Фальшивка

Щебет птиц и яркий полуденный свет, падающий на подушку, наконец заставили Саске открыть глаза. В висках бухало, кожа на голове отозвалась колючей болью, а тело казалось непривычно тяжелым. Четыре дня беспробудного пьянства превратили мысли в вязкую кашу; он смутно помнил, как вчера завалился в изакаю с Суйгецу и остальными. Должно быть, они снова притащили его домой. Сев в постели, Саске с удивлением обнаружил на себе пижаму. Непривычная забота сокомандников вызвала лишь неловкость. В теле поселилось странное ощущение – словно копившаяся днями тоска бесследно испарилась, но взамен пришла ноющая боль в бедрах, а в горле пересохло от жажды. Когда он встал, грубая ткань пижамы мазнула по соскам, и от этой резкой вспышки удовольствия у него вырвался невольный стон. Саске слишком хорошо знал свое тело и его чувствительность, поэтому, хоть боль и припухлость были непривычными, подозрений они не вызвали. Босиком он вышел из спальни. Внезапный звон посуды на кухне отозвался в сердце нежданной радостью. Саске поспешил к кухне и сквозь тонкую занавеску увидел в проеме знакомую спину. В этой жизни Итачи рос здоровым, не зная болезней. На мгновение Саске показалось, что он все еще спит. Страх сковал его – он боялся разрушить этот хрупкий, как мыльный пузырь, мираж. Лишь когда затих звук пламени на плите, Итачи в белом фартуке одной рукой отодвинул дверь и с удивлением увидел застывшего в дверях приёмного отца. Их взгляды встретились, и Саске первый отвел глаза. Итачи не упустил мелькнувшее в глазах отца разочарование и внутренне безжалостно усмехнулся. — Уже полдень, пора есть. Он поставил миску с кашей на стол и сел напротив. После попойки Саске полагалась легкая пища. Утром Итачи выкинул вчерашние объедки и приготовил что-то постное, но Саске проспал до обеда, так что пришлось заново варить тыквенную кашу. Пока его не было месяц, Саске, верно, только и делал, что пропивал жизнь и спал с кем попало до полудня. А теперь его возвращение, видимо, только испортило отцу всё веселье. Саске вернул себе привычную маску отстраненности. В его голосе зазвучало сдержанное извинение: — Прости. Вчера перебрал. Когда ты вернулся, Итачи? Словно и впрямь нерадивый отец просто позабыл встретить сына из долгого пути – их болезненные, извращенные отношения продолжали существовать под маской мирного благополучия. Лицемерно и до тошноты нелепо. Итачи в душе холодно наблюдал, как Саске приоткрыл алые губы и отпил из стакана воду, но на лице мягко улыбался, голос звучал ласково: — Сегодня утром. Видел, что ты еще спишь, и не стал беспокоить. Сходил в резиденцию Хокаге, сдал отчет о миссии. Саске кивнул и молча принялся за кашу. — С кем Саске был вчера вечером? Алкоголь вреден для желудка, впредь лучше меньше пить. Безобидный голос Итачи прозвучал, казалось, из простой заботы, участливые слова напомнили Саске старшего брата из прошлой жизни, и его лицо слегка смягчилось. — С несколькими друзьями, ты их не знаешь. Они сегодня уезжают, больше пить не буду. Какое совпадение: он вернулся – и «друзья» тут же испаряются. Итачи смотрел, как ярко-красный язык слизывает белую кашу с ложки, но в его памяти стояла совсем иная картина: вчерашняя ночь и то, как он изливался густой белой спермой глубоко в глотку Саске. Лишь когда Итачи склонился над своей миской, Саске позволил себе украдкой, с жадной тоской, рассмотреть его лицо. За месяц разлуки тот, кажется, снова вытянулся; детская припухлость щек исчезла, уступив место резким, точеным чертам. Он становился пугающе красив. Густые ресницы, черные, как вороново крыло, заставляли сердце Саске замирать – сходство с обликом брата из прошлого становилось почти невыносимым. Саске чувствовал, что он на пределе: один взгляд на Итачи вызывал жгучую резь в глазах, и требовались колоссальные усилия, чтобы сохранить хотя бы видимость спокойствия. Его брат словно и впрямь вернулся, но ему самому уже пора уходить. Однако, опустив взгляд, Саске остро заметил, что на нижней губе Итачи ободрана кожа, и, когда тот дул на ложку с кашей, казалось, испытывал боль. Он посмотрел на палящее солнце за окном – возможно, из-за засушливого лета губы и потрескались, но в сердце неожиданно возникла странная горечь. — С кем ты был на задании в этот раз? Итачи ответил непринужденно: — С учителем и Такаги. Ты их уже видел. И с той застенчивой девчонкой тоже, — подумал Саске. Саске продолжал сосредоточенно хлебать кашу, злясь на свою нелепую, взявшуюся из ниоткуда ревность. Ему уже перевалило за тридцать, но с тех пор, как у Итачи пробудился Мангекё, он стал мнительным и тревожным, то и дело теряя контроль над собственными чувствами. Чем дольше он смотрел на запекшуюся ранку на губе Итачи, тем сильнее она резала глаз. Словно в пику самому себе, Саске быстро доел, собрал посуду и буквально сбежал из-за стола. Пока он мыл тарелки, в голове крутилась одна и та же мысль: шестнадцать лет – возраст первой любви, это нормально. В прошлой жизни Итачи слишком рано стал нукенином, а в этой он растет в мире и покое. Было бы странно и даже печально, если бы он оставался таким же нелюдимым, как прежде. Свет в глазах Саске померк. Это ведь он сам выбрал для Итачи жизнь, полную простого счастья и радости. И если Итачи в этой жизни полюбит кого-то другого, это будет результатом его, Саске, трудов. У него нет права на жалобы. Выходит, Итачи даже не заметил того поцелуя в ту ночь. А избегал его всё это время просто потому, что ему осточертело изо дня в день лицезреть «отца». В конце концов… юность нужно делить с кем-то другим. Струя воды с силой билась о фарфор. Руки Саске, покрытые мыльной пеной, постепенно каменели, а губы сжались в тонкую линию. Кажется, он переоценил свою выдержку. Одна мысль о том, что на губах Итачи остался чужой вкус, причиняла невыносимую боль. Сможет ли он действительно позволить кому-то другому занять всё место в жизни Итачи после своей смерти? Сможет ли искренне убедить себя, что всё это – во искупление брату? Итачи, кажется, уже ушел. Саске стоял как вкопанный, чувствуя, как остатки вчерашнего спиртного жгут желудок, пока вода не смыла последнюю пену с его рук.

***

После полудня Итачи, судя по всему, собрался куда-то уходить. Саске взял новую одежду с только что вышитым гербом клана и подошел к спальне. На его стук из-за двери донеслось спокойное «Войдите». Саске ввалился в комнату, совершенно не ожидая подвоха, и тут же замер: ослепительная белизна обнаженной спины юноши едва не выжгла ему глаза. Он мгновенно развернулся и буквально вылетел обратно, с грохотом захлопнув за собой дверь. Несмотря на то, что он вовремя зажмурился, прекрасное тело Итачи уже отпечаталось на сетчатке. На нем были только короткие шорты; поджарый торс и длинные, прямые ноги оставались открытыми. Мускулы на спине перекатывались плавно и туго, а линии плеч и шеи еще сохраняли ту юношескую хрупкость и угловатость, что придавали всей фигуре оттенок болезненного изящества. Тонкая талия на фоне широкого разворота плеч казалась совсем узкой, косые мышцы уходили глубоко под край ткани, и Саске даже успел заметить отчетливый бугорок в паху. Эта картина – одновременно порочная и святая – вспыхивала перед глазами снова и снова. Саске чувствовал себя как вареный рак, казалось, у него из ушей вот-вот повалит пар. И дело было не в том, что в свои тридцать он оставался невинным юнцом, просто влечение к Итачи было слишком велико. В обычные дни даже мимолетный намек на его наготу заставлял Саске терять самообладание, а уж такая встряска… Он почти мгновенно ощутил, как внизу живота всё стянулось в тугой узел. Сзади послышался шорох открываемой двери. Итачи с деланным недоумением высунул голову и спросил: — Что-то случилось? Саске уже хотел было рявкнуть, почему тот не предупредил, что переодевается, но вовремя осекся: его собственное поведение выглядело куда более странным. Где это видано, чтобы отец так шарахался от вида голого сына? Пересилив себя, он обернулся и замер в шоке: Итачи и не думал одеваться. Он стоял в дверях с голым торсом и с любопытством разглядывал его. Саске готов был провалиться сквозь землю или пришибить себя на месте. — Ничего… я… принес новую одежду… – он даже запнулся, злясь на свою слабость, как вдруг взгляд упал на стык плеча и шеи Итачи, и глаза мгновенно потемнели. Там был кровавый след от укуса. В этот миг Саске едва не потерял рассудок. Ему захотелось вцепиться в эту тонкую шею и переломить её. Огонь ревности, пожирающий внутренности, ослепил его; в ушах зашумело, а в пересохшем горле застрял ком. Саске не знал, удалось ли ему сохранить лицо – должно быть, да, потому что Итачи лишь мягко улыбнулся, забрал одежду и негромко поблагодарил. Руки уже опустели, но он так и стоял с протянутой ладонью, оцепенело замерев на месте. Итачи всё так же мягко улыбался: — Что-то ещё? Саске смотрел в его невинные глаза и не мог вымолвить ни слова. Ему вспомнилась глубокая ночь давным-давно, когда он, полупьяный, сжимал хрупкое горло маленького Итачи, умоляя ребенка умереть и даровать ему свободу. Если бы не знание, что его собственная смерть повлечет за собой и гибель Итачи, он бы не стал заставлять себя доживать до двадцатиоднолетия мальчика – он бы давно нашел способ пасть от руки врага. Жизнь заставляла его раз за разом становиться свидетелем боли: людского равнодушия, тягот бытия, горечи вечных разлук… и того, как горячо любимый брат отдаляется всё дальше, вверяя свое тело и душу кому-то другому. На застывших губах Саске проступила вымученная, безжизненная усмешка. Словно образцовый, заботливый отец, он похлопал юношу по плечу. Собственный голос показался ему хриплым и до жути чужим: — Не забывай о защите. Взгляд Итачи мгновенно потемнел. Он посмотрел на Саске с нескрываемым недоверием, и обжигающая ярость в его глазах начала стремительно остывать. Хотя Итачи знал, что, проснувшись, приемный отец ничего не вспомнит, он всё же втайне надеялся, что Саске хоть что-то почувствует. Однако эти слова прозвучали как удар наотмашь. Он наконец осознал: в сердце этого человека он не значит ровным счетом ничего. Вся та страсть, обладание, покорность – ни капли из этого не предназначалось ему. Он был лишь посредником, через которого Саске обнимал призраков, лишь материалом, которым тот вспоминал умерших. А его собственные мучительные метания Саске совершенно не волновали. Внезапно Итачи холодно рассмеялся, и в голосе зазвучала язвительная насмешка: — Я понял. Саске больше на него не взглянул. Опираясь единственной рукой о стену, он медленно побрел по сумрачному коридору. Со спины он казался до крайности одиноким – как иссохшее дерево поздней осенью, что снаружи выглядит вечнозеленым, но внутри давно источено гнилью. Сотни кораблей прошли мимо, но его собственный уже давно пошел ко дну, разбившись о скалы. Сердце Итачи болезненно сжалось; щемящая нежность пересилила гнев, и в это мгновение ему больше всего на свете захотелось догнать приемного отца и крепко обнять его со спины. Но из конца коридора донесся голос мужчины – тот словно что-то вспомнил и решил проявить «чуткость». Эти слова, будто ушат ледяной воды, мгновенно погасили едва вспыхнувшую искру тепла. — Если она тебе нравится… можешь как-нибудь привести её познакомиться… — Не стоит. Холодно оборвав его на полуслове, Итачи с силой захлопнул дверь спальни.

***

Приближалось время Совета Пяти Каге. Саске вопреки обыкновению целыми днями просиживал дома – так долго, что даже Наруто начал подозревать неладное. Официальным предлогом было желание избежать лишних пересудов перед саммитом, но на деле всё было проще: Саске опасался, что Наруто решит взять Итачи с собой в Страну Железа, и остался, чтобы лично за ним присматривать. — Слушай, Саске, ты мне совсем не доверяешь, да? Я же обещал, что не возьму Итачи! – ворчал недовольный Наруто. Дело было не в недоверии к Наруто, а в самом Итачи. Саске слишком хорошо знал, насколько остер ум его брата. И хотя сейчас тот ничего не знал о Руинах, Саске боялся любой случайности. Печать «Глаза Луны», которую он наложил на сознание Итачи, должна была быть вечной и не ослабнуть даже после его смерти, но если Итачи окажется рядом с Руинами до того, как Саске покончит с тем монстром, последствия могли быть непредсказуемыми. Если бы не это, он бы ни за что не остался дома. В последнее время с Итачи творилось что-то странное… или же проблема была в самом Саске. С того дня, как он случайно увидел Итачи полуобнаженным, каждое движение, каждый жест юноши казались ему подернутыми дымкой порочности. Любое невинное действие теперь выглядело как изощренный соблазн, заставляя Саске терять над собой контроль. Вот и сегодня за завтраком Итачи небрежно взял стакан, из которого только что пил Саске. Его тонкие губы прижались к тому самому месту, которого касался Саске; он закинул голову, и кадык на его шее мерно заходил вверх-вниз, пока он жадно глотал воду. Видимо, он пил слишком быстро: капля прозрачной влаги сорвалась с уголка губ и медленно поползла вниз по соблазнительному изгибу шеи. Саске почувствовал, как в штанах мгновенно стало тесно. Проклиная свою неуместную похоть, он поспешно отвел взгляд, но сосредоточиться так и не смог – в итоге поперхнулся кашей. Итачи заботливо похлопал его по спине. Саске хотел сказать, что всё в порядке, но в этот момент теплые кончики пальцев коснулись его щеки. Итачи смахнул прилипшую к уголку рта рисинку и, словно не желая переводить продукт, совершенно естественно отправил палец в рот. Ярко-красный язык слизнул крупинку. От этой сцены Саске ощутил внизу живота почти болезненное напряжение. Еда больше не лезла в горло. Кое-как проглотив еще пару ложек, он вцепился в край своей одежды и, едва переставляя одеревеневшие ноги, сбежал из кухни. Или вот еще: на днях он резал овощи на кухне и случайно задел указательный палец. Не успел он подставить руку под холодную воду, как Итачи, мывший рядом посуду, встревоженно подошел, взял его за руку и принялся внимательно осматривать рану. Совершенно естественно он приник губами к сочащемуся кровью пальцу; его теплый язык, словно в ласке, прошелся по порезу, дразня не столько рану, сколько натянутые до предела нервы Саске. При этом его продолговатые глаза не отрывались от лица отца, то и дело подрагивая ресницами. Саске застыл как вкопанный, глядя на это пиршество чувств и ощущая себя полным идиотом. За неполный месяц он уже сбился со счета, сколько раз принимал ледяной душ. Чувство вины не давало ему довести дело до конца и получить разрядку, поэтому оставалось лишь гасить холодной водой распирающую боль в паху. Саске казалось: если он не сбежит из дома в ближайшее время, то просто сойдет с ума. С чего вдруг Итачи стал таким… таким… Саске не находил слов. Его твердый, напряженный член был лучшим описанием ситуации. Зрелый тридцатилетний мужчина словно превратился в зеленого юнца: его тело бесконтрольно отзывалось эрекцией на любую провокацию Итачи, совершенно отказываясь подчиняться разуму. Возможно, дело было в его собственных порочных мыслях, из-за которых каждое движение Итачи казалось исполненным соблазна. А может, всё потому, что Итачи совсем недавно перестал быть невинным и теперь замер на той зыбкой грани, где мальчик превращается в мужчину, отчего и выглядел так вызывающе чувственно. При этой мысли взгляд Саске потемнел. Наруто, не понимая причины такой перемены, предпочел замолчать. Вернувшись домой, Саске услышал шум на кухне. Заглянув туда, он увидел Итачи: тот убирал в морозилку только что купленное мороженое. Целый пакет – зная вкусы Итачи, наверняка всё было приторно-сладким до тошноты. Стояла самая середина лета, и прохладное лакомство пришлось как нельзя кстати. Саске не любил сладкое, но и не питал к нему отвращения. Взяв из рук Итачи фруктовый лед, он сел рядом с ним на веранде. За спиной гудел вентилятор, разгоняя застоявшийся воздух и принося хоть какое-то спасение от изнуряющего зноя. Сегодня на Итачи была облегающая безрукавка с высоким воротом, чем-то напоминающая форму АНБУ. На плече отчетливо виднелось родимое пятно в форме всполоха огня, похожее на яркую алую татуировку. — Дома ходи в чем угодно, – Саске вскрыл обертку своего мороженого, стараясь не смотреть на брата слишком пристально, –но когда выходишь в город, лучше прикрывай это родимое пятно. Оно… бросается в глаза. Выглядит странно. Итачи одарил его долгим, нечитаемым взглядом, в котором на мгновение блеснуло нечто похожее на насмешку, и молча кивнул. Тонкая, облегающая ткань безрукавки не оставляла места для воображения. Она облепляла его тело, словно вторая кожа, подчеркивая каждый рельеф: широкие плечи, крепкую грудь и узкую, почти девичью талию. Саске чувствовал, как его взгляд, словно против воли, скользит по отчетливым линиям ключиц и задерживается в глубокой ложбинке у основания шеи. Он заставил себя отвернуться, но тут же сорвался и посмотрел снова. «В конце концов, он же одет, – оправдывался он перед собой, – один лишний взгляд ничего не изменит». Видимо, из-за жары Итачи сегодня собрал волосы в высокий хвост — редкое зрелище. Он сидел, подперев изящный подбородок ладонью, и рассматривал старую трещину на садовой стене напротив. Саске мелкими кусочками ел свое чересчур сладкое мороженое, наблюдая, как Итачи вскрывает свою упаковку. Алый кончик языка брата лениво слизывал иней с ледяного бруска. Движения были полны грации и спокойствия, но Саске почувствовал, как воздух вокруг вдруг стал густым и обжигающим. Что-то в этой сцене было глубоко неправильным. Мороженое начало подтаивать. Итачи приоткрыл рот и обхватил губами верхушку льда, время от времени проходясь языком по всей его длине. Бледно-розовые губы влажно заблестели, напитавшись цветом. От тепла во рту лед таял быстрее; липкая сладкая струйка скатилась из уголка губ к подбородку, но Итачи словно и не замечал этого, позволяя молочно-белой жидкости застыть на губах. Саске смотрел на эту почти кощунственную картину, не в силах оторваться. Он и не заметил, как его собственное мороженое превратилось в сироп и потекло по пальцам. В горле пересохло, а летнее марево превратилось в горячую волну, которая тяжелым потоком ударила в низ живота. Он даже не осознал, что у него встал – понял это, лишь когда предэякулят пропитал тонкую ткань штанов, расплываясь темным пятном. Но даже тогда он не смог отвести взгляд. Рассудок вопил, призывая остановиться, но первобытный импульс заставлял его смотреть не отрываясь. Казалось, он прямо здесь, средь бела дня, стал участником постыдного акта на глазах у всех. Будто они были выставлены на растерзание солнцу в чистом поле, предаваясь греху под палящими лучами; чувство стыда захлебнулось в волнах развратной похоти. Саске тонул в этом океане желаний, не слыша ни людских пересудов, ни шепота за спиной – в его мире не осталось ничего, кроме брата, которого он любил вопреки всему. Итачи, кажется, наконец почувствовал на себе его взгляд. Не вынимая изо рта мороженого, он повернул голову, и его чистые глаза встретились с черным омутом глаз Саске, в которых плескалось неприкрытое вожделение. В то мгновение, когда их взгляды пересеклись, Саске пережил оргазм – прямо там, внутри собственной черепной коробки. На следующее утро, когда Итачи проснулся, он услышал шум в соседней спальне. Открыв дверь, он увидел, что Саске собирает вещи, которые обычно берет с собой в дальние поездки. Итачи замер в дверях и негромко спросил: — Уходишь? В его голосе явственно слышались тоска и нежелание отпускать. Рука Саске на мгновение дрогнула, но он тут же продолжил сборы, не поднимая головы. — Да, – бросил он в ответ. – Появилось задание. Вернусь недели через две. Итачи смотрел вслед Саске, который уходил так стремительно, словно спасался бегством. Юноша вскинул брови, и на его губах заиграла довольная улыбка. Подобрав маску лисы, он привычным жестом закрепил её на лице, запер дом и отправился вслед за отрядом Конохи, держащим путь в Страну Железа.