Фальшивка

Юноша падал с высоты, словно птица со сломанным крылом. Его стройное, но крепкое тело ещё хранило подростковую хрупкость. Саске рывком взмыл в воздух, ловко поймав Итачи одной рукой. Мальчик лежал в его объятиях с закрытыми, кровоточащими глазами — как труп, сохранивший тепло. Картина словно повторяла прошлое, и страх вновь потерять овладел разумом Саске. Дрожащими пальцами он прикоснулся к носу Итачи, ощутив слабое, но тёплое дыхание. С тех пор, как они поссорились, Саске не знал, как вернуться к Итачи, и потому он погрузился в задания, пытаясь забыться. Когда же он наконец вспомнил, билеты на горячие источники уже истекли. Это было хуже, чем сама ссора — одна лишь мысль о том, чтобы увидеть разочарование на лице Итачи, заставляла его желать пронзить себя чидори на месте. И тут он осознал всю серьёзность ситуации. Все эти годы Саске внимательно следил: возраст пробуждения шарингана у Итачи почти полностью совпадал с прошлой жизнью. А значит, в свои текущие тринадцать лет он мог раскрыть мангекё. Хотя в глубине души теплилась слабая надежда, что в этой жизни, без травмирующих событий, пробуждения мангекё удастся избежать, Саске не рисковал. Уже два месяца, как его призванный орёл следовал за Итачи на расстоянии, а сам он перемещался в зависимости от места заданий мальчика, готовый в любой момент прийти на помощь. Он сделает всё, чтобы предотвратить пробуждение этих кровавых глаз. Для других — это предмет страха и зависти, символ силы. Для него — проклятие, что медленно убивало его брата. И если худшее всё же случится... Он готов отдать эти глаза обратно — даже ценой собственной жизни. Но реальность превзошла все мрачные ожидания. Обычное, ничем не примечательное задание — и Итачи узнал правду о резне клана. Саске даже не подозревал, что тот уже догадался о происхождении своего имени. Удар для него оказался сильнее, чем для самого Итачи. Сердце бешено колотилось, а когда он поднял взгляд, глаза уже пылали холодной яростью. Присутствующие переглянулись. Кто мог ожидать, что рядовое задание привлечёт такую фигуру? Холодный риннеган мерцал из-под чёлки, заставляя даже ниндзя Конохи невольно отступить на шаг. Саске не стал тратить время на объяснения. Подхватив бессознательного Итачи, он мгновенно телепортировался к воротам Конохи — даже огромные затраты чакры сейчас не имели значения. — Саске... — слабый стон Итачи, пропитанный кошмаром, донёсся с его плеча. — Я не... не ненавидь меня... Каждое слово вонзалось в сердце как нож. Почему, даже начав всё заново, он снова оказался здесь? Почему хрупкий мир, который он выстраивал почти десять лет, рассыпался от пары случайных фраз? Будто имя «Учиха Итачи» с самого рождения было проклято — обречено нести неподъёмную ношу вины. Он никогда не позволит ему узнать, что именно он вырезал клан. В этой жизни его брат не прошел через предательства, скрытые удары, невозможный выбор, ломающий душу. Он не вынесет правды. Саске уложил Итачи на кровать, влажной тканью стёр следы кровавых слёз. Голова раскалывалась, но он сжал худенькие пальцы мальчика, постепенно переплетая их со своими. — Нии-сан... прости. Лоб прижался к прохладной коже его руки — но даже в этом прикосновении не было покоя. Это был его брат — но не тот брат. Тот, кто ушёл в изгнание, сражался с болезнью, в одиночку переплыл реку страданий. Тот, чьи окровавленные пальцы коснулись его лба, любя под маской ненависти. Тот брат был мёртв. Даже с той же душой, тем же лицом, теми же глазами — это лишь новая оболочка для старой боли. С того момента, как Саске решил вживить младенцу Лунный глаз, этот ребёнок уже не мог стать настоящим Учиха Итачи. Это была лишь его компенсация брату. Его жалкое утешение самому себе. Страдания создали того Итачи. Но это было слишком больно. Настолько, что он не смог заставить брата пройти через ад снова. Рана гнила — и он отрезал её вместе с плотью, вырезал болезнь, но оставил шрам. Это он сделал Итачи неполноценным. Это он превратил его в несовершенную подделку. Прости. Прости. Прости... Он извинялся, не зная, к кому взывает. К мертвецу, освобождённому от мук? К живому, обречённому на них? Или к себе — жестокому и ненасытному? Любовь для людей — как факел в руках. А он шёл против ветра, позволив пламени спалить свои ладони до костей — и всё равно не отпускал. Он ожидал, что, очнувшись, Итачи спросит, почему ему дали это имя, захочет узнать, кем был тот Учиха Итачи — и даже подготовил оправдания заранее. Но ночью мальчик просто открыл глаза. Взгляд на секунду затуманился — и всё. Будто ничего не случилось. — Хочу данго... — прошептал Итачи, иссохшие губы едва шевелясь. И это было хуже. Вместо облегчения — ледяной ужас. Он никогда не понимал, о чем думает Итачи. Ни прежний. Ни нынешний. Его брат всегда был слишком сложным. Слишком опасным в своей сдержанности. Саске рванул в лавку сладостей так стремительно, что хозяйка решила — её грабят. Мужчина с лицом убийцы, похожий на того, кто вот-вот приставит кунай к её горлу, стоял и смотрел, пока она дрожащими руками готовила коробку. Деньги шлёпнулись на прилавок — и клиент исчез раньше, чем она успела моргнуть. Итачи сел на постели, неторопливо разжевывая сладкие шарики. В комнате повисло молчание. Саске уже открыл рот, но мальчик опередил его: — Эти глаза... мангекё шаринган? Саске кивнул. — А как ты его пробудил? Итачи всё так же спокойно ел, тон голоса будто бы беззаботный — лишь лёгкая дрожь в конце выдавала тревогу. Саске смотрел на него, ощущая, будто голосовые связки перерезаны. Все заготовленные объяснения застряли в горле. Итачи ждал. Его взгляд не требовал ответа, не давил — и это было невыносимее любой пытки. Прошла вечность, прежде чем он выдавил из себя хриплое: — Я убил... своего брата. — Учиху Итачи, — дополнил мальчик, без тени сомнения. Тело Саске окаменело. — Он вырезал весь клан, а ты убил его... и отдал его имя мне. — Леденящая душу правда звучала так буднично, что Саске отступал в этой незримой схватке, едва сдерживая порыв бежать. Рядом с Итачи он всегда терял хладнокровие. Теперь Итачи наконец понял, почему жители деревни избегали его имени. Он думал, что это лишь презрение к незаконнорожденному, но теперь осознал — в их взглядах таился страх. Внезапно Итачи рассмеялся. На его губах играла горькая усмешка, которую Саске никогда раньше не видел: — Он тоже любил данго, да, отец? Саске вздрогнул от этого язвительного тона. Обычно игривое обращение теперь звучало с оттенком презрения, заставляя его чувствовать неловкость и растерянность. Конечно. Ведь вы — один и тот же человек. Но он не мог сказать этого. Итачи уже узнал о зверствах его старшего брата. Признать правду — значит назвать и его убийцей. Саске лишь молча отвел глаза. — Я устал. Хочу спать. — Итачи кутался в одеяло, повернувшись к стене, оставив ему лишь холодный затылок. Он тут же встрепенулся и бросился его останавливать: — Постой! Ты себя нормально чувствуешь? Сердце не болит? Кашля нет? Зрение не ухудшилось? Это было его главной тревогой. Все конфликты и недомолвки отошли на второй план — сейчас он хотел лишь одного, чтобы Итачи жил долгой жизнью. Из-под одеяла донесся приглушенный ответ: — Нет. Не болит. Саске с облегчением выдохнул, аккуратно подоткнул краешек одеяла и, собрав пустую посуду, вышел из комнаты. Вряд ли Туман так просто оставит произошедшее, а потому ему придётся на время оставаться дома — быть начеку. К тому же Итачи ещё не освоил мангёке — и ему нужен кто-то рядом. Предчувствие его не обмануло. Уже на следующий день к дому явились гости из Скрытого Тумана. Но, к его удивлению, пришли они не с угрозами — а с извинениями. — Зачем пришли? — Саске стоял на ступенях, свысока глядя на группу подростков у входа. Впереди была та самая девочка, что напала на Итачи, за ней — двое его одноклассников. Саске был высоким, с холодным взглядом и вечно хмурым лицом. А сейчас, сдерживая ярость и с глазами, в которых клубились узоры риннегана, он выглядел особенно угрожающе. Одного его вопроса хватило, чтобы подростки оцепенели, боясь даже шевельнуться. Лишь та, что была впереди, собрала остатки смелости и, с дрожью в голосе, пробормотала: — Мы… мы пришли навестить Учиху-куна… Её взгляд скользнул по его лицу — прекрасному, но абсолютно бесстрастному — и, не найдя там ни капли снисхождения, она продолжила: — Хокагэ-сама всё объяснил... Я... я увидела Итачи-куна и, не разобравшись, напала. Он... он уж слишком похож на Итачи из Акацуки. Простите... Саске холодно опустил взгляд, его голос звучал твёрдо и безжизненно: — Он не Учиха Итачи. Это просто имя, которое он носит. Он уже собирался прогнать незваных гостей, когда внезапно за спиной резко распахнулась дверь. На пороге стоял Итачи с растрёпанными длинными волосами. Его усталый взгляд скользнул по удивлённому лицу Саске, затем остановился на девочке у входа. — Заходите. Подростки, словно по команде, нерешительно протиснулись в дом, стараясь не шуметь и не привлекать внимания. Саске застыл на месте, наблюдая, как группа проследовала за Итачи в гостиную. В голове неожиданно всплыли слова, которые Наруто сказал ему в прошлом году. Тогда он лишь отмахнулся от них, но сейчас в голове загорелся тревожный сигнал. Саске стоял, ошеломлённый, не веря в то, что только что произошло. Неужели… у брата начался юношеский бунт?

***

В гостиной Итачи усадил гостей, предложив каждому чай и сладости, и молча ждал, пока они изложат свою цель визита. — Итачи, у тебя такой большой дом! Вы живёте здесь вдвоём с отцом? — Такаги, едва усевшись, тут же защебетал от возбуждения. Он впервые оказался на территории клана Учиха. Итачи коротко кивнул. — Твой отец… он очень красивый, — добавила Ринко, с любопытством оглядываясь по сторонам. — Но… немного пугающий. Итачи продолжал молча раскладывать сладости. Он даже не поднял взгляда, но ответ прозвучал довольно серьезно: — Саске хороший. Девушка из Тумана всё это время сидела, опустив голову. Лишь после ободряющих взглядов спутников она решилась заговорить: — Я... Саваширо из Скрытого Тумана. Простите за тот день... Теперь я знаю, что вы не тот Учиха Итачи. — Её пальцы сжали край кимоно. — Он... с Кисаме убил моего отца. Я видела это... Меня пощадили из-за возраста. Но все это время я жила мыслью отомстить. — Тогда ты должна знать, что он мёртв, — Итачи поднял на неё тёмные глаза. Саваширо закусила губу: — Да... Тринадцать лет назад я слышала, как Учиха Саске собственноручно убил этого предателя. Но вы... вы так похожи, что я... — Можешь считать меня им, — холодно прервал её Итачи. При этих словах все трое застыли, уставившись на него в шоке. — Если хочешь мести — приходи ко мне. Он готов был принять на себя все грехи Учихи Итачи — лишь бы стать тем, кем Саске хотел его видеть. Единственное, чего он не мог вынести, — это ненависти Саске. Раз уж его считают дешёвой подделкой, стоит хотя бы соответствовать роли. Саваширо оцепенела. Теперь, зная правду, она явно не могла воспринимать этого юношу как убийцу отца. Она уже собиралась что-то сказать, как вдруг дверь гостиной с грохотом распахнулась, ударившись о стену с такой силой, что петли едва не сломались. Все, кроме Итачи, вжались в кресла от испуга. Итачи же спокойно налил себе чаю и только после этого поднял глаза на вошедшего. На пороге стоял Саске, с трудом сдерживающий ярость. Его правая рука впилась в деревянную раму, оставив вмятину. Прекрасные черты лица исказились, голос звучал хрипло, будто его голосовые связки опалило пламенем. — Всё, что сделал мой брат, — не имеет к Итачи никакого отношения. И впредь не смейте тревожить его этими разговорами. Его взгляд, полный убийственного холода, приковался к Саваширо, и девушке показалось, будто её бросили в ледяную бездну. Услышав слово предатель, Саске едва не потерял контроль. Он всю жизнь не мог обелить имя брата, и любое оскорбление в адрес Итачи било по больному. Вспомнилось, как Данзо, не успев договорить это проклятое слово, был раздавлен Сусаноо в кровавое месиво. Он никогда не был святым, и грань между добром и злом для него была тонка. Но тут раздался голос Итачи из глубины комнаты, и его ледяное спокойствие чуть не рухнуло. Он потратил столько сил, чтобы отсечь прошлое Итачи, а тот сам тянулся к нему? У его брата было столько врагов — как он сможет спокойно уйти через пять лет, зная, что они пойдут за Итачи? Со стороны это выглядело лишь как чрезмерная опека любящего отца. Лишь Саске знал истину: когда спокойный взгляд Итачи скользнул по нему, это подействовало, как ушат ледяной воды. Он опустил руку, словно провинившийся ребёнок, ждущий наказания от старшего брата, испытывая жгучую стыдливость за свою несдержанность перед ним. — Уходите, — только и сказал Саске, холодно указывая на дверь. Перепуганные подростки буквально вылетели из комнаты. Только Саваширо, ещё раз извинившись перед Итачи, неспешно направилась к выходу. Но тут произошло неожиданное — Итачи вдруг схватил Ринко за рукав. — Можно ещё одолжить у тебя мятное масло? Застенчивая от природы Ринко вся вспыхнула — ведь её дёрнул за рукав тот, к кому она тайно питала симпатию. Торопливо порывшись в кармане, она протянула Итачи маленький зелёный флакон. — Можешь взять весь! — пробормотала она, отважившись даже на крошечную улыбку, прежде чем, закрыв лицо руками, буквально выскочить из комнаты. Такаги не упустил момента подразнить: — Ну что, побежишь за ней? — он подмигнул, толкая Итачи локтем. На обычно бесстрастном лице Итачи впервые появилось недоумение: — Зачем? — О-о-о, ну ты даёшь! — Такаги фальшиво вздохнул, явно раздражённый. — Это же классика, только популярные парни могут быть такими безнадёжно тупыми. Саваширо, будучи старше, с напускным видом заключила: — Эх, юность, что поделаешь. — Да ты сама-то мелкая ещё, — фыркнул Таками. — Всё, пойдём, пойдём! Он случайно заметил, как отец Итачи мрачно наблюдает за ними с другого конца коридора, и без промедления потащил компанию прочь, пока тот не разозлился окончательно. Огромное родовое поместье снова погрузилось в тишину. Итачи поднялся, чтобы убрать чашки. Саске всё ещё стоял у входа, опустив голову — его выражение лица было скрыто в тени. Взяв с блюдца солёное печенье — он хорошо помнил, что приёмный отец не любит сладкое, Итачи подошёл и поднёс лакомство к его губам. Но едва он приблизился, как болезненное выражение на лице Саске заставило его сердце сжаться. Прежде чем он успел что-то спросить, Саске уже покорно открыл рот и принял угощение. Итачи знал, что Саске не спал всю ночь из-за происшествия накануне — утром в супе даже плавали куски яичной скорлупы. Именно поэтому он снова попросил у Ринко мятное масло — хотел нанести его Саске, чтобы облегчить головную боль. Он раскрыл ладонь, протягивая зелёный стеклянный флакон. Взгляд Саске, до этого рассеянный и несфокусированный, упал на флакон — и вдруг он резким движением смахнул его на пол. Звон разбитого стекла оглушительно прокатился по комнате. Они оба застыли. Резкий мятный аромат наконец вернул Саске в реальность. Встретившись с недоумённым взглядом Итачи, он увидел в нём мелькнувшую тень боли — и тут же почувствовал укол совести. Он и сам не понимал, что на него нашло. С того момента, как Итачи схватил девушку за рукав, он будто лишился души, а при виде этого флакона всё невольно вырвалось наружу. Даже сейчас его грудь сдавливало непонятное чувство. Он хотел объясниться, но не находил слов. В конце концов, он лишь беспомощно пробормотал: — Прости... Итачи не выглядел рассерженным — лишь слегка опечаленным из-за разлитого масла. — Не двигайся, — мягко сказал он, направляясь за веником и совком. В такие моменты Саске задумывался: кто из них двоих ребёнок — тридцатилетний он… или Итачи, которому ещё не исполнилось и десяти.

***

— Хочешь сегодня поспать со мной? — неожиданно спросил Саске за ужином. Итачи только начал жевать рисовый шарик, как завис с приоткрытым ртом. Он замер, а затем… закашлялся. Обычно Саске избегал даже малейшей физической близости, а теперь сам предлагал разделить постель? Саске моментально напрягся. Его ладонь, схватившая Итачи за плечо, покрылась холодным потом, а голос предательски дрогнул: — Ты использовал мангекё? Итачи покачал головой, ещё больше озадаченный. Какая связь между поперхнувшимся рисом и шаринганом? Саске выдохнул с облегчением, похлопал его по спине и протянул воду, но его тон внезапно стал серьезным: — Не используй шаринган без крайней необходимости. — Почему? Кх-кх... — Потому что... — голос Саске дрогнул. Он отвернулся. — Заболеешь. Только сейчас Итачи осознал: сколько он себя помнил, Саске всегда панически боялся его кашля. Даже при лёгкой простуде тот впадал в крайнюю тревогу. Однажды, услышав два покашливания среди ночи, Саске в панике приволок к ним Сакуру. Разъярённая женщина едва не разнесла усадьбу Учиха одним ударом. Он мог только молча кивнуть. Обычно задания были лёгкими, к использованию мангекё не требовалось прибегать. Да и сам он пока толком не понимал, на что способна эта пара глаз — пусть останется на потом. Разберётся, когда придёт время.

***

С наступлением ночи Итачи вновь уснул в своей комнате — один. Когда за стеной послышалось ровное дыхание, Саске бесшумно приоткрыл дверь и опустился на край кровати. Опять бессонница. Вчера — из-за пробуждения мангекё, сегодня... из-за глупой ревности. Он прекрасно знал, что это за чувство. В младенчестве он мог плачем отгонять девочек, влюблённых в его брата. В детстве — со всей непосредственностью обвинять Шисуи, что тот отнимает у него время с Итачи. Но взросление принесло с собой запреты. Становясь старше, он учился скрывать свои чувства. Взрослым положено сохранять лицо, а не распахивать душу. Даже кровная месть осталась неутолённой — что уж говорить о такой мелочи, как ревность. Он смотрел на мирное лицо спящего подростка и чувствовал, как силы покидают его. Это он настоял на том, чтобы выбрать для Итачи жизнь без бурь и потрясений. Но если это действительно новое будущее — разве не естественно, что однажды у Итачи появится своя семья? Если не сегодняшняя девочка, так завтра найдётся кто-то другой. Жизнь полна встреч с разными людьми. Но он по-детски упрямо хотел, чтобы взгляд брата всегда был обращён только к нему. Как смешно — он готов был устилать Итачи путь костями, но не выносил мысли, что кто-то пойдёт по этому пути вместе с ним. Саске внезапно осознал. Возможно, его брат когда-то испытывал те же муки, наблюдая, как он взрослеет? — Итачи... — тихо позвал он, вглядываясь в спящее лицо. Но тот не проснулся. Слёзы беспрепятственно капнули на его запястье. — Нии-сан... Кто будет заботиться о нём, когда его не станет? Кто поправит одеяло, услышав ночной кашель? Неважно. Лишь бы это случилось позже. Когда он уже закроет глаза навеки, ему не придётся знать, чья рука сожмёт эту ладонь... Хотя бы сейчас — он позволит себе эту слабость. Его губы коснулись сухих губ брата, оскверняя святыню своим грехом. Он никогда не был благочестивым последователем. Единственное, чего он хотел — перерубить все цепи, сковывающие распятого бога, и прижать израненное божество к своей груди. Капля слезы просочилась между их губ, делая поцелуй глубже. Он жадно впитывал дыхание брата, пока тело не вздрогнуло от жара, и он не вырвался из объятий слишком рано. Словно осознал, что делает. Он резко отпрянул, тяжело дыша, будто едва не утонул в собственном безумии. Итачи, казалось, ничего не заметил — его ровное дыхание не изменилось, лишь губы, покрасневшие от прикосновения, теперь выделялись алым пятном на бледном лице. Саске молча поправил одеяло, тщательно укутав спящего, прежде чем бесшумно удалиться. Комната погрузилась в темноту. И тогда — неподвижная фигура на кровати открыла глаза. Лицо Итачи было мертвенно-бледным. Приёмный отец поцеловал его. В темноте он всё ещё чувствовал на губах вкус Саске — обжигающий, невыносимо явственный. Где-то в глубине оцепеневшего сознания раздался истерический смешок. Так вот в чём дело. Вот оно что. Саске любил своего родного брата. Того самого, что вырезал их клан. Любил настолько, что среди ночи прокрадывался к его жалкому подобию, шепча "нии-сан". Он сорвал покровы с этого грязного тайного действа, готовый рассмеяться в лицо всему миру — но невидимые руки сдавили его горло. Какое у него право смеяться? Всё — и святая любовь, и порочное желание — принадлежало другому. Ему же достались лишь сдержанные прикосновения, случайная нежность в забытьи... и это отвращение, мелькавшее в глазах Саске, когда тот думал, что его не видят. Саске любил своего брата. А он... кем он был для Саске на самом деле?