Фальшивка

      — Какаши-семпай, нормально ли, если отец целует сына в губы? В одно прекрасное солнечное утро этот вопрос, словно гром среди ясного неба, поразил ни в чем не повинного Какаши, заставив его кубарем свалиться с крутящегося кресла. Выглянув из-за стола и отряхнув пыль с одежды, он встретил абсолютно серьезный, без тени улыбки взгляд Итачи — мальчик явно не шутил. — Э-э… Я не был отцом, так что, наверное, не мне об этом судить, — он через силу заставил себя улыбнуться, прищурив глаз, хотя внутри у него уже все переворачивалось. Что там вытворяет дома его зрелый и такой надежный, казалось бы, любимый ученик? Сегодня его отправили сюда с самого утра, чтобы помочь разобрать секретные документы. Открыв дверь, он обнаружил Итачи, уже сидящего за соседним столом. Какаши полагал, что раз Итачи такой тихий и собранный, то работа будет сделана быстро, но судьба приготовила ему неожиданное испытание. — Но семпай любит читать такие книги, – невозмутимо заметил Итачи, его невинный взгляд заставил Какаши незаметно вспотеть. Почему все так думают? Да, у меня богатая теоретическая база, но практический опыт – нулевой! — Ну... вообще-то, это не совсем нормально... – пробормотал он, нерешительно добавляя, – Но учитывая, что вы Учиха... Всё может быть. Прости меня, моя совесть, но я должен прикрыть Саске. Он хотел было сказать, что, возможно, всё дело в поразительном сходстве с братом, но вовремя осекся, осознав, что целовать брата в губы, – тоже не слишком нормально. Пришлось списать всё на клан. Итачи с легкой досадой отвел взгляд. Он явно понял, что Какаши от него отмахивается, и решил больше не давить. Хоть он и был развит не по годам, в сердечных делах он оставался чистым листом. С самого детства в его мире существовал только Саске, и он понятия не имел, какими должны быть обычные отношения между отцом и сыном. Где-то в глубине души клокотала ревность – он не мог смириться с мыслью, что его приемный отец испытывал такие чувства к родному брату. И все же подсознательно он искал оправдания: Может, это был просто ночной поцелуй на добрую ночь? Такой, какой бывает между родителем и ребенком? Среди его окружения не было никого, кто мог бы дать совет – только неопытные дети да взрослые, выросшие без родителей. Единственный человек, у кого бы он мог спросить – Сакура, но она когда-то питала чувства к Саске, и… ему было невыносимо произносить такие вещи в её присутствии. Вот он и обратился к Какаши, который хоть и был сиротой, но хотя бы какое-то время жил с отцом. И он всё равно остался без ответа. Последние недели их роли словно поменялись местами. Саске, обычно редко бывавший дома, теперь возвращался постоянно. А Итачи, напротив, брал всё больше долгосрочных миссий. Их редкие встречи сводились к пустым разговорам – Итачи делал вид, что ничего не произошло, Саске же, казалось, и вовсе забыл о том вечере. Так продолжалось до кануна десятого дня рождения Итачи. Страны вновь созвали Совет Пяти Каге, и местом встречи снова была выбрана нейтральная Страна Железа. Наруто, как Хокаге, должен был выбрать сопровождающих ниндзя. По силе и возрасту лучшим выбором, конечно, был бы отец и сын, но Саске более десяти лет назад устроил на Совете такой дебош, что остальные страны питали глубокое недоверие к его риннегану. Что касается Итачи, то его имя хоть и вызывало споры, в остальном подходил идеально. Как назло, Итачи как раз взял долгосрочное задание и покинул Коноху. Когда приказ о сопровождении доставили в дом Учиха, Саске был один. Он как раз вышивал эмблему клана на новой одежде Итачи. За этот год тот стремительно вытянулся: он и раньше рос быстрее обычного, а с началом подросткового возраста одежду приходилось менять едва ли не постоянно. Но упрямство клана текло в крови – Саске всё равно настаивал, чтобы на каждой вещи был вышит герб. Саске проводил ниндзя, доставившего свиток, и, едва успев прочесть написанное, почувствовал, будто тяжелый молот ударил его прямо в грудь. Не накинув даже верхней одежды, он рванул к зданию Хокаге, едва не вырвав дверь кабинета с петель. Наруто опешил, оторвав взгляд от гор свитков и документов, заваливших стол. Он с недоумением смотрел на своего разъяренного друга. Неужели Саске сегодня решил проявить такую чуткость и пришел помочь ему разобрать бумаги? Уже четыре года он не уходил с работы вовремя, и сейчас его едва не хватили слёзы загнанного работяги. Но в следующее мгновение Саске схватил его за воротник и резко дернул на себя. Наруто остолбенел. Саске не срывался на него с такой яростью уже больше десяти лет. Он поспешно прокрутил в голове последние дни – вроде бы он не учил маленького Итачи ничему дурному. Да и чему его учить? Этот ребёнок был куда взрослее его самого. Перед ним оказался знакомый свиток, а холодный и твердый голос Саске прозвучал прямо над ухом: – Отозвать задание. Наруто сделал шаг назад и только теперь понял: это тот самый приказ, который он только что утвердил – о сопровождении на Совет. Он невольно вздохнул. С его силой, даже возьми он с собой для вида пару обычных джоунинов, никто бы не рискнул к нему приблизиться. Он хотел лишь дать Итачи возможность набраться боевого опыта. Задача была опасной, но Итачи давно уже превосходил многих, а теперь, когда он пробудил Мангекё, ему и вовсе ничего не угрожало. Наруто не ожидал, что Саске будет против даже этого. — Саске, ты не слишком его опекаешь, а? Говорю тебе, с Итачи ничего не случится. — Отмени, – повторил Саске, ничуть не дрогнув. В его глазах уже закипала ярость. — Причина? Ты же знаешь, что это задание не причинит ему вреда. После пробуждения Мангекё мало кто в этом мире сможет противостоять Итачи. Наруто понятия не имел ни о смертельной болезни Итачи в прошлой жизни, ни о проклятии Шарингана. Но одно слово – «Мангекё» – мгновенно привели Саске в бешенство. Картины того, как Итачи кашлял кровью, до сих пор стояли у него перед глазами, и даже мимолётные воспоминания во снах разрывали ему сердце. То, что Итачи в этой жизни пережил такой стресс, что пробудил глаза, уже было для Саске невыносимым горем и поводом для раскаяния. Теперь он был похож на напуганную птицу, которая вздрагивает от малейшего шороха, не говоря уже о согласии на такую опасную миссию. — Отмени. И запрети ему использовать шаринган. — Почему? – Наруто был сбит с толку. Непреклонность Саске начинала его раздражать. В принципе, он бы согласился на что угодно, но эта странная настойчивость вызывала подозрения. – Это же способность, которой ваш клан Учиха гордится больше всего. Разве не стоит ее как следует развивать? Ответом послужил оглушительный грохот – Саске с силой, от которой задрожали его руки, обрушил кулак на стол Хокаге. — Ты хоть знаешь, от чего он умер в прошлой жизни?! Рев, смешанный с болью и отчаянием, пригвоздил Наруто к месту. Он ошеломленно смотрел на своего друга. Наруто помнил, что Саске жил безвольной жизнью уже добрый десяток лет и никогда не проявлял такой бурной эмоциональной реакции. И вот теперь он теряет самообладание только из-за того, что Итачи, возможно, придется использовать Мангекё на миссии. В прошлой жизни?.. О ком он говорит? Об... Итачи? Спустя долгое время Наруто наконец обрёл голос и машинально ответил на упрёк: — Разве не ты его убил? Слова ещё не успели осесть в воздухе, как он осознал ошибку. Лицо Саске в одно мгновение потускнело, словно из него выкачали все краски. Ярость, еще не успевшая сойти с его лица, теперь выглядела как увядшая роза, которую втоптали в грязь – изысканные черты его лица исказились от невыносимой боли. — Да, – глухо проговорил Саске, будто самому себе. – Я его убил. — Прости, я не это имел в виду, – Наруто запаниковал. – Саске, ты не… — Итачи не поедет в Страну Железа, – холодно перебил его Саске. В его голосе не было ни злости, ни дрожи – только спокойствие человека, уже принявшего смерть. Рука Наруто застыла в воздухе, и он внезапно погрузился в тишину. Его выражение лица постепенно становилось все более серьезным, потому что он кое-что вспомнил. Десять лет назад Саске отправился исследовать руины Ооцуцуки где-то недалеко от Страны Железа, а вернулся, держа на руках младенца. Наруто опустил руку. Его беспечная, оптимистичная улыбка исчезла, уступив место предельно серьезному выражению. — Кто он на самом деле? Саске бесстрастно взглянул на него, не проронив ни слова. — Ты тогда сказал: «Он мой» , – Наруто помнил тот день, как сейчас. — Так он твой сын или твой… брат? В то мгновение, когда Наруто все понял, его пробрал настоящий ужас. За все эти годы мать Итачи ни разу не появилась, а неестественно быстрый рост мальчика и странное поведение Саске – все эти тревожные моменты они намеренно игнорировали из-за своей слепой любви к Саске. Наруто отчаянно надеялся, что Саске опровергнет его догадку. В противном случае… Саске притащил в Коноху бомбу замедленного действия, которая в любой момент могла вызвать обвал гор и землетрясение, и скрывал её от ничего не подозревающих людей целых десять лет. Вероятно, дело не ограничится простым обвалом. Наруто вспомнил ту женщину, которая едва не перевернула весь мир шиноби, и его, уже зрелого мужчину, пробрала дрожь. Если это повторится, ни у кого не хватит сил, чтобы спасти мир от нового кошмара. Их поколению уже перевалило за тридцать, а новое еще не успело вырасти. Одно лишь поддержание видимости мира между Пятью Великими Странами уже отнимало у Наруто все силы, и он мог лишь стараться изо всех сил. Жизнь давно сточила их острые углы, и они уже не могли найти в себе той юношеской, безрассудной отваги. Он по-прежнему был готов умереть ради Саске, но пока он жив, он – Хокаге, и он обязан нести ответственность за Коноху и весь мир шиноби. Саске поднял спокойные глаза и долго, оценивающе смотрел на него. — Это сын. Его мать была куноичи из Страны Железа, но она погибла. В конце концов, он выбрал ложь. Стоило ему сказать правду, и нынешний Итачи был бы немедленно убит, причем самым решительным образом – стерт в прах, чтобы не осталось даже намека на угрозу. Речь шла о жизни Итачи, и он не мог заставить себя поверить кому-либо. Наруто, казалось, облегченно выдохнул. Он впервые слышал, как Саске упоминает мать Итачи, и на лице его отразилась какая-то сложная смесь чувств. — Я не пошлю его, так и быть. Напряжение на лице Саске немного ослабло: – Не говори никому о сегодняшнем разговоре, я не хочу, чтобы Итачи знал. Что бы ни случилось, я беру всю ответственность на себя. Наруто все еще чувствовал себя странно, но Саске был непреклонен, и, понимая, что ничего не добьется, он лишь беспомощно кивнул: – Ладно, ладно, пусть будет по-твоему. Он уже собирался сесть в кресло и вернуться к бумагам, когда услышал голос Саске. Тот звучал над его головой, и в нем вдруг проскользнула та самая, давно забытая, юношеская удаль. — Давно мы не дрались, Наруто. — А? — Если победишь ты – вернусь и помогу разбирать документы. Если выиграю я – ты выполнишь одно мое условие. Наруто рассмеялся: – Для начала скажи, что за условие. — Боишься, значит. — Да пошли уже, думаешь, я тебя боюсь?

***

      Когда Итачи вновь вернулся в Коноху, стоял уже конец июля. Едва войдя в деревню, он услышал, как люди обсуждают, что статуи в Долине Завершения, восстановленные менее пяти лет назад, снова разнесли в пух и прах. Седьмого притащили за шиворот к мемориальной доске Первого и заставили каяться два дня. А тот, как ни в чём не бывало, хохотал и предлагал просто выделить деньги на очередную реконструкцию – за что, разумеется, тут же получил удар чудовищной силы. — Цунаде-сама совсем не церемонится, – судачили прохожие. – Седьмой в следующем месяце едет на Совет Каге, разве можно в таком виде показываться? Разве не будут над Конохой смеяться? — Не знаю, будут ли смеяться другие, но Казекаге точно не будет. Совет Каге? Итачи чутко уловил ключевые слова в их болтовне. Еще в начале месяца он слышал, что должен состояться Совет, и, если все пойдет по плану, его должны отправить туда в сопровождении еще одного джоунина. Он нарочно взял долгосрочное задание, чтобы избежать встреч с Саске, и теперь, когда впереди действительно маячили два-три месяца разлуки, в груди неожиданно кольнуло. Оказалось, что он вовсе не готов. Однако, к его удивлению, когда он пришел к Хокаге с отчетом о миссии, то узнал, что Наруто выбрал в сопровождение лишь двух обычных джоунинов. Да, сил Седьмого хватало, чтобы не бояться ни покушений, ни засады. Но сопровождающие – это не просто охрана. Это лицо деревни, демонстрация её мощи. А если говорить честно – средство устрашения для остальных стран. То, что Наруто пренебрег престижем Конохи, выбрав всего двух посредственных джоунинов, было крайне нетипично. Итачи подумал недолго и с легким вздохом понял причину. — Это Саске не захотел меня отпускать, да? Седьмой неловко поднял на него глаза. Иногда слишком умный ребёнок – вовсе не благословение. — Саске не разрешил тебе ехать в Страну Железа. Итачи показалось, что Наруто выразился несколько странно. Если бы дело было только в опасности миссии, он бы догадался, что Саске не хочет, чтобы он использовал Мангекё. Но Наруто сделал акцент не на Саске и не на миссии, а именно на Стране Железа. Он спокойно покинул здание Хокаге, но в душе уже поселились глубокие подозрения.

***

      Вернувшись домой, Итачи тут же принялся за дела. Саске, вероятно, все еще был в Конохе, но куда-то отлучился и сейчас отсутствовал. Итачи специально купил по дороге свежих томатов, чтобы приготовить целый томатный пир. Он задумался: Саске больше всего любил, кажется, томаты, глазированные в соевом соусе. Но когда он мыл овощи, ему вдруг стало не по себе. Саске никогда не ел дома глазированных томатов, так откуда он знает, что он их любит? Словно привычка и память, перенесённые из прошлой жизни. Итачи горько усмехнулся: даже если реинкарнация и правда существует, в прошлой жизни он, наверное, был всего лишь сухой травинкой у могилы старшего брата Саске. Лишь в те дни, когда Саске скорбел и навещал брата, он мог бы получить несколько капель его слез, впитывая все радости и печали Саске, но оставаясь лишь сторонним наблюдателем. Он день за днем смотрел бы, как его любимый человек рвет душу по мертвецу. Питательной средой для существования служили бы слезы Саске, пролитые по другому, что вполне соответствовало его нынешнему положению. Любимый человек… Вода, стекающая с его рук, вдруг перестала ощущаться. Его… отец?

***

      К тому времени как весь стол оказался заставлен блюдами, а еда окончательно остыла, Саске так и не вернулся. Итачи смотрел на ночное небо за окном: улицы ещё недавно залитые светом, постепенно погружались во тьму – наступало время, когда большинство домов уже засыпали. Десять вечера. Стрелки часов издавали прерывистые звуки, и Итачи начал нервничать. Он хотел пойти искать Саске, но тот ночной поцелуй снова и снова всплывал в памяти, путая мысли и лишая решимости. Он встал и начал запихивать остатки блюд в холодильник; их было так много, что они едва помещались. Он оставил дверь незапертой, зашел в спальню и завернулся в одеяло. Если Саске не вернется до одиннадцати, он пойдет его искать. Словно небеса знали о его метаниях: вскоре во дворе послышался скрип открывающейся калитки. Итачи немного расслабился, но тут же почувствовал досаду на приемного отца, который вернулся поздно и даже не оставил записки. Впрочем, возможно, Саске не ожидал, что он сегодня вернется в Коноху. Итачи только собрался выйти навстречу, как во дворе раздался незнакомый женский голос. — Саске-кун, что с тобой в последнее время… В следующий раз пей поменьше. По шагам было ясно, что женщина, шатаясь, ведет мужчину в гостиную. Итачи невольно нахмурился, услышав, насколько уверенно она ориентируется в доме. Он отсутствовал всего месяц, а Саске, черт возьми, начал приводить женщин домой, и, судя по всему, не в первый раз. Он никогда не видел свою биологическую мать и не знал, с кем Саске мог спутаться за годы странствий. Приемный отец был в расцвете лет и невероятно красив, так что, если бы у него кто-то и был, это было бы вполне естественно. Скорее, было бы странно, если бы такой красавец, как Саске, не имел никакого опыта. Итачи раньше намеренно заставлял себя об этом не думать. Но Саске никогда не приводил никого в этот дом — дом, принадлежащий только им двоим. Сквозь дверь Итачи услышал, как их шаги, шатаясь, направились в спальню Саске. Его лицо стало ледяным, но проснувшийся в его душе монстр оскалился, ощущая извращенное, злорадное удовлетворение. Выходит, как бы ни любил его Саске, Учиха Итачи – всего лишь мертвец. Тот получает всю тоску, всю одержимость, все грезы, но ни капли тепла от Саске. Даже тот поцелуй, рожденный болезненной тоской, достался его собственным губам. За минутным удовольствием последовала бездонная печаль. Все восхищаются стройной фигурой и прекрасным лицом Саске, но лишь он знал, что это всего лишь ходячий мертвец. Любой мог излить ему свою любовь, но никто не получал отклика. Любой, кто, подобно ему, знал, как сильно Саске любит те гниющие в земле останки, опустил бы руки и отступил перед таким знанием. Если он хочет быть собой, он не получит ни крошки любви, которую мог бы предложить Саске. Если он хочет стать Учихой Итачи, Саске все равно его отвергнет. Он так и утопал в мучительной боли, разрываясь на части, не в силах собрать себя в первозданный, цельный образ. Из спальни напротив донеслись звуки шуршащей одежды. Он натянул одеяло на голову и изо всех сил заткнул уши.

***

      Мужчина совсем потерял сознание и всей тяжестью навалился на ее плечо. Карин, вымотанная до предела, дотащила его до кровати и буквально швырнула на матрас, после чего сама сползла на пол. Честно говоря, она так и не понимала, зачем Саске вымахал таким высоким: длинные ноги мешались, цеплялись за всё подряд, и большую часть пути его пришлось просто тащить волоком. Она не была в Конохе уже лет десять, все это время оставаясь на базе Орочимару. Саске иногда навещал их, когда проезжал мимо во время своих дальних миссий. К Орочимару он относился по-прежнему высокомерно, но к ним троим был очень добр и даже привозил подарки. На этот раз они приехали в Коноху потому, что Суйгецу, услышав, что Саске снова разнес Долину Завершения, радостно решил, что спустя столько лет тот наконец-то одумался и собирается порвать с Конохой. К тому же Орочимару как раз нужно было передать письмо Цунаде, и вся троица отправилась в путь, чтобы посмотреть на представление. Реальность, однако, оказалась куда прозаичнее. Саске не только не собирался покидать Коноху – когда они его нашли, он как раз покупал натто на рынке. Он держал два пакета в единственной правой руке и с отсутствующим видом соображал, как ему расплатиться. Когда он слегка повернул голову и их взгляды встретились, повисла неловкая пауза. Хотя Суйгецу был беспечным, а Джуго – молчаливым, все трое поняли: Саске о чем-то переживает. Они пробыли в Конохе четыре дня, и Саске напивался четырежды. Саске, которого они знали, никогда не стал бы искать утешения в вине. Если бы вернуть время на четырнадцать лет назад, тот наверняка считал бы пьянство проявлением слабости и трусости. Не вкусив людского горя, не познаешь вкуса вина. Карин уложила Саске на кровать поудобнее, села на край и тихо рассматривала черты лица человека, в которого когда-то была влюблена. Саске оставался прекрасным, его красота, лишенная юношеской незрелости, стала еще более пленительной. Время не оставило следов на его лице, но запечатало его сердце. Чувства уже поблекли, но она все еще помнила шок и острую боль, когда десять лет назад разлетелась весть о том, что у Саске появился внебрачный сын. Она знала, что в этом мире бесчисленное множество людей восхищается Саске, и ей просто посчастливилось пройти с ним часть пути. У нее не было права плакать от досады, когда он ступил на следующую тропу. Но слёзы всё равно навернулись. К счастью, потом Саске три года не показывался, что дало ей время залатать душевные раны. Когда он снова появился, она уже собралась с мыслями и спокойно завела разговор о ребёнке. Однако реакция Саске оказалась неожиданной: она думала, что такой мягкий человек, как он, хотя бы будет любить дитя, но едва зашла речь о ребёнке, Саске нахмурился и отвел взгляд. Тогда в его глазах не было и тени радости от жизни – лишь усталость да вина. Отчего устал? В чём раскаивался? Карин не понимала. По возрасту ребёнку уже должно было быть лет десять, но поскольку Саске всегда уклонялся от этой темы, они до сих пор не знали даже имени, не то что внешности. Ребёнок Саске, десятилетний... Наверное, невероятно милый. Одна только мысль об этом заставляла её внутренне визжать от восторга. Она надеялась, что ребёнок постарался унаследовать всё от отца, а лучше бы вообще вылитый в него, – глядишь, лет через десять, если она хорошо сохранится, ещё будет шанс... Обычно безупречно собранная одежда сейчас растрепалась, опьяневший Саске лежал с закрытыми глазами, длинные ресницы отбрасывали тени, а выражение лица было растерянным и беззащитным. Перед такой красотой Карин, столько лет остававшаяся преданной поклонницей, почувствовала, что грех не воспользоваться моментом. Все эти дни они втроём провожали Саске домой, но сегодня Джюго и Суйгетсу тоже вырубились, и Карин из последних сил дотащила Саске одного. Двух других, храпящих в изакая, она решила по-дружески бросить на произвол судьбы. Редкий случай, когда их нет рядом – возможно, последний шанс в жизни погладить этого «кота». Карин мгновенно решилась: за три секунды расстегнула одежду на груди Саске и, опьянённая, уткнулась лицом в обнажённую кожу. Холодный, тонкий аромат его тела был приятнее, чем у большинства девушек. Вдохнув глубже, она почувствовала, как голова идёт кругом, и потеряла счёт времени и месту. Однако, когда ее окутало это блаженное чувство, в дверях спальни раздался низкий голос, наполненный неприкрытой жаждой убийства: — Вон. Пойманная на месте преступления, Карин застыла в неловком оцепенении. Все эти дни в доме Саске никого не было. Неужели это вернулся тот самый ребенок, который был на миссии? Что может быть более позорным, чем быть пойманной сыном, когда ты пытаешься склонить к интиму его отца-одиночку? Карин резко вскочила, не успев даже повернуться, и начала лихорадочно извиняться, пытаясь отшутиться. Десятилетний ребенок все равно ничего не поймет, верно? Но стоило ей набраться храбрости и посмотреть в дверной проем, как она замерла. Никакого милого десятилетнего ребенка там не было. Перед ней стоял высокий юноша лет шестнадцати-семнадцати. Его красивое лицо было омрачено, а черты на семьдесят процентов напоминали Саске. Что еще страшнее, ей показалось, что облик этого человека и отзвук его чакры до боли знакомы. После секундного лихорадочного поиска в памяти, она вспомнила и замерла, словно пораженная молнией. — Учиха... Итачи?! Она никогда не видела брата Саске воочию, но тогда, во время той погони, Саске заставил её запомнить чакру Итачи. Команда Сокола видела фотографию Итачи – этот человек был слишком выдающимся, чтобы забыть, и даже спустя более десяти лет она узнала его с первого взгляда. Тот, кто стоял перед ней, был почти неотличим от Итачи в последние дни его жизни. Но Итачи погиб от руки Саске четырнадцать лет назад! Она в этой жизни не особенно грешила добрыми делами, но и злодеяний за душой не было, как же случилось, что в этот вечер ей явился призрак? Итачи и без того был в ярости, а услышав это имя, внутренние оковы в нём окончательно рухнули, и он, сам не осознавая, заговорил голосом, словно вышедшим из преисподней: — Это не я. Карин почувствовала, как ее пробирает дрожь от скрытой в этих словах жажды убийства. Тело требовало бежать, но разум все еще пытался задать вопрос. — Но ведь... — Вон. – На этот раз в приказе не осталось и следа прежней сдержанности – лишь клокочущая, как подземная лава, ярость. Карин не сомневалась: промедли она ещё мгновение – и её испепелят дотла. — Пожалуйста, позаботьтесь о Саске-куне, – с искренним поклоном она бросила эту фразу и поспешно исчезла в ночи. Итачи медленно подошёл к прикроватному столику и налил стакан холодной воды. Под ногами валялась сброшенная на пол верхняя одежда Саске, но он не удостоил её и взгляда. Держа стакан, он с высоты окинул взором лежащего на кровати беспомощного и растрёпанного мужчину. Воротник был разорван, обнажая большую часть белоснежной, словно нефритовой, груди. В тусклом свете свечи кожа отливала мягким блеском, а изящные линии ключиц вели к глубоким ямкам плеч. Холодная, белая кожа резко выделялась в этом развратном ночном мраке. Внезапно открывшийся вид, эта соблазнительная картина – сколько же глаз уже успели ею насладиться? Кадык Итачи затрепетал от ярости, и он едва не выплеснул стакан холодной воды прямо в лицо своего приёмного отца. Но в итоге он лишь добавил туда ложку мёда, размешал и влил раствор в рот Саске. Приоткрытые губы и язык не смогли вместить полный стакан, и медовая вода, беспорядочно стекая по щекам, промочила волосы и простыни. Прозрачная жидкость пропитала простыню, подобно тому, как разум Итачи постепенно окутывался чёрным туманом. За месяц в отъезде он днём и ночью пытался забыть тот греховный поцелуй, пока его главный виновник тем временем валялся в постели с кем-то другим. Сегодня он, заткнув уши, пытался не обращать внимания, но едва затих шорох одежды, как его охватила паника – одна лишь мысль о том, что губы Саске могли касаться чьего-то лица, сводила его с ума. В конце концов он изгнал чужака из их с Саске потерянного рая. Но какое право он имел гневаться? И в каком качестве? Гневаться на то, что Саске предаёт брата, которого клялся любить? Учиха Итачи мёртв. Сердиться на предательство по отношению к себе самому? Он всего лишь ребёнок Саске. Итачи сел на край кровати, и его костлявая рука медленно протянулась к обнажённой груди. Холодная ладонь легла на нежную кожу, жар которой почти обжигал. Он чувствовал, как бьётся сердце в груди Саске, и в сознании мелькнула мимолётная мысль: пронзить прочную грудную кость, вырвать это сердце и сжать в руке, чтобы увидеть, какие тайны оно скрывает и чьё имя высечено на нём. Ответ, возможно, пугал его, но ежедневные безнадёжные метания и отторжение были невыносимее смерти. Длинные пальцы стёрли с щеки Саске капли воды, отливавшие тусклым светом. Губы, покрасневшие от вина, завладели его взглядом, и он снова, против воли, вспомнил тот влажный поцелуй, ощутив внезапную пустоту на собственных губах. Будто повинуясь какому-то наитию, он коснулся влажным кончиком пальца губ Саске и начал грубо тереть нежные губы, вымещая злость на то, сколько людей желали их и сколько чужих запахов они впитали. Лишь когда нижняя губа Саске стала алой, как кровь, он отпустил её, уже почти сорвав кожицу. Саске сошёл с ума. Возможно, и он тоже. Итачи схватил изящную руку приемного отца, сцепив пальцы с такой силой, словно хотел раздавить эту кисть, пока боль не вернула его в сознание и не разбудила спящего Саске. Среди мучительной, раскалывающей голову боли Саске медленно открыл глаза. В расплывчатом поле зрения он видел смутно знакомый силуэт, словно сквозь густой туман с того берега. Он хотел изо всех сил открыть глаза, но веки были тяжелыми, словно налитые свинцом. Он хотел вскрикнуть от тревоги, но горло было пересохшим и не издавало ни звука. Подожди, хотя бы возьми меня с собой! Он запаниковал, словно ребёнок, брошенный старшим братом в кабинке колеса обозрения. Яркие огни парка развлечений мерцали перед глазами, но в отчаянном взгляде оставалась лишь одна удаляющаяся спина, и в ушах звучали безжалостные слова: «Я ни о чем не жалею». Мальчик в панике колотил по неподвижным дверцам и окнам кабинки, словно тонущий человек, но мог лишь беспомощно наблюдать, как поднимается все выше и выше. Холодный ночной ветер обдувал его лицо, а фигура брата на земле превратилась в маленькую черную точку и окончательно исчезла. Дыхание Саске становилось всё тяжелее. — Саске… Саске! Нежный зов, то появляясь, то исчезая, терзал душу и сводил с ума от тоски. Прохладная ладонь с беспокойством легла на его лоб – он готов был расплакаться. — Брат..., – прошептал он свой последний крик о помощи. Ответом ему стали мгновенно одеревеневшие пальцы на лбу. В следующее мгновение нежная рука превратилась в яростную удавку, свирепо сдавившую его горло. В этой удушающей боли было извращенное удовольствие. Саске с восторгом ощутил, как кислород покидает его легкие. Неистовый восторг захлестнул его: Брат наконец пришел, чтобы забрать его. Но в тот самый миг, когда он должен был обрести покой, хватка ослабла, и свежий кислород хлынул в иссохшие легкие. Его снова оттолкнули обратно в ад. Он в панике потянулся за рукой, которая пыталась уйти, схватил ее и снова приложил к своему горлу. — Нии-сан, быстрее. Итачи, казалось, готов был сломать зубы. Туманный, полный ожидания взгляд Саске сокрушил его. Он с силой отшвырнул руку Саске, в бессилии закрыв глаза. Саске жаждал, чтобы Итачи убил его собственными руками. Но он был всего лишь подделкой, он не мог присвоить себе это право, не мог заменить его. Не надейся. Пьяный мужчина вдруг ухватился за его руку. Не успел Итачи опомниться, как мир перевернулся – его опрокинули на спину и прижали к изголовью кровати. Руки Саске сковали его. Итачи же спокойно смотрел, как мужчина, словно ребенок, прильнул к его груди. Голос, пропитанный хмелем, звучал хрипло. Саске осторожно поднял на него взгляд: — Нии-сан сердится на меня? В поле зрения открылся соблазнительный вид: горячая обнажённая грудь через тонкую ткань рубашки прижималась к его животу. Юноша впервые почувствовал напряжение внизу живота, тревожный жар устремился к неискушённому члену. Невыплеснутая ярость обернулась чистым, животным вожделением, и пробуждающийся бугорок упёрся в грудь и живот Саске. Последние оковы рассудка разлетелись в миг. У него встал на приёмного отца. В этот момент он внезапно все понял. Итачи для Саске был отцом, матерью, старшим братом, младенческими пелёнками, колыбелью детства, юношеским обожанием, тоской оставшейся жизни, и, наконец, – ложем страсти. Саске вложил в него слишком много чувств, но этому мужчине всё было мало. Он забрал даже ненависть Саске, не оставив ни крупицы другим. Итачи для Саске, и Саске для него – оказались одним и тем же. Он любил Саске и ненавидел его, а теперь впервые познал и вожделение – и все это благодаря ему. Словно последний недостающий фрагмент головоломки встал на свое место, и это казалось единственно верным, непреложным законом. Саске любил своего брата, так почему же он не может любить своего отца? Только так всё становится цельным. Итачи нежно погладил Саске, прильнувшего к его груди. Густые чёрные волосы покорно, с удовлетворением потеребились о его ладонь. — Саске, посмотри на меня., – Итачи приподнял подбородок Саске, кончиками пальцев растирая его алые губы, затем прикоснулся к своим собственным. – Хочешь поцеловать здесь? Взгляд Саске застыл. Заманчивое искушение часто таит в себе смертельную опасность. Он был подобен голодному зверю, тревожно мечущемуся на одном месте, но так и не решающемуся схватить приманку в центре капкана. Вся горечь последних дней, не находя выхода, металась у него в груди. Саске ясно чувствовал, что Итачи избегает его: либо тому надоело видеть его лицо каждый день, либо он узнал о том ночном поцелуе. Первая мысль приводила его в уныние, а вторая же заставляла сердце сжиматься от страха, словно холодный душ, заставляющий принять реальность. Что в прошлой, что в этой жизни, только он один примешал в их кровные узы слишком много безумных чувств. Итачи никогда не питал к нему запретных желаний. Он потакал своим несбыточным мечтам, а после святотатства был отвергнут божеством, как ненужная ветошь. Однако Итачи улыбнулся, и его голос прозвучал, как божественное откровение. — Можно. Запретные стены рухнули. Зверь вырвался из клетки, безрассудно сунув когти в ловушку, и, даже истекая кровью, не отступал. Саске вытянул изящную шею, его больные губы яростно столкнулись с губами Итачи, зубы прокусили внутреннюю сторону щеки, кровь потекла, смешиваясь со слюной и окрашивая бледные губы Итачи. Тело Итачи напряглось лишь на мгновение, но он тут же принял отчаянный поцелуй приемного отца. На языке ощущался сладкий вкус медовой воды, смешанный с металлическим привкусом крови. Итачи вцепился Саске в затылок, намеренно углубляя этот первобытный и болезненный поцелуй. Он чувствовал, как твердый, возбужденный член Саске упирается в его бедро. Искаженное, извращенное наслаждение почти разорвало ему сердце. Он вытащил Саске из гроба Итачи и затащил в свой собственный ад, где он мучился в одиночестве. Сегодня ночью ты предашь его. Саске прокусил нижнюю губу Итачи, и этот настойчивый поцелуй скользнул ниже. Острые клыки вонзились в жилу на шее, оставив на бледной коже плеча и горла след, сочащийся кровью. Две крохотные вишни украшали белоснежную грудь. Рука Итачи невольно скользнула по ним, и в ответ раздался короткий стон Саске. Вид приемного отца, тонущего в пучине вожделения, вызвал в нем гнев. Он ущипнул нежный сосок, дёрнув его, будто отрывая кусочек плоти, и ногтем провёл по отверстию. Тело Саске выгнулось, словно лук. — Брат, прошу, не надо... – мольба, готовая вот-вот обернуться рыданиями, оборвалась, не успев закончиться. Скальп пронзила раздирающая боль: рука Итачи вцепилась ему в волосы, рванула, отрывая Саске от себя, и швырнула на пол. Глаза Саске, затуманенные хмелем, рассеянно поднялись, глядя на него. Итачи сидел на краю кровати, его ледяной взгляд, как у дрессировщика, опустился на свою игрушку. — Посмотри внимательно, прежде чем называть меня так. Знакомый голос, знакомый лицо… Это же, несомненно, его нии-сан. Саске был сбит с толку беспричинным гневом брата. Он колебался, желая спросить, но боялся спугнуть этот редкий прекрасный сон. Взгляд упал на выпуклость в области паха, и он, колеблясь, протянул руку, расстегнул молнию и, через ткань, осторожно поцеловал пылающий твёрдый бугорок. Тело Итачи на мгновение напряглось, но он не остановил его. Братец, казалось, молчаливо одобрял его действия и больше не сердился. Воодушевлённый, Саске осторожно откинул последний слой ткани. Освобождённый член выскочил наружу, слегка ударив его по лицу, которое находилось в непосредственной близости. Толстый, длинный член был явно ещё незрелым, он стоял, прижимаясь к белоснежной щеке. Чрезмерно сильный визуальный удар вызвал у Итачи лёгкое головокружение. Саске всё ещё осторожно смотрел на него, аккуратно беря головку неглубоко в рот. Его член оказался во рту приёмного отца. В одно мгновение низ живота напрягся, он чуть не кончил сразу. Саске, видимо, боялся его рассердить, поэтому лишь неглубоко всасывал и выпускал, его язык успокаивающе скользил по выступающим венам на стволе, а случайное касание уздечки заставляло член во рту набухать ещё сильнее. Поглаживания, словно чесание сквозь сапог, были сродни пытке. Итачи чувствовал, как его низ живота всё сильнее ноет и набухает. Впервые занимаясь подобным, и объектом был его приёмный отец, он, однако, не чувствовал ни малейшего стыда, лишь ощущение, что так и должно быть. Одновременно с этим в его голове вспыхнула мрачная мысль, которую он не мог подавить: с женщинами он мог смириться, но кто научил Саске таким вещам? Саске, обхватив его, невнятно пробормотал: — Нии-сан, так хорошо? Ответом ему послужила большая ладонь, прижавшая его затылок. Горячий член резко вошёл до самого основания, пронзив прямо в уязвимое горло, а затем началось яростное, неистовое движение, не оставляющее ни малейшего шанса для вдоха. В тяжёлом дыхании старшего брата всё ещё таилась непонятная ему злость. Он мог лишь изо всех сил сдерживать рвотный позыв, позволяя напору, пропитанному ревностью, выбить его душу. Ствол едва не разорвал уголки его рта, пока язык не онемел, а мягкая ткань глотки не оказалась на грани разрыва. Наконец, обжигающая сперма хлынула глубоко в его горло. Саске поперхнулся и забился в приступе кашля. Непроизвольные слезы затуманили взгляд, а мутная жидкость, которую он не смог проглотить, потекла по уголкам губ. Он приник к коленям старшего брата, словно в детстве, выпрашивая рассказать ему сказку перед сном. Его горячий, напряженный член потерся о голую ступню Итачи, которая безжалостно припечатала его к холодному полу. — С кем еще ты занимался подобным? Голос Итачи, нежный и жестокий одновременно, заставил его почувствовать себя преступником на допросе, лишенным права на оправдание. Сквозь стыд он мог лишь выдохнуть правду: – Только с братом… А-а! Саске вскрикнул от шока: его уязвимый низ был раздавлен ступней. Невыносимая смесь наслаждения и боли лишила его дара речи. В следующую секунду Итачи дёрнул его, заставив встать на колени у края кровати. Итачи припал сзади, его тёплая ладонь обхватила его член, который немного обмяк от боли, лаская его вверх-вниз, заставляя снова встать. Саске чуть не плакал от боли, но удовольствие от доминирования старшего брата заставило его забыть обо всём. Саске извивался, поворачивая голову, чтобы догнать тепло губ старшего брата, умоляя его быстрее войти в своё тело. Неважно, если пойдёт кровь. Тепло Итачи так долго запаздывало, что он провёл полжизни в безнадёжном ожидании. — Саске, – тихо позвал Итачи мужчину по имени. Его набухший член уже нетерпеливо упирался в пульсирующее отверстие. Но в следующее мгновение нетерпеливая, отчаянная мольба Саске заставила его изменить решение. — Нии-сан, пожалуйста... В прошлый раз Саске молил его о смерти, теперь он молил, чтобы брат завладел им. В этой любовной сцене, от начала и до конца, не было места для самого Итачи. С какой стати он должен исполнять желание Саске? Твёрдый член вошёл в мягкую плоть, сжатую у основания бёдер, и начал быстро двигаться в щели, образованной сомкнутыми ногами. Саске смотрел, как в белоснежных волнах его бёдер мелькает свирепая головка члена, и невыразимая обида захлестнула его сердце — Почему, нии-сан… – не успел он закончить интимное обращение, как рука Итачи сзади мертвой хваткой зажала ему рот и нос. Чудовищная сила едва не задушила его. В то же время другая рука схватила его брошенный член и начала безжалостно и быстро работать им, не оставляя Саске ни единой возможности для размышлений. Горячий член терся о его чувствительную промежность, перед глазами Саске мелькнула белая вспышка, оба сдавленно застонали. Он выгнулся и излился в руку, а горячая сперма Итачи выплеснулась на его белоснежные бёдра. Саске без сил рухнул в беспамятство, не зная, было ли это от изнуряющего секса или от бездонного разочарования. Он украл немного тепла, подстегнутого вином, и, конечно, когда хмель рассеется, он должен будет вернуть все сполна. Итачи молча вытер беспорядок с тела Саске, опустив взгляд на этого ненавистного мужчину. Он знал, что когда завтра утренний свет озарит эту кровать, Саске всё забудет, оставив его одного, заглядывающего в тайную бездну, где мужчина останется таким же равнодушным, как и прежде. Только он знал, что холодный и гордый отец извивался и стонал под ним, умоляя своего старшего брата, словно бесстыдная шлюха. Перенеся Саске на кровать и заботливо переодев в пижаму, укутав крепко спящего мужчину в мягкое одеяло, Итачи легонько ткнул приёмного отца в лоб и подоткнул уголок одеяла. Спокойной ночи.