, твои папа и мама. И потом, они четыре дня не пьют, дома прибрались. Отец с понедельника на завод выходит. Ты бы тоже к ним съездил, вы же почти два года не виделись толком. Если не считать тех раз, когда ты ребят забирал.       — Мне незачем на них смотреть. Если б мог, вырезал бы на хрен кусок мозга, где эти воспоминания хранятся!       — Ну что ты так, родные же люди!       — И что с того? Им можно было забыть, что у них вообще дети есть, а я должен всё простить и забыть?! Да пусть хоть сдохнут от водки, мне плевать! — Вскакиваю так резко, что стул с грохотом летит на пол, пугая тётю и задремавшего кота. — Прости, прости, что срываюсь, — тут же бросаюсь обнимать её, сгорая от стыда. — Я лучше поеду. У меня ещё дела сегодня.       — Сыночка…       Выхожу, не оглядываясь. Невыносимо обижать тётю. Но я не могу себя сдержать, когда вспоминаю этих… недолюдей, что меня родили. И бесит, как тётя им вечно всё прощает! Её «кровь не водица» — никогда не понимал! Плюхаюсь на сиденье. Двигатель оживает с четвёртой попытки. Хоть ты не подведи!       Несусь по просёлочной дороге, подгоняемый злостью. Как можно простить предательство? Как забыть синяки от ремня за малейший проступок? Как забыть зиму в летних кроссовках, потому что на ботинки денег не было? Зато на бухло всегда находилось! Резко вхожу в поворот, молясь, чтобы колёса не отвалились. Перед глазами всплывают картины прошлого, от которых тошнит, и слёзы душат. Вот Тине, младшей, годик, а родители в хлам, спят лицом в салате. И мы втроём пытаемся успокоить орущего ребёнка. Мне тогда четырнадцать было, но я уже тогда их ненавидел! А вот мне десять, и тётя дарит мне скейт, о котором я мечтал. А через неделю на нём катается сынок продавщицы из ларька. Мать выменяла его на бутылку! Лучше бы они захлебнулись ею! А сколько раз они дрались пьяные! Обкладывали нас матом за то, что мы просто есть! Били, лишали еды, а Лизе однажды кипятком плечо обожгли. Шрам до сих пор остался, уродует не только её, но и мою душу. Ненавижу! Но хуже всего то, что пьют они не всегда. Две недели кромешного ада, запоя до беспамятства, а потом — слёзы, мольбы о прощении и жалкие два-три месяца притворства нормальной жизни. И по новой! И каждый раз клялись, что это в последний раз, рыдали, просили прощения! А я, дебил, верил. Каждый, сука, раз верил! Ненавижу! Скорее бы универ закончить, работу найти и свалить отсюда подальше! Фамилию сменить, имя, лицо! Чтобы ничто не напоминало о них!       Паркуюсь у подъезда и роняю голову на руль. Почему мир так несправедлив? Почему я родился в этой семье, а не в другой? Почему я заслужил быть отбросом? Крысой, донашивающей обноски и жрущей через день, зато взбучку получающей три раза в сутки?! Получите, распишитесь! Почему тётя, самый светлый человек, всю жизнь мечтала о детях, но не смогла родить. А её сестра, которая достойна разве что стерилизации, — мать пятерых?! Почему?!       Руки трясутся, слёзы льются градом. Достаю телефон, хочу позвонить Мие, но пальцы замирают над именем «Даниэль😻». Прежде чем успеваю передумать, убедить себя, что это глупость, нажимаю вызов. Гудок, второй, третий… Всхлипываю и уже собираюсь отключиться.             — Алло…       Застываю, как парализованный, с полуоткрытым ртом. Ну зачем я вообще до этого додумался?       — Ой, случайно набрал!       — Ложь.       — Да ладно! Ты что, возомнил, будто я без твоих поцелуев дня прожить не могу? Если да, то спешу тебя огорчить!       — Что-то случилось? Что с голосом? Ты расстроен?       — Да я тут индийский сериал смотрел, прикинь, Хулия в кому впала и так и не узнала, что её сестра-близнец жива, а её возлюбленный — это её двоюродный дядя! Ну ты представляешь?       — Ты дома?       Зажимаю переносицу пальцами, закусываю губу, сдерживая подступающую истерику.       — Да…       — Сейчас буду.       Достав Мстислава из клетки, реву в три ручья, то и дело утирая слёзы бедной птицей! Ну почему я такой?! Мужики не плачут! Да я и не плачу. Я рыдаю! Как девчонка. Мне бы в детстве неслабо попало, застукай меня родители за этим делом. Почему я не могу забыть прошлое, просто жить дальше? Почему не могу быть сильным? Почему я — это я? Ненавижу! Стук в дверь заставляет подскочить, словно меня током ударило, и бежать умываться.

Даниэль

      Что-то в голосе Давида оборвало мои вечерние планы, заставив мчаться к нему. В его голосе звенела такая надломленность, а глупые, невпопад брошенные шутки лишь подчёркивали отчаяние. И вот, переминаясь с ноги на ногу, я в третий раз стучусь в эту проклятую дверь. Из квартиры доносится приглушённая суета, но он не открывает. Наконец, замок со щелчком отзывается, и от открывшейся картины у меня холодеет внутри. Давид улыбается во все тридцать два зуба, но губы его искусаны, он стоит в дверном проёме с нарочито непринуждённым видом, но глаза красные, ресницы слиплись. Он закидывает руку на косяк двери, пытаясь изобразить уверенность, но пальцы сильно дрожат. И это страшно. Я слишком хорошо знаю этот взгляд. Знаю, как выглядят люди, которые всем своим видом кричат: «Всё в порядке», а сами украдкой присматривают прочную верёвку. Жутко осознавать, что двадцатилетний пацан прячется за маской шуток, подколок, фальшивой улыбки, балансируя на краю пропасти. Возможно, я преувеличиваю. Но с самого детства меня учили читать между строк, видеть то, что люди отчаянно пытаются скрыть. И то, что я вижу в Давиде, — это не по годам усталый взгляд и хроническое отчаяние.       Повинуясь скорее инстинкту, чем разуму, я обнимаю его, буквально вталкивая в квартиру, и захлопываю дверь ногой. Он, кажется, хочет что-то сказать, но я лишь крепче прижимаю его к себе. Вздрагивает, и дыхание вырывается надломленным всхлипом. Плечи напряжены до предела, спина — натянутая струна. Провожу ладонью по голове, удивляясь мягкости волос. Повторяю движение, почти не понимая, чем могу помочь или что случилось. Хотя вряд ли случилось что-то конкретное, такое состояние бывает после череды болезненных ударов, раз за разом лишающих равновесия и сил бороться. Он постепенно расслабляется, уже сам прижимаясь ко мне, немного отстраняется и поднимает лицо, мягко улыбаясь.       — Хочешь прогуляться?       — Да, — щёки трогает нежный румянец, а в глазах больше не плещется боль. Хотя нет. Она всё ещё там, просто отступила на задний план.       — Здесь напротив твоего дома есть неплохой китайский ресторан. Хочешь туда?       — Нет! — отвечает с секундной заминкой. И, кажется, я понимаю причину отказа.       — Давид, я угощаю.       — Я сам могу за себя заплатить, — тут же вскидывает подбородок. — Но не там. — Смущается.       Гордый, значит. Ну что ж, таким ты мне нравишься ещё больше. Это будит какие-то первобытные инстинкты. Примитивное желание обладать.       — А ты любишь шаурму? — глаза загораются, и я понимаю, что не имею права отказать.       — Не помню, когда ел её в последний раз, так что почему бы и нет. — С трудом сдерживаю смех.       У будки с шаурмой я едва удержался от соблазна сбежать оттуда, прихватив Давида с собой. А теперь с ужасом смотрю, как он поглощает это огромное нечто с абсолютно счастливым видом. Разместившись всё на том же диване, с подозрением принюхиваюсь к своему лавашу. Пахнет вроде аппетитно. Откусив несколько кусков, я с удивлением отмечаю, что и вкус у этой подозрительной еды весьма неплох.       — Даниэль?       — М-м… — пытаюсь не уронить залитую соусом капусту на брюки.       — Почему ты стал полицейским?       — Долго объяснять. Если совсем уж в двух словах — это лишь шаг, взгляд с другой стороны, прежде чем возглавить бизнес отца.       — А чем он занимается?       — Слышал что-то об «АдвокатТайм»?       — Нет.       Ого, честно говоря, я не привык иметь дело с кем-то, кто не знает о бизнесе моей семьи.       — Скажем так, это очень крупная компания со своими юристами в каждом большом городе нашей страны.       — Так твой отец — адвокат, а ты полицейский? С ума сойти. И он одобрил твой выбор?       — Это была его идея. Но мне она пришлась по душе.       — А твоя мама?       — Она тоже адвокат, так они с отцом и познакомились. А твои родители?       — Они… Они умерли. Жуткая авария, все погибли.       — Мне жаль, — накрываю его руку своей. — У тебя есть кто-то?       — Тётя, она классная! Она работала воспитателем в детском саду, но сейчас на пенсии. Она ещё молодая, просто у неё проблемы со здоровьем.       Что-то в его словах меня цепляет, он явно что-то недоговаривает, но мне непонятно что и, главное, почему. Покончив с едой, Давид делает нам кофе, я же наблюдаю за его приготовлениями. До чего же он привлекательный! И дело не в том, что он красив. Вряд ли его можно таким назвать в классическом понимании. Скорее милым, смазливым, но не то чтобы прямо красивым. Вот только что-то в нём есть. Врождённая сексуальность, которую он, вероятнее всего, даже не осознаёт. И эта сексуальность скользит в каждом его движении. В том, как он ходит, говорит, смотрит. А вкупе с почти невинной милашностью получается совсем крышесносный эффект.       Он ставит передо мной чашку ароматного кофе, а себе заливает растворимый порошок, добивая меня тем, что добавляет себе в чашку холодной воды. Извращенец! Отпиваю глоток весьма хорошего кофе и с замиранием смотрю, как пухлые губы обводит розовый язык, слизывая капельку той жижи, что он пьёт. Это плохая идея, Даниэль!       Подхватив парня, притягиваю его к себе, повторяя языком контур его губ. Тихий вздох, и он подаётся вперёд. Не стоит потакать мне, Давид. Подхватив под ноги, усаживаю себе на колени, отмечая, насколько мало он весит. Килограмм пятьдесят, наверное! Я вполне могу его использовать как штангу в спортзале! Он замирает, испугавшись, но спустя несколько секунд обвивает мою шею руками и сам тянется к моим губам. Не делай этого, Даниэль!