На уровне кожи

Вернувшись домой, Чонгук почти сразу зашёл в гардеробную и встал у шкафа, разглядывая содержимое. Всё, что висело перед ним, было либо слишком официальным, либо слишком… нормальным. Он никогда не носил откровенной одежды. Омеги, с которыми он встречался, не требовали от него демонстраций. Их цепляла сила, имя, контроль, а не разрезы на брюках и тонкие ткани, в которых едва угадывается тело. Но сегодня было иначе. Сегодня ему нужно было не производить впечатление, а спровоцировать. Бросить вызов самому себе — и как ни странно, кому-то чужому, кто захочет этот вызов принять. Он пересматривал одежду молча, с холодным лицом, подбирая цвета, на ощупь оценивая ткань. Чёрные зауженные брюки, которые почти не носил — слишком плотно садились по бёдрам, подчёркивали линию накаченных бедер. Простая, но открытая тёмно-серая рубашка с мягкой текстурой, которую когда-то купил случайно, но ни разу не надевал. И кожаная куртка — короткая, больше для стиля, чем для погоды. Всё вместе это выглядело не вульгарно, не вычурно и лишь чуть ближе к грани, чем обычно. И, к удивлению, даже неплохо. Почти сексуально. Для кого-то другого. Переодевшись, он бросил взгляд в зеркало. Никакого макияжа, никаких акцентов — всё по-мужски, просто, но с намёком. Где-то внутри что-то сжималось. Но он молчал. Взяв ключи, омега, спустился на лифте в подземный паркинг, открыл машину, завёл её, и, тронувшись с места, настроился — не на дорогу, не на музыку в фоновом режиме, а на то, что собирался сделать. Он всё ещё не хотел этого. Но собирался сделать. Он ехал не в привычный клуб. Не туда, где его знали в лицо, где каждый охранник, бармен и дежурный менеджер знал, с кем и как он обычно проводит ночь. Сегодня он выбрал другое место — с высоким рейтингом, закрытым входом, хорошей охраной, приватными комнатами и идеальной репутацией. Клуб, где он мог быть кем угодно, не Чон Чонгуком — владельцем строительной империи, омегой, который не прощает ошибок, а просто мужчиной, у которого дрожит душа, и тело требует глушилки. Он ехал. Спокойно. Собрано. Настраивая себя на то, что сегодня он ляжет под чужого альфу, примет узел, позволив кому-то войти и физически, и символически — в то, что он всегда оберегал с остервенелым упрямством. И сам не знал — сломает ли это его, или, наоборот, соберёт заново. Клуб оказался именно таким, каким его описывали: сдержанно роскошным, закрытым, но не пафосным, с мягкой подсветкой, приглушённой музыкой и отточенной организацией. Всё работало без сучка и задоринки: от вежливых хостов на входе до внимательных официантов, которые не лезли с вопросами, но всегда были рядом, когда нужно. Чонгук занял один из боковых столиков, ближе к зеркальной стене. Выпить не заказывал, просто сел, огляделся, дал себе пару минут — привыкнуть. Подстроиться. В зале было достаточно омег и альф, и поначалу к нему начали подходить именно омеги. Гладкие, ухоженные, соблазнительно двигающиеся. Некоторые сразу узнали его, кто-то — только по внешности, и начинали игру: привычную, безопасную, с той позиции, к которой он привык. Но сегодня всё было иначе. Он резко, жёстко — и с неожиданной прямотой — отшил каждого, кто приближался, впервые в жизни вслух произнеся то, чего раньше никогда не говорил: — Я нормальный. Мне не нужны омеги. Это прозвучало грубо. Без фильтра, без попытки сгладить. И этого оказалось достаточно, чтобы слух разлетелся быстрее, чем музыка сменит трек. Через полчаса в зале всё изменилось. Омеги больше не подходили. Теперь к нему шли альфы. Их было много. Слишком много. За первые два часа их набралось больше двух десятков. Некоторые были уверены, что могут «переубедить» его. Кто-то начинал с флирта, кто-то — с давления. Кто-то сразу предлагал «комнату» без прелюдий. Но никто не получал от него прямого согласия. Чонгук, сидя с бокалом минералки, почти с интересом наблюдал, как его тело, всё то, что он так долго делал бронёй, вдруг стало приманкой. Его 85 килограммов чистой, выточенной массы, татуировки, особенно та, на шее — старая, заметная, — взгляд, холодный и отстранённый, не поддающийся — они притягивали. Он не ожидал, что будет пользоваться такой популярностью именно здесь, именно в этой роли. Но это только злило. Он не хотел быть популярным. Он хотел сломать внутри себя реакцию, сделать это чтобы потом больше не чувствовать. Просто вычеркнуть. В итоге он выбрал того, кого в обычной жизни, пожалуй, и не заметил бы. Щуплого, хлипкого на вид альфу — с немного затравленным выражением глаз и тонкими, длинными пальцами. Странного. Слегка сутулого. Такого, которого он никогда бы не трахнул сам, а скорее — посмотрел бы свысока и прошёл мимо. Или, в худшем случае, послал бы нахуй. Но сегодня именно этот типаж оказался идеальным. Потому что в нём не было силы. В нём было что-то… отвратительно податливое. И Чонгуку это казалось почти наказанием, почти тем, чего он достоин. Он поднялся, посмотрел на него коротко: — ВИП-комната? Альфа кивнул. Они пошли вместе, без слов, без объятий, без игры. Комната, в которую их провели, была оборудована для всего: приглушённый свет, встроенные шумоизоляционные панели, широкая кровать, корзина с упакованными средствами защиты, панель вызова персонала — всё как надо. Чонгук вошёл первым, не оглядываясь, и уже внутри, прижавшись спиной к холодной стене, глубоко вдохнул. Сейчас он сделает это. Он ляжет. Примет узел. Перестанет быть собой. Комната закрылась за ними глухо, без щелчков, как будто всё происходящее здесь и не должно было выйти наружу. Альфа не тянул времени. Подошёл сразу, резко, явно боялся, что омега передумает. Руки легли на талию, тянули ближе, и губы почти врезались в губы, не спрашивая разрешения. Поцелуи были сырыми, вялыми, торопливыми. Слюна — липкой, тяжёлой, чужой. Запах — невыносимо посторонний. Чонгук сжал зубы, не отвечая. Его рот был закрытым телом, которое кто-то пытался открыть грубой ломкой. Он терпел. Альфа прижимался ближе, губами скользя по щеке, по челюсти, к шее, и Чонгук чувствовал, как каждое касание вызывает дрожь, не возбуждения — отторжения. В теле возникало ощущение грязи. Будто по коже водили не губами, а чем-то липким, мерзким, что не отмоется ни одним душем. Он стоял, молча. Он хотел это «пережить». Но тело предательски реагировало: грудь, которая до сих пор была чувствительной, дрогнула под тяжёлым, сдавливающим прикосновением. Альфа надавил пальцами. И в этом была жуть — потому что будь он хоть немного возбужден, будь всё немного иначе, он бы, возможно, почувствовал возбуждение. Но не сейчас. Не с ним. Не в этом. Это прикосновение стало точкой невозврата. Потому что в нём была допущенность — как будто он должен это принимать. Как будто его тело — просто тело, вещь, объект, доступная оболочка. — Хватит, — сказал он, хрипло, коротко, будто оторвал от себя слово. — Я сказал, остановись. Но альфа уже не слушал. Его дыхание стало чаще, рука скользнула ниже, по талии, под пояс. И тогда всё оборвалось. В одно движение Чонгук схватил его за запястье, вывернул руку, резко, со злостью, с такой холодной силой, что тот даже не успел понять, что произошло. Он развернул его, вдавил лицом в стену, сжав руку так, что пальцы альфы посинели. — На «нет» надо останавливаться, — прошипел он, прямо в ухо, в голосе не было ни крика, ни паники. Только ярость, стальная и сдержанная, закипающая от бессилия и отвращения. Когда альфа рванулся, пытаясь огрызнуться, вырваться, оправдаться — Чонгук ударил его. Один раз. Чётко. Под скулу. Без эмоций. Он открыл дверь, схватил этого «самца» за шиворот и буквально вышвырнул его в коридор, как мешок с грязью. — Проваливай, — сказал он. — Пока я тебя не раздел и сам не отправил к врачу. Стоило двери закрыться за этим недо-альфой, как комната будто съёжилась, потемнела. Воздух стал вязким, обволакивающим, липким, как пленка. Чонгук остался стоять в тишине. Несколько секунд. Может, минуту. Может, меньше. Он не чувствовал тела, не чувствовал себя. Он чувствовал только грязь. Не ту, что на коже. Ту, что прямо под рёбрами, во рту, в лёгких. И в следующую секунду его вырвало. Резко, без предупреждения. Тошнота подступила, как удар: не давая времени опомниться, не давая права на гордость. Он наклонился — и прямо на пол, у стены, выплеснул всё, что было. Горло горело. В носу стоял вкус кислоты и металла. Тело сотрясалось в коротких спазмах, которые он не мог и не пытался сдержать. Омерзение вылезало изнутри — не через слова, не через мысли, а через желудок. Через подступающее ощущение, что в него что-то вонзилось, что-то чужое, чуждое. Он с трудом поднялся, не глядя на испачканный пол. Пошатываясь, направился в ванную, встроенную в комнату. Белый кафель, зеркало, подсветка, мерцающая от движения. Он включил холодную воду и начал умываться. Без остановки. Открытыми руками — по лицу, по шее, по груди, даже по внутренней стороне рук. Терся ладонями так, будто хотел содрать кожу, будто мог стереть всё. После долгих, холодных, тяжёлых минут он выпрямился, посмотрел в зеркало — на опухшие от давления глаза, на потускневший взгляд, на губы, покрасневшие от механического трения. Ему нужно было уходить. Срочно. Он вышел из комнаты, не оборачиваясь, не закрывая дверь. Он просто шёл, и с каждым шагом в теле разрасталась потребность сделать хоть что-то, чтобы заглушить это чувство, которое сидело под кожей, как яд. Он не мог напиться, это было бы просто, слишком просто. Но он не имел на это права. Он знал, как быстро к нему липнут зависимости. Знал, как одна бутылка превращается в недели. Юнги однажды уже пытался затащить его в рехаб, когда дело дошло до критической точки, и с тех пор он клянётся себе: больше ни капли. Но курить — да. Сигареты — это сейчас единственное безопасное зло. Ему нужно было это. Он мог позволить себе хотя бы это. Свернувши к ближайшему круглосуточному магазину, взял пачку крепких сигарет, зажигалку, расплатился молча, не глядя на продавца. И поехал домой. Пока ехал — молчал. Дышал глубоко, пальцы сжимали руль, костяшки белели. В голове была только одна мысль: дом. Душ. Курить. Отмыться. Стереть. Забить. Остановившись на подземной парковке, он даже не глушил двигатель сразу. Просто сидел в темноте и курил. Первую за два года. Глубокая затяжка. И с ней — чуть меньше дрожи. Чуть меньше того отвратительного чужого, что всё ещё сидело в нём, будто цеплялось когтями за грудную клетку. Завтра он проснётся, и всё будет на своих местах. Но сегодня ему нужно было только одно —смыть с себя это дерьмо. В прямом смысле.  Дома он не стал включать свет. Прошёл по темноте, привычно нащупав выключатель в ванной, и почти срывая с себя одежду, забрался под душ. Вода была обжигающе горячей — такой, от которой обычно отдёргивают руки, но он включил её на максимум, не моргнув. Он взял мочалку — старую, грубую, шершавую. Начал тереть кожу. Плечи. Шею. Грудь. Рёбра.  Молча. Жёстко. Без остановки. Он не мылся — он сдирал прикосновения. Каждое движение руки по коже — это было: «исчезни», «сотрись», «сдохни». Тер до боли, до онемения. Губы сжаты, взгляд остекленевший, вода стекала по щекам, как будто пыталась смыть то, что не смывалось изнутри. Он думал: как он, в здравом уме, вообще мог пойти на это? Как он, Чонгук, сильный, независимый, с мозгами, с телом, с историей, добровольно позволил кому-то прикасаться к нему, когда внутри всё кричало «нет»? Он же знал, что это будет чуждо. Знал, что альфы — не его. Знал, что не получится никакого освобождения, а будет только тошнота. Но он всё равно пошёл. И сам себя в это вогнал. Он продолжал тереть до тех пор, пока кожа под пальцами не стала горячей, вздёрнутой, пока на мочалке не проступили первые тонкие кровавые полоски. Боль была настоящей. Наконец — реальной. Не липкой, как изнутри, а прямой, конкретной. Её он хоть как-то мог понять. Когда боль стала уже нестерпимой, он бросил мочалку в угол, выключил воду, взял полотенце и насухо вытерся. Затем — обмотал им бёдра, вышел в гостиную, и, не включая свет, молча распахнул дверь на балкон. Город дышал внизу. Где-то шумели машины. Жизнь шла. А он стоял, босиком, с сигаретой в пальцах, и продолжал курить одну за другой. Никакого удовольствия. Никакой еды. Ни музыки. Ни утешений. Только никотин и пустота. Он думал: чёрт с ним, с альфой. Чёрт с этим жалким телом, с этим тяжёлым запахом. Надо было просто выбрать омегу. Они хотя бы понимают, умеют чувствовать границу. И, может быть, даже не сделали бы больно, даже если он сказал бы «да» только для вида. Может быть, оттрахали бы его, как он иногда имел их — нежно, но без чувства. Хоть было бы не так отвратительно. А не это. Не это 

***

Он проснулся от боли, не от будильника, не от телефонного звонка, а от той самой, тупой, пульсирующей, почти гнойной боли, которая будто цедилась изнутри, из каждой царапины, из каждой слишком сильно натёртой клетки кожи. Уже светлело и часы на прикроватной панели показывали 06:12. Омега медленно разлепил глаза и, не двигаясь, попробовал осознать, что именно его разбудило. Ответ пришёл быстро — шея, грудь, внутренние стороны рук. Всё, к чему он прикасался вчера в душе с той ублюдской мочалкой, болело, пекло и тянуло, как будто кто-то пустил под кожу кислоту. Особенно грудь. Чувствительная и без того, теперь она была налитой болью, будто простреленной. Ткань футболки прилипла к коже, и, когда он попробовал пошевелиться, оторвалась с влажным щелчком, словно сдирали лейкопластырь с открытой раны. Он зашипел сквозь зубы и зажал ладонью рот, чтобы не выругаться в голос. Это было адски. Просто адски. Он сел на кровати с трудом, будто двигался после аварии. Верхняя часть тела не слушалась, каждый жест отзывался тупой, выжигающей болью. Мышцы, которые он так усердно качал в зале, теперь болели вместе с кожей — и не потому, что накачаны, а потому, что натёрты и распухли, и даже малейшее движение рук напоминало пытку. «Нахуй ту мочалку», — пронеслось в голове, — «я её сожгу, мать её, сожгу к херам». Он медленно поднялся, зашёл в ванную, глядя на своё отражение. Шея — красная, вздутая, местами в царапинах. Ключицы — воспалённые. Грудь — налитая, будто лопнет. Соски припухшие, чувствительные до дрожи, с едва заметной плёнкой. Было противно. Было больно. Было до слёз. Он резко отвёл взгляд. В доме не было ничего, что могло бы спасти: ни заживляющей мази, ни успокаивающих кремов. Только чёртова разогревающая смесь, которую он использовал для спины — и идея намазать её сейчас на распухшую грудь показалась настолько ужасной, что он фыркнул сквозь зубы от паники. Всё, что он мог — это выдержать. Собраться. Одеться. И выйти в аптеку. Срочно. Он потянулся к кофте, но ткань зацепилась за футболку, а та — за кожу, и, когда он попытался стянуть всё через голову, чуть не заорал от боли. Одежда прилипла намертво, и каждое движение превращалось в медленное вырывание самого себя из собственной же плоти. Намочив немного ему удалось стянуть футболку, ругаясь сквозь зубы, бросил её на пол и, дыша через боль, надел свободную, мягкую толстовку — единственную, которая почти не касалась кожи. Каждое движение руками было проклятием. Поднять ключи. Потянуться к двери. Надеть кроссовки. Он делал всё, будто в замедленном времени, стараясь не скривиться, не сжаться. Когда дверь за ним закрылась, он выглядел внешне спокойно. Ровная осанка. Шаг уверенный. Но внутри — всё горело, ломило, ныло. И только одна мысль пульсировала в висках: Найти аптеку. Купить что угодно. А потом — домой. Домой, обработать всё. И, может быть, научиться никогда больше не пытаться стереть себя до крови. Аптека оказалась пустой — раннее утро, будничное, серое. Не было очередей, ни больных с мешками лекарств, ни спешащих омег. Только один молодой фармацевт-омега за кассой, высокий, худощавый, с мягкими чертами и чуть слишком пушистыми волосами, как будто только проснулся, умывшись, но не успел уложить их. Чонгук вошёл и сразу направился к стойке, не оглядываясь. Он бы предпочёл найти всё сам, пробежаться взглядом по полкам, но уже после первого шага понял, что не готов к долгим поискам, когда каждая секунда — это пульсирующая боль прямо под кожей. Парень-омега поднял голову, вежливо улыбнулся и спросил: — Чем могу помочь? Чонгук открыл рот, чтобы как-то обыграть, как-то выложить ситуацию аккуратно, но вышло только: — Только не думай, что я извращенец. У меня реально… — он стиснул зубы, взгляд стал стеклянным, — проблема. Он помедлил, а потом — не думая, не объясняя — просто поднял толстовку. Медленно, до груди. На секунду забыл про стыд. Боль была сильнее гордости. Краснота. Ссадины. Царапины. Раздражённая, местами влажная кожа, болезненно налитые соски. Полная, наглядная картина того, как нельзя обращаться с собственным телом. Фармацевт резко втянул воздух. Глаза у него округлились, и, кажется, даже руки слегка дрогнули. — Боже… — пробормотал он, и голос его стал почти детским. — Как же ребёнок мог так расцарапать папу? Слово «папа» зазвучало неожиданно тепло. Без насмешки. Без жалости. Как-то правильно.Чонгук выдохнул и не нашёл в себе сил что-то отрицать. Он просто кивнул. — Я сам не понял… но вот как есть. Я не знаю, что теперь с этим делать. Омега мигом включился. Перешёл в рабочий режим, быстрый и заботливый: — Так. Смотрите. Вам нужна сначала вот эта, — он вытащил первую тубу. — Обезболивающая, хорошо впитывается, но не наносите её на соски. Только вокруг, по периметру. И вторая — заживляющая. Её можно везде: и на грудь, и на сами соски. Она мягкая, с успокаивающим эффектом. Он упаковал обе мази молча, но быстро, видно было, что ему не всё равно. Ни капли брезгливости, ни дурацких взглядов. Только дело и человечность. — Старайтесь избегать тесной одежды, не трите. Через пару дней должно стать легче. Если нет — приходите, подберу что-то сильнее. Чонгук вытащил карту, расплатился, и, глядя прямо в лицо пареньку, неожиданно мягко сказал: — Спасибо тебе. Правда. Тот чуть смутился, но улыбнулся в ответ — искренне. — Берегите себя. С пакетиком в руках и уже запланированной миссией немедленно добраться до дома, Чонгук вышел из аптеки. Впервые за последние сутки он чувствовал, что его услышали. Не тронули. А просто — помогли. Вернувшись домой, омега даже не стал раздеваться до конца — только скинул толстовку, оставшись в мягких штанах. Осторожно, медленно, как будто касался не тела, а повреждённой антикварной мебели, он открыл первую тубу с мазью и начал наносить средство на воспалённую кожу. Это было адски. Сначала — от малейшего касания. Потом — от того, как кожа будто отзывается, вжимается, горит. Он стиснул зубы, дышал тяжело, но не остановился. Обезболивающая мазь щипала, но почти сразу по телу пошла теплая, вкрадчивая волна облегчения. Он ждал, пока она впитается, затем аккуратно открыл вторую — заживляющую — и с максимальной осторожностью обработал уже всё: грудь, ключицы, даже края шеи. Там, где краснота была не царапинами, а сплошным пятном. Он смотрел на себя в зеркало, и внутри было не злость, не раздражение. А только одна мысль: “ Бедная моя грудь.” Вот правда. Ни одной шутки, ни самобичевания, ни стыда. Только тёплая, уставшая жалость, будь это не с ним, а с кем-то другим — молча протянул бы руку, сказал бы: «Извини. Больше не буду.» И, сидя в ванной на краешке стиральной машины, он вдруг понял, что пора брать себя в руки.Никаких срывов, никаких клубов, узлов и чужих рук, никакого самоуничтожения души. Он продолжит пить те чёртовы гормоны, которые бросил после того, как истинный впервые появился перед ним — живой, настоящий, пахнущий как всё, что ему не положено. Он будет пить их чётко, по графику, потому что, как бы это ни было обидно, но только с балансом в крови он может сдержать всё, что в нём живёт. Он не видится с Тэхёном каждый день. Он может это контролировать. Он умеет жить с болью, но больше — не хочет. Когда мази начали действовать и боль отпустила — не до конца, но стало легче дышать, легче даже думать — он медленно поднялся, доплёлся до спальни и забрался обратно в постель. Холодные простыни под спиной казались раем. И сон, будто почувствовав, что его снова ждут, начал подступать, тянуть к себе. С последним уколом боли в плече Чонгук подумал: Похуй. Всем похуй. Вот и мне теперь тоже. Просто хочу спать. А потом всё начнётся с чистого листа.  И погрузился в сон, без снов, без запахов и без чужих рук.

***

В десять утра, проснувшись впервые за несколько дней без боли. Никаких спазмов, никаких судорог в груди, никаких липких ощущений на коже. Он лежал ещё минуту, глядя в потолок, ощущая, как воздух мягко двигается в комнате, как тело больше не протестует, не бунтует. И только потом медленно поднялся. Сегодня душ можно было пропустить — ни физически, ни морально он не был нужен. Кожа всё ещё чувствовала мазь, и лезть под воду казалось лишним. Он спокойно собрался. Выбрал один из тёмных костюмов: чёткий силуэт, приятный на ощупь материал, ничего лишнего. Под костюм — светлая, чуть струящаяся рубашка. На кухне первым делом заварил себе кофе. Горький, насыщенный, как любит. Пока машина гудела, он вытянул из ящика блистеры с таблетками и, не откладывая, выпил гормоны — чётко, в срок, как и обещал себе. Рядом поставил новую упаковку витаминов, те самые, что когда-то рекомендовал Юнги, и, улыбнувшись уголками губ, вскрыл блистер и запил капсулу тем же кофе. Сегодня ему было не лень. Не всё равно. Последние движения — уложить волосы, застегнуть часы, убедиться, что папка с проектом лежит в сумке. Проверить ключи. Телефон. И вот он уже выходит из квартиры. Лифт тихо скользит вниз, отражая в стенках его спокойное, уравновешенное лицо. Никакого вчерашнего Чонгука — с опухшей грудью, с пустыми глазами, с сигаретой на балконе. Только собранный мужчина в дорогом костюме, знающий, куда идёт. На подземной парковке его ждала любимая машина. Омега завёл, почувствовав, как приятно гудит мотор. Он ехал в офис, впервые за это время — не убегая от чего-то, а возвращаясь к себе. Как только он появился в приёмной, секретарша подняла глаза от планшета и с совершенно спокойным выражением лица сообщила:  — Ким Тэхён из офиса господина Намджуна уже ожидает вас. Он прибыл около двадцати минут назад и хотел бы обсудить уточнения по договору. Чонгук на секунду застыл. Альфа. Здесь. В офисе. И самое приятное — никто не счёл нужным его предупредить. Особенно его безмозглая, всегда мило улыбающаяся секретарша, которую он мысленно уже отправил в отпуск без содержания, а потом снова вернул — из принципа. Альфа действительно ждал — спокоен, деловит, с телефоном в руках, стоял у окна с видом, будто у него было ещё море времени. Чонгук задержался на секунду, потом коротко бросил: — Пройдёмте. Он провёл его в кабинет, указал на кресло и, даже не садясь, набрал на внутренней линии: — Пригласите мистера Со Минчжэ. И кофе — три порции. После чего сел, выровнялся и приготовился слушать. Но Тэхён не стал сразу переходить к делу. — Я должен признаться, — начал он вежливо, тоном мягким, но не притворным, — работа с вашей компанией оставляет исключительно положительное впечатление. Ваши процессы, качество, подход — всё это ощущается уже на этапе бумаг. А уж объекты в Хадонге и Инчхоне — настоящие образцы. Я искренне впечатлён. Он говорил легко, спокойно, не подбирая слов, а будто просто констатировал факт. В его голосе не было фальши, скорее — уважение. Признание. И, что удивительно, ни намёка на снисходительность. — Ну и лично вы, — добавил он, уже взглянув на Чонгука, — вызываете уважение. Омега, ведущий крупный бизнес с таким контролем, структурой, влиянием. Это редкость. И даёт надежду, что система меняется. В лучшую сторону. Чонгук слушал, не меняясь в лице. Он не реагировал, но слова слышал. Запомнил. Однако самое сложное в этот момент было даже не это. Запах. Он был едва ощутим, но чистый, сдержанный, сухой — и всё равно с тем плотным фоном, который не спутать ни с чем. Запах истинного. Не просто альфы. Его альфы. И, что больше всего выводило из равновесия — Тэхён вёл себя так, будто не чувствует ничего. Ни плотности в воздухе. Ни вибрации, которую обычно ощущают телом. Никакой дрожи в голосе, ни единой микропаузы, никакой тени внутренней борьбы. Он был собран, холоден, улыбчив, профессионален и идеален — настолько, что это само по себе било сильнее, чем любые признания. Такой самоконтроль, такая ровность… Чонгук понимал: так не бывает. Не с истинным. И оставалась только одна причина — Тэхён действительно любит своего омегу,  крепко и по настоящему. Без места для сомнений или искушений. Именно поэтому он может сидеть в метре от связанного с ним инстинктом омеги — и оставаться спокойным. А вот Чонгуку для спокойствия пришлось встать, пройти к окну и открыть его. Воздух в кабинете стал чуть легче, чуть прохладнее.   Когда в кабинет вошёл Со Минчжэ, омега даже не повернул головы. Он просто кивнул на свободное кресло рядом с Тэхёном и жестом предложил начинать. Тэхён был всё такой же вежливый, сдержанный, собранный но ровно до тех пор, пока разговор не перешёл от формальностей к сути. — Хотел бы перейти к уточнению по договору на второй этап, — начал он, открывая на планшете документы. — Речь о блоке технического обслуживания на территории курортного комплекса. Мы предлагаем оформить его как автономную единицу с правом последующей субаренды для подрядных сервисов — прачечных, клинингов, поставщиков. Это даст гибкость при эксплуатации и позволит отдельно считать налоги на вменённый доход. Он говорил чётко, уверенно, со знанием и логикой, которую сразу выдавала практика, а не только теория. — В связи с этим будет нужен корректирующий пункт к основному договору инвестирования — уточнение в части права на управление третьими лицами при наличии предварительной сертификации через головную компанию. Я также подготовил форму допсоглашения — оно универсально и согласовано с шаблонами, которые уже использовались при утверждении концепции в Инчхоне. Чонгук кивнул, всё было логично. А вот Со Минчжэ… — Да, это всё хорошо, но нам стоит… эээ… учитывать интересы сторон, и как бы… если сервисы не пройдут проверку, то получается, что… — он замялся, глядя в бумаги, потом выдал нечто совсем невнятное: — …компания может нести репутационные риски, и возможно, есть смысл прописать ответственность субподрядчиков… через, эм, нашу долю… Тэхён даже не сразу понял, что тот хочет сказать. Он посмотрел на него с вежливым вниманием, потом чуть склонил голову: — Простите, вы имеете в виду включение оговорки об обязательствах третьих лиц перед нашей стороной? Или вы говорите о распределении ответственности между сторонами при невыполнении условий арендатором? Минчжэ закивал сразу на оба варианта. — Ну… и это, и то. Главное, чтобы потом не возникло… — он снова залез в бумаги, не найдя, чем себя спасти, — …претензий. По доверенности. Ну, вы понимаете… Это был провал. Чонгук понял это уже на второй фразе. Он услышал, как говорит Тэхён — уверенно, профессионально, юридически грамотно, с пониманием логистики, налоговых последствий, рисков и статуса собственности. И он услышал, что мямлит его главный юрист, будто из методички 2009 года. Юрисдикция никогда не была сильной стороной Чонгука. Всё, что он знал — это никогда не подписывать контракт, не прочитав, и при сомнениях обращаться к проверенным специалистам. Минчжэ был не из личных рекомендаций — его привели по диплому, хорошему резюме и громкому университету. Но рядом с реальным юристом, а не офисным галстуком он мог только мямлить бессвязную чушь. Тэхён, к его чести, пытался не закатить глаза. Он держался из последних сил: поправлял формулировки, переформулировал за Минчжэ его же предложения, и даже один раз сказал «я вас понял», хотя видно было, что не понял ничего, кроме одного — этот человек не понимает, о чём говорит. И разговор вроде бы продолжался. Тэхён ещё предложил объединить документ оборота по субаренде с блоком юридической экспертизы, чтобы не дробить ответственность, а Минчжэ, не уловив сути, начал говорить о возможности «включить это потом отдельным пунктом как приложение на усмотрение сторон» — и в этот момент Чонгук просто не выдержал. Он прервал его. Ровно, спокойно, но с такой холодной жёсткостью в голосе, что в комнате повисло напряжение: — Минчжэ. Выйдите. Юрист застыл. На секунду — будто не понял. Но, поймав взгляд босса, встал без единого слова и вышел, прикрыв за собой дверь. Тишина была громкой. Тэхён промолчал, вежливо сделав вид, что не заметил очевидного. Но Чонгук видел: по глазам — альфе действительно хотелось встать и уйти после этой комедии. Он выдохнул, на секунду прикрыв глаза. Позор, да. Но теперь, по крайней мере, он был честен хотя бы перед собой и перед тем, кто привык работать с профессионалами. Омега резко выдохнул, коротко, почти с глухим звуком, поднялся, после чего нервным движением открыл ящик стола, вытащил из угла старую, запылённую пачку сигарет, о которой сам уже почти забыл, и, подойдя к окну, сорвал плёнку с фильтра закурил. Он не смотрел на Тэхёна. Просто стоял, спиной к нему, втягивая дым — медленно, глубоко, будто пытался заглушить не раздражение, а стыд. Альфа хоть и заметно удивился, но ничего не сказал. Только немного отодвинул чашку с кофе в сторону и остался молчаливым наблюдателем. — За пять лет в серьёзном бизнесе, — начал Чонгук, выдохнув дым и всё же бросив взгляд в окно, — я, как оказалось, всё ещё чертовски плох в юрисдикции. Не потому что не пытался — а потому что считал, что можно полагаться на тех, у кого дипломы и стаж. Он сделал ещё одну затяжку. Голос его звучал уже не напряжённо, а спокойно. Даже устало. — У меня есть несколько хороших ребят, но они работают со мной по договору, не хотят в найм. И честно — я это понимал. Но Минчжэ… — он усмехнулся, криво, — я его взял по рекомендации. Диплом, интервью, вежливость. А оказалось — мямлит, как стажёр, перед человеком, который знает, о чём говорит. Он обернулся, встретившись с Тэхёном взглядом. — И мне за это реально стыдно. Тэхён не стал отводить глаз, наоборот — чуть мягко улыбнулся, не снисходительно, а просто по-человечески. — Я всё понимаю, — сказал он. — Вы такой же, как Намджун. Он тоже до последнего хочет быть в курсе всех процессов сам. Бухгалтерия, юристы, логистика — всё через него. Он чуть приподнял плечо. — А Со Минчжэ, знаете таких можно вытянуть. С ними можно работать, обучать, выстраивать процесс. Но этим нужно серьёзно заниматься. И не факт, что оно того стоит. Он замолчал, а потом, словно обдумав, добавил: — Если вам не хочется тратить на это силы, я могу помочь. Сигарета в пальцах Чонгука дрогнула, и он машинально кашлянул, будто дым резко попал не туда. Он повернулся, прищурившись, с лёгкой недоверчивой усмешкой: — Что вы имеете в виду под «помочь»? Тэхён спокойно разъяснил, так же деловито, как и говорил до этого: — Если в штате у вас есть хотя бы пара юристов, работающих по трудовому или контрактному найму, я могу с ними пообщаться. Провести первичную оценку, посмотреть, кто из них действительно знает, что делает, и кого можно поставить в дело. В формате внутренней экспертизы. Он говорил ровно. Предложение не звучало как вмешательство — скорее, как помощь от человека, который уважает чужую зону ответственности, но умеет разбираться в людях. И именно это — его спокойствие, уверенность, открытая поддержка на мгновение сбили Чонгука с привычного жёсткого контроля. Потому что сейчас он не чувствовал, что его учат, осуждают или добивают. Наоборот. Ему предлагают помощь на равных. — Буду очень признателен, — коротко сказал Чонгук, гасив сигарету о металлический край пепельницы на подоконнике. — Если вы правда согласны — это большая помощь. Он не любил просить. Тем более у альф. Тем более у этого альфы. Но сейчас всё звучало… правильно. Не как одолжение, а как партнёрская поддержка. Тэхён кивнул: — Тогда завтра утром я зайду снова. Только уже более подготовленным — под формат консультации, а не как сегодня, когда планировалась лишь финализация этапа по запуску первой части комплекса. Слова прозвучали мягко, без укора, но Чонгука будто ударило. Тонкой, холодной волной, ледяной пот, скатился вниз между лопаток. Он даже не сразу понял, что всё снова сделал как через жопу. Он знал, что встреча сегодня планировалась под финальный разбор первого этапа. Он знал, что Тэхён наверняка пришёл с расчётами, цифрами, сверками, готовый к предметному разговору, а вместо этого оказался в шоу имени Со Минчжэ и «боже, прости, я не юрист, но держу бизнес». И вот эта сдержанная вежливость Тэхёна, не раздражённая, не усталая, просто ровная, почему-то ударила по Чонгуку куда сильнее, чем могла бы злость или сарказм. Истинный был недоволен. А это, как ни крути, бьёт по омежьей натуре так, что некуда деться. Но он только кивнул. — Завтра утром. Я подберу тех, кто имеет хоть что-то в голове. Мы будем готовы. Тэхён встал, ровно, без спешки, как и всегда. Слегка поклонился, вежливо, коротко как и полагается в деловой среде. — Тогда до завтра. Хорошего дня, Чонгук-ши. Он развернулся и ушёл, не оборачиваясь. После обеденного перерыва Чонгук вызвал Со Минчжэ в кабинет. Короткое сообщение по внутренней линии — без «зайди», без «обсудим». Просто имя. Вскоре в дверь постучали. Чонгук не ответил, но тот всё равно вошёл, как учили в университете «вежливо, но уверенно». Вид у Минчжэ был настороженный, но губы чуть подрагивали он, как и многие альфы до него, считал, что омега, как бы он ни орал, в итоге всё равно смягчится. Ошибся. Чонгук поднял на него взгляд и не предложил сесть. — Итак, — начал он холодно. — У тебя есть ровно три минуты объяснить, какого хрена ты нес сегодня за пургу, сидя рядом с Тэхёном. С одним из лучших адвокатов Кореи. Ты всерьёз думал, что можешь мямлить методички, а он будет вежливо кивать? Минчжэ открыл рот, попытался что-то сказать, но Чонгук уже встал. Пиджак натянулся на плечах, и голос стал резким, как удар плетью: — Закрой. Рот. Молчание. — Ты даже не понял, в чём именно облажался. Ты не знал базовых понятий. Ты не смог различить субаренду и делегирование ответственности, и, главное, ты выставил меня идиотом. Меня. А знаешь, что самое смешное? Он сделал шаг ближе. — Ты, блядь, позволил себе после этой встречи сказать, что я «вообще-то омега, и нехер на него орать». Думаешь, я не слышу, что говорят за моей спиной? Думаешь, я не знаю, что альфам тяжело воспринимать омегу на позиции, где все привыкли к клыкам? Минчжэ побледнел. Молча. Губы дрожали, но ничего не отвечал. — Так вот слушай, сопля, — проговорил Чонгук тихо. — Именно потому, что такие, как ты, не выдерживают давления, а не потому, что ты альфа, ты никогда не будешь управлять. Ты думаешь, альфа — это сила? Да ты, сука, сломался от моего взгляда. Я, будучи омегой, выворачиваю таких, как ты, наизнанку каждый день. И не потому, что я вонючий тиран. А потому, что я умею держать бизнес, а ты — даже мысли. Он подошёл к столу, достал из ящика чистый бланк, положил перед Минчжэ. — Пиши заявление по собственному. Сейчас. — Я… — голос у Минчжэ дрогнул, он сглотнул, глаза чуть заблестели. — Я не хотел… — Пиши, — отрезал Чонгук, не повышая голос, но в этом тоне было больше силы, чем в любом крике. — Или я сам напишу за тебя. И добавлю, что ты допустил утечку информации. Уверен, твои следующие работодатели будут в восторге. Минчжэ опустился на стул. Плечи тряслись. Он писал медленно, подрагивающей рукой. Глаза были влажными но слёз никто не замечал. Не здесь. А Чонгук, стоя у окна с новой сигаретой в пальцах, смотрел, как его «главный юрист» ставит точку в документе, и знал: больше он не будет прощать ни одного слабого места. Не после того, как в этом кабинете сидел Тэхён и смотрел на него как на профессионала. Он больше не допустит, чтобы кто-то заставил его выглядеть меньше, чем он есть.

***

Ровно в 16:00 омега закрыл ноутбук и, не задерживаясь ни на минуту, встал из-за стола. Рабочего дня было достаточно. Больше, чем достаточно. После утреннего позора, разборки с Минчжэ и одной выкуренной пачки сигарет, он честно решил: сегодня он даст себе передышку. Пока шёл по коридору, набрал Юнги. — Есть планы на вечер? — Если ты меня куда-то везёшь — уже нет, — отозвался Юнги с лёгкой улыбкой в голосе. — Только ты забери меня. Хосок с утра с Намджуном в Пусане, уехали смотреть на бригаду вроде.  — Заберу, — коротко ответил Чонгук. — Через сорок минут. Одевайся. Без пижамы на этот раз. — Я что, похож на человека без вкуса? — Ты похож на человека, который однажды вышел в люди в костюме Гудетамы, — отрезал Чонгук и сбросил вызов, не дождавшись ответа. Уже в машине он бросил короткий взгляд в зеркало: тёмный костюм, идеально сидящая рубашка, напряжённые глаза. Не пойдёт. На обратной дороге он заехал домой, быстро переоделся в тёмно-синий спортивный костюм: удобный, чистый, но всё ещё дорогой и с хорошей посадкой — без балахонных худи и дешёвых штанов. Он не терпел лени в одежде, даже на отдыхе. Через пятнадцать минут он уже был у подъезда Юнги. Заведение, куда они договорились поехать, было небольшим, но атмосферным. С мягким светом, старой деревянной мебелью, ароматами свежего базилика и тёплого хлеба. Цены — выше среднего, но там готовили так, что хотелось вылизать тарелку и попросить добавки, даже если ты был директором своей фирмы. И именно туда сегодня Чонгук ехал. Омеги сидели за столиком у окна, под мягким светом винтажных ламп. Вокруг — уют, запах сливочного масла, кориандра и кофе. Перед ними — горячие блюда: у Юнги — говяжья вырезка с овощным пюре и соусом из красного вина, у Чонгука — паста с трюфельным маслом и хрустящими кусочками бекона. Рядом — идеально сваренный кофе: густой, с молочной пенкой, чуть сладковатый, с ароматом кардамона и свежемолотого зерна. Они лениво беседовали, перекидывались парой фраз, Юнги что-то рассказывал про нового клиента, а Чонгук потягивал кофе, ощущая, как тепло разливается по телу. И всё бы ничего, если бы в какой-то момент в воздухе не резануло знакомым, слишком знакомым. Дуб. Тёплый, терпкий, вязкий, как будто кто-то поджёг в камине старую дубовую доску и дымом обернул Чонгука с головы до ног. Реакция была моментальной — кожа натянулась, спина выпрямилась, взгляд чуть дрогнул. Всё тело отреагировало на запах. Намджун сейчас в Пусане. А значит… Это Тэхён. Сердце стукнуло тяжелее, но Чонгук держался. Он поднял глаза, неторопливо осматривая зал. Спокойно, как бы лениво, будто ищет официанта, а не истинного альфу, который до сих пор не выходит из головы. Но в основном зале никого не было. Всё знакомо, всё спокойно. Ни высокого силуэта, ни запаха ближе. Он уже было опустил взгляд обратно в чашку, но… Стоп. Блядь.