Уроки красноречия

…и тут же получил такую звонкую пощёчину, что в первый момент растерянно схватился за пылающую щёку, как ребёнок, которого застали за шалостью. Удар был точным, но не яростным, словно Анакса вложил в него не гнев, а равнодушие. При этом он почти не сдвинулся с места, а вот Фаенон испуганно отпрянул, пытаясь сориентироваться. — Я… я… в-вы… — Я считал тебя моим лучшим учеником, — голос Анаксы звучал ровно, почти бесстрастно, словно он просто констатировал факт. — Но ты разочаровал меня. Фаенон поднял глаза на учителя, ожидая увидеть в его взгляде ярость или презрение. Но там не было ничего подобного. Лицо профессора оставалось спокойным, а взгляд — задумчивым. — Но я… вы… — начал было Фаенон, стараясь не заикаться. — Вы сказали про двух мужчин… а потом про то, что я понял… и я… Он замолчал, осознавая, насколько жалко звучат его попытки оправдаться. Щёку всё ещё покалывало от удара, но он всё-таки опустил руку, напоследок потерев её. Профессор же продолжил: — Всё верно. Я сказал. Я думал, что и тебе я дал все необходимые инструменты. Я учил тебя искусству слова, тонкости ораторского мастерства, пытливости ума. Я показывал тебе, как можно заставить трепетать разум и душу человека одним лишь умением выражать свои мысли. Но ты предпочёл иной путь. Ты выбрал животный зов плоти вместо слов. — Значит, вас смущает не цель, а средство достижения цели? — с удивлением спросил Фаенон. Анакса медленно потянулся за кубком с вином, но заметив, что он пуст, лишь поставил его обратно на стол. На этот раз Фаенон не сделал попытки помочь ему. — Учёного нельзя смутить. — ответил профессор. — Его можно только побудить к размышлениям. Заинтересовать. Увлечь. Настоящая страсть — это страсть ума, и она всегда выше всего остального. Это не мимолётное чувство, не порыв эмоций, которые затуманивают разум, а глубокое, всепоглощающее стремление к пониманию, к раскрытию тайн мира и самого себя. Ум учёного горит неугасимым огнём любопытства, и ничто не способно отвлечь его от этого пути. А речь — первый инструмент ума. Мне жаль, что ты её отверг. — Сдаётся мне, учитель, что вы слишком легко обесцениваете «всё остальное». Вы говорите о разуме так, будто он единственный мост между людьми. Но разве это так? Анакса посмотрел на него долгим взглядом человека, который готов выслушать возражения только для того, чтобы их опровергнуть. — Продолжай. — Ваша картина мира… она прекрасна в своей логике и стройности. Но у неё есть слабое место. — И что же это? — в голосе Анаксы прозвучала лёгкая насмешка. Фаенон улыбнулся уголком губ. — Искренность. Слово повисло в воздухе между ними. — Искренность? — переспросил профессор с лёгким прищуром. — Да. Вы полагаетесь на речи — на этот тонкий инструмент разума. Но разве слова всегда искренни? Разве они не служат чаще для сокрытия истины? Для манипуляции? Для того чтобы завладеть умами и душами? Разве вы хотели бы стать объектом чьих-то уловок? Фаенон провёл пальцами по краю скамьи рядом с бедром учителя. Он делал это медленно, и профессор растерянно посмотрел на его пальцы. Фаенон продолжил: — А прикосновение… оно не требует слов. Оно не может быть фальшивым. Оно говорит напрямую, минуя коридоры разума и достигая самого сердца. Оно вызывает любопытство. Искреннее прикосновение может выразить больше, чем самая горячая речь. Теперь Фаенон положил ладонь к себе на шею и медленно повёл пальцами вниз к груди. Анакса неотрывно следил за его рукой. — Ты утверждаешь, что прикосновение может говорить? Что оно способно передать истину лучше речи? — пробормотал он, не отрывая взгляда. Фаенон покачал головой: — Я утверждаю лишь то, что иногда истина требует большего, чем слова. Иногда она требует чувства. Искренности. Иногда она требует прикосновения. Мы, люди — существа не только мыслящие, но и чувствующие. Телесное общение пробуждает в нас саму жизнь. Прикосновение — это способ напомнить человеку о его природе, о том, что он живой, дышащий организм, а не просто набор идей и мыслей. Рука Фаенона меж тем опустилась к животу. — А если вы, профессор… — голос Фаенона стал мягче, но в нём звучала едва уловимая насмешка. — Сторонник словесной игры с необозначенными намерениями… то кто вы есть, как не хищник? Хищник, который любит играть со своей добычей — мучить её, испытывать её терпение… прежде чем сомкнёт зубы на её шее. Не рано ли вы отвергли в себе животное? Эти слова прозвучали как вызов. Фаенон замер и положил руку к себе на пах, а профессор, наконец, поднял свой удивлённый взгляд и встретился с его глазами. В тишине повисло напряжение. — Что же… — пробормотал он. — Это было… весьма красноречиво.