You-know-I-know

***

Первое января пришло неожиданно. Только вчера они дебютировали, а оказывается уже зима в полном разгаре. Для них этот день был как все остальные. Они не увиделись в честь праздника со своими семьями, им не дали дня отдыха и новый год встречали, вернувшись с тренировки, помывшись в душе и собравшись на кухне для праздничного ужина. Он отличался от обычного тем, что в центре стола возвышался круглый торт, а на нём две фигурки из шоколада, раскрашенные под сценические костюмы двух мемберов, и несколько тонких свечек. — О, Чимини, Тэхёни! Дайте-ка я откушу вам головы. — Хосок наклонился над тортом, показывая, что намерен это сделать. — В нашей группе теперь шестеро взрослых и один малыш. — Джин не удержался, чтобы не подколоть младшего. — Я не малыш. Мне 18! — Чонгук уже обогнал Юнги и Чимина в росте, но ещё не дотянулся до остальных. Прошло два-три дня, Чимин пришел в студию и попросил Хосока, который намеревался там поработать, дать ему пару минут для эфира. Ему не терпелось включить камеру и произнести это вслух: — 2014-й… Я стал взрослым. И сейчас я пришел сюда с намерением поговорить о том, что стал им утром первого января. Вроде бы был обычный день, такой как все остальные. И ничего вокруг не изменилось. И дом тот же. И мемберы прежние. Изменилось только это — теперь я взрослый. Чимин помолчал, на лице смущение и задумчивость. — Нет, не только это. У меня добавилось ответственности. И мне кажется, что я не чувствую себя от этого сверхсчастливым, так как теперь на меня наваливаются ограничения. Я, и только я, отвечаю за свои действия. И мне нужно показать свою зрелость. Еще вчера я был милым ребенком, а сейчас стал зрелым взрослым. Я перешёл на новый уровень. Юнги сидел в своей комнате и, слушая эфир Чимина, сделал несколько скринов себе на компьютер. Когда тот выключил камеру, он сразу же вышел из блога и, перелистав в галерее прошлогодние фото, добрался до первого эфира Чимина. Выбрал одно лучшее, разместил рядом с сегодняшним, сделав из них экранные обои: Чимин-2013 и Чимин-2014. Прошёл всего один год, но на первом фото милый трейни с порозовевшими щечками и глазками-бусинками, а на сегодняшнем фото — уверенный в себе айдол, который почувствовал жажду выступлений на сцене и вкус пока тихой, но уже славы. Те же пухлые губы и медовый оттенок кожи, но высокие скулы на удлинившемся лице стали острее, прямой нос получил более четкие очертания, разрез глаз стал длиннее — всё говорило о переходе в новое состояние: из ребёнка во взрослого юношу. Контраст, который на экране был таким явным, в их ежедневной суете оставался незамеченным. Всё-таки фотография, фиксируя мгновение, может показать то, на что не способен наш глаз. Юнги прилег на кровать, слегка потрясённый тем, что увидел. Но вдруг на него нашло вдохновение. Он хватает блокнот и начинает писать текст, при этом в голове уже играет мелодия. Он так погрузился в процесс, что даже не заметил, как в комнату зашёл Чимин, постоял с минуту у него за спиной и вышел, бережно притворив за собой дверь. Не прошло и сорока минут, как песня была закончена и название сразу нашлось - «Лайк». Она получилась волшебной, такой же нежной и мягкой, как Чимин, повернувшийся к нему своей девичей стороной. В песне пелось о красивой женщине, с которой автор расстался, но по-прежнему заходит к ней в аккаунт и думает, поставить лайк её новому фото или нет. И хоть текст никак не связан с ними, между строк прочитывалось: ты уже не тот, каким был год назад. Ты и я, мы расстались с тем Чимином. Сейчас ты стал красивым, взрослым парнем, но я ещё подумаю, достоин ли ты моего лайка. Он опять дразнит, задыхаясь под его шармом. Уже в феврале они выйдут с этой песней на сцену, и к тексту Юнги будут добавлены куплеты Намджуна и Хосока. Исполнять её будет Чонгук в роли 18-летнего парня, впервые встретившего свою любовь. Юнги, глядя на то, как Чимин светится и буквально растворяется в звуках мелодии, написанной для него, таял. Он видел, как тот закрывает глаза, как на губах появляется улыбка — нежная, настоящая, идущая изнутри. Юнги хотел его видеть именно таким - захваченным звуком, но немного грустил от того, что никогда не услышит, как её исполняет на сцене сам Чимин. Они, став публичными людьми, начинали привыкать к жизни в тени, и не только в повседневности и быту, но и в творчестве. Ты можешь писать о чём угодно, даже о самом сокровенном, но только не личных отношениях. В творческой нише айдола есть табу, которые тебе не позволят нарушить. И местоимения «он» ты меняешь на «она», а реальный герой песни преобразуется в некую девушку, которой не существует в твоей жизни. Кому-то, за пределами стен их дома, повезло больше — там можно проявлять себя свободно, без ярлыков и ограничений, без страха лишиться всего и быть затоптанным, если откроешься. А им приходилось выходить на улицу в масках, не в тех, тряпичных, которые защищали от загрязненного воздуха, а в невидимых, во избежание нездорового внимания окружающих: очки, козырёк бейсболки до носа или шапка даже летом, под которой прячутся узнаваемые волосы и серьги. Они становились известными, теперь с ними всегда телохранители, поход в соседнее кафе или просто прогулка в парке стали почти невозможными. Их начали узнавать на улице, что конечно было приятно, но лишь до тех пор, пока люди не стали относиться к ним как к своим близким дружкам, считая, что имеют полное право подойти, прикоснуться, напроситься на совместное фото или заполучить автограф. В аэропортах им не давали спокойно пройти к стойке регистрации. Тебя толкнули, а ты должен улыбнуться. На тебя смотрят с восхищением, вожделением или завистью, делай вид, что всё хорошо, не реагируй, оставайся спокойным. Юнги, выходя из машины, старался пройти быстро и незаметно. Репортёры не могли за ним угнаться, держа в руках огромные объективы, с которыми впору ездить на сафари, чтобы издали снимать львов с носорогами, а не совать их в лицо человеку и получить смазанное видео. Толпа налетала, окружала и удерживала, в полной уверенности, что и их время, и они сами принадлежат ей, толпе — вот она, жизнь айдолов во всей красе. И поэтому внутри группы они становились ближе, раскрепощённее, начиная понимать, что только друг с другом они могут расслабиться и вести себя естественно, говорить то, что думаешь, реагировать соответственно ситуации, а не так, чтобы не дай бог не обидеть фаната, который перерезал тебе путь, практически набрасываясь на тебя, выражая так радость от встречи с тобой. Это обратная сторона их профессии приносила одиночество, так как приходилось уединяться. И к этому нужно было привыкать. А то, что происходило между Юнги и Чимином, выдавалось стаффом за фансервис, который пока не очень навязчиво, но уже контролировался, причём без особого такта и даже грубо, указывая кому где встать, подвергая монтажу их взаимодействие на сцене или в разных телешоу. И это создавало дополнительное напряжение в их и так нелегкой жизни, требовало изобретательности, чтобы не давать посторонним лезть везде, где им вздумается. И Чимин, и Юнги учились очерчивать границы. И только в редкие ночи они становились самими собой, когда могли остаться в студии вдвоём. Это было их время, мемберы давно уже привыкли к тому, что в ночь Юнги, когда была его очередь занять студию, с ним всегда был только Чимин. И оставляли их в покое, чтобы хоть так у них была возможность побыть наедине. Они могли за час не перекинуться даже словом, Чимин понимал, что это он отдыхает, а Юнги работает. И оба не чувствовали ни малейшего напряжения от молчания. Мы рядом — это главное. Когда Юнги уставал или заканчивал работу, он просто отбрасывал мышку, выключал экран, поворачивался к Чимину и, улыбаясь, говорил: «Привет.» Это была их маленькая привычка, которая обозначала переход из работы в отдых. Как-то поздно вечером Юнги работал над новой песней, которую держал пока в секрете, а Чимин пришел после душа, сел рядышком, закинул ноги на колени Юнги и расслабился, пытаясь дать отдых мышцам после многочасовой индивидуальной тренировки. Улыбнулся, когда теплая ладонь Юнги легла поверх его щиколотки и осталась там. Он поставил около него бутылку с водой, открыл свою и с удовольствием сделал большой глоток, глядя на экран лаптопа — Шуга так и не сменил обои и оттуда смотрели два Чимина: прошлогодний и недавний, январский. Юнги решил сделать паузу, выключил экран со звуковыми дорожками, снял наушники и спросил: — Устал? — Ног не чувствую. Сейчас мылся и подошвы горели просто от прикосновения струй воды, намылить было больно. — Хочешь патчи? — У тебя здесь есть? А то я и шагу сделать не смогу. — Да, — Юнги протянул коробку и вытащил свои ноги из-под стола, показывая, что уже позаботился о себе. — Дава-ай… Сев поудобнее на стуле, быстро обклеил квадратиками патчей свои ступни и щиколотки: — Если бы мои подошвы могли стонать, мы бы сейчас услышали: «М-мм, о-оо-оо аа-ааа, как приятно.» Юнги улыбнулся: — Когда пойдём спать, чтобы не запачкать патчи, придется идти на руках. — Давай я тебя перенесу, а ты меня? — Отличная идея, я бы сам не догадался. — Вообще-то для этого есть тапочки… Оба улыбнулись, но как-то вяло — усталость брала своё. — Юнги-я… — М? — Поговори со мной… Юнги повернулся к нему всем телом, а Чимин смущённо улыбнулся. — Я тут думал… А ты никогда не хотел родиться «нормальным» и тогда все проблемы просто бы не существовали… Юнги задумался. — Нет. Потому что, во-первых, просто хотеть нет смысла. Это не переделает меня в «нормального». И потом, что значит норма? Большинство является нормой? Ну хорошо, пусть так. Но это не значит, что ты или я сможем стать как большинство. Мы не больные, которых можно вылечить. И не механизм, в котором можно заменить поломанную деталь. Мы отличаемся от большинства, выходим за пределы «их нормы», и почему-то за это им позволено нас гнобить. И чтобы они этого не делали, мы молчим, делая вид, что такие же как они. Твой вопрос о несвободе? — В общем — да. Но есть ещё кое-что. Я про нас с тобой. — Тогда поясни. — Я стал старше и вот — показывает на экран лаптопа Шуги — смотри как я изменился. Разница в 11 месяцев, но я стал совершенно другим. Я нравлюсь тебе таким? Юнги улыбнулся, думая как ответить. — Мне ты нравишься любым. Я вижу как ты работаешь над своей внешностью, чтобы быть в прекрасной физической форме, следишь за тем, что лежит в твоей тарелке, как ты ухаживаешь за кожей, подбираешь одежду. Но это только малая часть тебя. Внешняя. А есть и внутренняя. Когда ты спрашиваешь, нравишься ли ты мне, что ты имеешь ввиду? — Я отличаюсь от других. Не знаю, заметил ты или нет… Я об этом. — Заметил. С этого же всё и началось… И ты помнишь, что тогда произошло со мной, потому что в первую очередь это отразилось на тебе и на наших отношениях… — О, да… — Ты мне так понравился, что я готов был отказаться от тебя, лишь бы остаться рядом, не потерять. Немного запутано, но так и было. — Получается, это не было твоей реакцией просто на смену моего имиджа? — Смена твоего имиджа помогла мне увидеть то, что я до этого не замечал. Интересно, я не замечал или ты тщательно прятал? Мне тогда ещё показалось странным, почему я один это вижу, а все остальные нет, как ослепли. Сейчас ты повзрослел и твоя особенность стала ярче, заметнее, теперь она бросается в глаза многим. И опять же вопрос — это происходит с твоим взрослением или ты стал смелее, более открытым? — И тебе это нравится? — Чимин продолжал выделять голосом это слово. — Чимин… Я за последние две минуты несколько раз сказал, что мне это нравится. Что не так, почему тебя это беспокоит? — Иногда мне кажется, когда ты отводишь взгляд, что тебе не нравится то, что ты видишь… Ты всегда смотрел в глаза, а последнее время стал это делать реже. — Вот оно что… — Юнги потёр подбородок. — Давай так. Я сейчас буду прямым как линейка, а ты выслушай, не перебивая. — Давай. — Чимин оживился и приготовился слушать. — Чем больше я тебя узнаю и чем сильнее ты меняешься, тем сложнее мне смотреть не только в твои глаза, а вообще на тебя. Это правда, я отвожу взгляд. Юнги помолчал, взвешивая то, что собирался сказать. — Потому что я не просто смотрю, я целую тебя глазами, всего и везде. И моё тело начинает реагировать. Когда я говорю о теле, это не обязательно эрекция. Это выражение моего лица, дыхание, покраснение или, наоборот, я становлюсь белым как снег, могу зависнуть, впасть в транс. Это бросается другим в глаза и вызывает вопросы. Все замечают моё состояние, а я из-за этого становлюсь неловким, неуклюжим придурком. И мне это не нравится, неправильное оно какое-то, давящее состояние… Это первое. Второе, более тонкое, если можно так сказать… Пока ты был меньше, у меня был один Чимин. А сейчас целых два. Это к вопросу заметил ли я. И когда они, ой, извини… — Что? Почему? — Я говорю о тебе в третьем лице… во множественном числе… — Продолжай, я понимаю, почему ты так говоришь, всё в порядке. — Хорошо. Ну вот, когда эти две твои стороны гармонично сливаются в одно целое, ты становишься нереальным. И этот, второй Чимин, буквально сносит мне башку. Мне нравится то, что я вижу, но мозг с тобой иногда не справляется. Особенно когда ты на сцене. Это сумасшествие. Знаешь с чем это можно сравнить? С кислородом. Без него мы умрем, но и чистым кислородом нельзя дышать. Мне нужны передышки, когда не только отвести глаза хочется, а вообще их закрыть. Юнги улыбнулся. Чимин не ожидал услышать всего этого. Он смотрел на него широко раскрытыми глазами и ждал продолжения. Его же попросили не перебивать. Но в голове поднялся вихрь мыслей, будто он спросил у Юнги нравятся ли ему вот эти швейцарские часы, а тот взял и рассказал об их устройстве и объяснил, почему они самые точные в мире. Юнги молчал, а Чимин смог собраться в кучу и понять главное: он опасался напрасно, он не отталкивает собой Юнги. Расслабившись, полушутливо спросил: — Меня слишком много? Я тебе противопоказан? Я твой яд? — Ты мне показан дозировано. И когда я отвожу взгляд, я выживаю, помни об этом. — Юнги снова улыбается, той своей особенной улыбкой, которая появляется только для Чимина. Чимин даже положил ладонь себе на солнечное сплетение, потому что там разлилось что-то тёплое. Юнги продолжил: — Это похоже на шутку, но в ней большая доля правды. Хосок частенько говорит тебе «сбавь обороты», потому что ты не только на меня так действуешь. Когда смотришь на огонь или воду, расслабляешься. Когда смотришь на Чимина — влюбляешься. Ты видел записи с собой, ты же понимаешь какой ты? Не отрицай. Юнги замолчал, решив, что использовал все аргументы, которые должны были убедить и успокоить Чимина. А потом добавил: — Вот сейчас, например, я совершенно спокойно сижу рядом с тобой, смотрю тебе в глаза, но иногда в тебе включается какая-то лампочка и всё. — Милота? — Нет. Кокетство, флирт. Это прям насквозь прожигает, как лазером. Убойная сила. Чимин заулыбался, «включил лампочку» и тут же услышал: — Ну вот, зачем ты со мной это делаешь? Юнги засмеялся и закрыл лицо руками. — Ладно, всё. Я выключился. — У меня нет никаких гарантий, что в следующую секунду ты не попытаешься снова меня околдовать. — Нет, всё, я взрослый серьёзный парень, о чём мы говорили? — Не помню. На чём я остановился? — На нас… — А, про сбавь обороты. Если серьезно, то будь собой, не сбавляй обороты, чтобы стать удобнее для кого-то. Оставайся цельным или двойным, я не знаю, как ты себя ощущаешь. И не сомневайся в нас с тобой. Я отвожу взгляд не потому, что мне не нравится то, что я вижу, а потому что мне слишком нравится. Я тебя хоть чуть-чуть успокоил? — Да, спасибо… А что такого в моём взгляде? Ты стараешься не встречаться со мной глазами, даже если я не кокетничаю. — Вызов. На который я не могу ответить. И ты прекрасно знаешь, почему. Если тебе интересно, посмотри записи, где мы все вместе, и сравни как ты смотришь на всех и на меня. — Я видел, но не понимаю какая разница. — Чимин… — Что? — Я записи искать не буду, а просто покажу тебе фото, где мы смотрим друг на друга и я не отвёл взгляд. — Давай. Юнги открыл галерею с картинками на своём телефоне и поискал фото. — Вот, это было сразу после дебюта, помнишь? В июле, на фанмитинге. На фото они стоят вдвоём, отдельно от остальных, в своём маленьком личном пространстве, а вокруг люди, стафф, мемберы. Их глаза встретились и фотоаппарат, схватив момент, зафиксировал выражения лиц, которые излучают влюблённость. И так как изображение не движется, кажется, что они замерли и не могут оторваться друг от друга. — Ой… — Вот тебе и «ой». И тут даже не в твоём кокетстве дело. Ты смотришь на меня и только идиот не поймёт, что ты влюблён. Я ещё не понял как к этому относиться и глаза сами отводятся… А на видео, когда ты залипаешь на мне, вообще туши свет… — Ну и пусть, я не собираюсь меняться. — Маленький, так я ж как раз об этом. Я пытаюсь ответить на твой вопрос почему я отвожу взгляд, и прошу тебя не меняться. Будь собой. И я буду собой. Знай, почему я веду себя так и ни о чём не беспокойся. — Как хорошо, что ты у меня есть. Чимин прижался к Юнги всем телом, не осторожничая, не сдерживаясь, чувствуя, что в ответ делают то же самое. И это объятие было не чувственным, когда от желания близости сбивается дыхание, а домашним, когда тебя наполняет покоем, потому что ты в безопасности. А Юнги продолжал: — Мы есть у нас… И, отвечая на твой первый вопрос, добавлю: нам с тобой не нужны ярлыки, как того требует «норма»: девочки налево, мальчики направо. Нам что, разорваться? А если мы хотим остаться посередине? То есть уже существуют, как минимум, три опции. Но все упорно хотят поделить мир на две части, делая нас изгоями. Чимин почему-то был расстроган тем, что Юнги говорит не «ты, тебе», а «мы, нам», не относя себя ни к тем, кто справа, ни к тем кто слева. Он часто употреблял в речи гендерно-нейтральное слово «человек». И это было так правильно. Он лёг щекой на грудь Юнги, а тот вплел свои пальцы в его волосы и продолжил: — Знаешь почему нам так сложно? Внутри мы свободны, знаем себя, не боимся этого, мне нравится быть таким. Я вижу, что и тебе тоже. И нет, я не хотел бы стать «нормальным» и понятия не имею, что значит им быть, поэтому не стремлюсь туда. Да, возможно, было бы проще. Но где ты видел хоть одну гетеро пару, у которой нет проблем. В любых отношениях сложно. Не эти проблемы, так куча других. Одно плохо в нашем случае - внешнее окружение может быть опасным. Это пугает. Мне бы очень хотелось, чтобы оно никогда тебя не коснулось, не заставляло становиться другим. — Нам придется всё время прятаться. Жить в изоляции. — И не только из-за нашей особенности. Наша работа тоже толкает нас на это. — Когда нас рассаживают по разным машинам или в разных углах, меня это бесит. — Да, любой менеджер или оператор считает себя в полном праве относиться к нам, как к пешкам. У них нет никаких доказательств про нас, всё это лишь их домыслы, но они действуют так, будучи убеждёнными в своей правоте, прикрываясь контрактами, которые, якобы, требуют от них этого. Чимин поднял голову, на лице улыбка: — Прикинь, а ведь у них даже сомнений нет в том, что мы давно живём как пара. — Мы и живём как пара, ну… почти, не хватает одного, главного элемента. А им не хватает подтверждений. И если бы им сказали, что мы ещё даже не касались друг друга, они бы рассмеялись нам в лицо. Думаю, что мемберы в этом тоже уверены, поэтому они никогда не заходят сюда, когда мы вдвоём. — Так есть ли смысл в том, что об этом знаем только мы с тобой? — Весь смысл как раз в том, что мы с тобой об этом знаем. Никто, ни один человек не посмеет обвинить меня в соблазнении несовершеннолетнего, а из тебя сделать жертву. Причём никто не стал бы тебя защищать, но, как доказательство моего греха, использовали бы направо и налево, затаскали бы по экспертизам, написали бы три миллиарда статей, нисколько не заботясь о том, что ты их об этом не просил и что это могло бы разрушить тебя. Я вообще не вижу другого сценария, более гуманного по отношению к тебе, случись такое… Но этого не случится, потому что за мной, за нами стоит эта правда. Мы с тобой вдвоём это знаем, а они это чувствуют. Поэтому к нам никто не лезет. А посадка в разные машины и углы это для обывателей и их испорченного сознания. — Но я уже взрослый, а ты относишься ко мне как к несовершеннолетнему. — Я в курсе, что ты взрослый. Но есть маленькое «но», о котором тебе известно. — Ты педантично соблюдаешь все правила. — Я и есть педант. И не дам людям ни малейшего шанса сделать нам больно. Не дождутся. Мы дольше терпели, осталось чуть-чуть. А потом, когда ты пройдешь эту церемонию, у них исчезнут все козыри. Крыть против двух взрослых людей будет нечем. И по-прежнему, ни-как-ких доказательств. Останется только статус айдолов, но с этим мы как-нибудь разберемся. — Я иногда спрашиваю себя: это ты такой убедительный или я такой внушаемый? Стоит задать тебе вопрос, выслушать ответ и все сомнения исчезают. — Ни то, ни другое. Я открыт с тобой, честен, и ты знаешь, что я прав. Иначе ты бы давно плюнул на мои убеждения и сделал по-своему. Но, к нашему счастью, «по-твоему» совпадает с «по-моему». Поэтому мы ещё вместе. Разве не так? — Прав, прав, как всегда. Как там говорится? «Трудно быть всегда правым, но у меня это прекрасно получается». Это про тебя. Надо тебе кружку подарить с такой надписью. — Подари, это будет моя любимая кружка. Поэтому то, что ты сегодня об этом заговорил, это очень важно. — Ты правда так считаешь? — Конечно. Ты заметил, что я веду себя странно. Ты спросил — я ответил. Ответ тебя удовлетворил. Если бы мне в тебе что-то не нравилось, зачем тогда быть вместе? Это насилие над собой и нечестно по отношению к тебе. Хочешь, я копну чуть дальше? Или тебе пора спать? — Нет, я хочу быть с тобой. А ты, ты хочешь спать? — Я не усну. Мы так редко с тобой бываем одни. Мне жалко это время тратить на сон. Чимин устроился поудобней на груди Юнги: — Ну давай, копай дальше. — Люди иногда за всю жизнь не могут определиться, какой они идентичности. Они берут на себя роль гетеро, потому что так требует общество и тянут её, понимая, что так проще, безопаснее: тебя не оттолкнёт семья, не отвернутся друзья, не выкинут с работы. Я не имею ввиду стопроцентных гетеро, хотя очень сомневаюсь в этой «стопроцентности». Мы с тобой от этой роли отказались, потому что приняли свою. Ты уже в 15 лет это понял. Я тоже в своё время, дата сейчас не важна. Но могли бы из страха начать её тянуть. Общество довольно, а человек плачет ночью в подушку, потому что живёт не свою жизнь. — Мне кажется в этом случае обществу на тебя глубоко наплевать. Ты как они, не выделяешься, и им до тебя нет дела. — Ну да, именно так, пока ты один из них, ты им неинтересен. А если бы мы очутились в тусовке таких как мы, там обязательно нужно было бы повесить на себя этикетку. Все хотят знать с кем имеют дело. Ну знаешь как бывает? Например, би, который ни за что не будет встречаться с геем, но с таким же би для него окей. Казалось бы, какая разница, но для него она есть. Или он точно знает, что он би, но выбирает исключительно женщин. Значит ли, что он в этом случает гетеро? Нет, он би, который предпочитает женщин, но если ему понравится мужчина, для него это не станет проблемой. Как ты, когда тебе одновременно нравились девочка и мальчик. Тебя это удивляло? — В моменте — нет. Потом, когда я осознал, что не у всех оказывается так. Меня удивило не то, что мне нравились два человека разного пола, а то, что другие это считают извращением и мне лучше об этом молчать. — А ты бы мог встречаться сразу с двумя? — Нет. Я думаю, что я моногамный… — Ну вот. А есть люди, для которых полиамория норма. За пять минут мы с тобой перебрали такое многообразие возможностей. Как уложить это всё в две опции: «ты направо, а ты налево»? Сколько людей, столько предпочтений. И я, например, не хочу копаться и определять, к кому я отношусь. Пусть жизнь течёт так, как течёт. Может быть, стал бы это делать, если бы тебе было это важно, не знаю. — Но разве не достаточно того, что тебе просто нравится человек? — Наверное, достаточно, если чувство взаимно и тогда реально пофиг какая этикетка на тебе висит. Я думаю, это наш с тобой случай. Но есть же пары, которые сначала вступают в отношения, и только потом начинают узнавать друг друга. И тогда важно определиться сразу. Ну прикинь, тебе понравилась девушка, вы начали встречаться, а на третьем — пятом свидании ты узнаешь что она транс: она сама призналась, или дело до постели дошло. Как отреагируешь ты? Ну не ты, а тот парень. Либо он скажет, что знал с первой минуты и ждал когда она сама признается. Радар у человека сработал, он понял и ему окей. Кто-то скажет, что нет, это не моё, до свидания. Кто-то захочет попробовать, проверить себя и остаться. Да масса развязок. И чем раньше ты скажешь, тем безболезненнее пройдет момент, если тебя отвергнут. Или ты отвергнешь и, обжегшись, станешь опасаться заводить новые отношения. — Как всё сложно. Наверное, у гетеро с этим проблем нет? — Почему? Мы все плывём на одном корабле, никогда не знаешь, на кого нарвёшься. Даже если знакомы с песочницы, вместе росли, как узнать, какой он идентичности, если он её прячет? Да вообще ни у кого нет никаких гарантий. Я же говорил про принятие роли — чувак женится и живет как все из страха стать изгоем. А жена думает, почему у них ничего не складывается. А потому что он по мальчикам, а живёт с девочкой. Поэтому, остаётся встретиться и провести вместе какое-то время. Это если ты хочешь долгосрочных отношений. Разговаривать, задавать вопросы, наблюдать как человек ведёт себя в паре. Тебя волновало моё отношение к твоей андрогинной внешности, теперь ты знаешь, что волноваться не о чем. А не спросил бы, так бы и мучился. И я бы понятия об этом не имел. — И теперь ты мучаешься. — Чимин сдерживает улыбку. Юнги улыбается в ответ: — Ну да, в сладких муках. Только лампочку реже включай. Я шучу. Гори когда хочешь. Кстати, ты не поверишь, но песня, которую я сейчас пишу, как раз о том, что ты спросил в начале. — В смысле? — Ты спросил, почему я отвожу глаза. Получается я ясновидец. Ты еще не спросил, а я уже ответ набросал. — Покажи. — Чимин смотрит недоверчиво. — Она ещё сырая. Я дам тебе прочесть только первые строчки. Потому что в других уже вымысел. А тут — вся правда. Читай. «Мои глаза следят за твоими глазами, губами. Это против моей воли, я просто теряю контроль, когда вижу тебя. Но я притворяюсь и веду себя мило. У меня постоянно возникают тёмные мысли о тебе. Интересно, уловил ли ты эти тёмные чувства?» — Это только кусочек, остальное узнаешь, когда начнем её разучивать. — Надо же как совпало, и правда… А что, её уже утвердили? — Утвердили пока только замысел и пацаны начали свои куплеты писать. — Кла-асс… И моя партия будет? — Да, вокалисты будут петь о том, что тот, от кого у Шуги темные мысли (это ты), красивый, красивый, красивый, и бедняжке (мне) ничего не остаётся, кроме как лежать ночью и пинать своё одеяло. — Ой, как откровенно. — Что есть, то есть. Ты откровенен в проявлении эмоций, я в текстах песен ничего не прячу. Но, как ты можешь догадаться, всё написано о девушке. Представь, если бы я говорил это о мальчике. — В каком несовершенном мире мы живем. — Да, но с тобой можно быть правдивым. Это такой кайф… — Знаешь, о чём я подумал… Ты соблюдаешь все правила приличия, даже глаза отводишь, чтобы не показать ни мне, ни другим то, что у тебя внутри. А я наоборот. Я не могу этого скрыть, веду себя как влюблённый подросток, не умею владеть собой и скрывать то, что здесь. — Чимин положил ладонь в область сердца. — Что я хочу сказать?.. Как так получается, что все знают про нас, но при этом нам удается поддерживать не настоящий образ, а выдуманный ими? Хотя мы с тобой так очевидны… В голове такая каша, не знаю, смог ли я объяснить? — Смог, я понял. Кстати, хороший вопрос. Я в этом направлении не думал. — Я даже решил, что твоя прямолинейность, ну помнишь, про Музу, про то, что я твой и ты никому меня не отдашь, мой пресс, вот это вот всё, как раз для того, чтобы запутать. Слишком открыто, чтобы быть правдой. — Нет, в такие интриги я не пускался. Здесь другое. Я говорил правду и мне было интересно наблюдать, как люди на это реагируют. Мы живём в таком лживом мире, что правда в нём теряется. Людям легче дать себя обмануть, чем поверить во что-то. Ты же как раз об этом сказал. Мы такие очевидные, что всем кажется, что это не может быть правдой. В их понимании мы должны прятаться, всё отрицать, бояться, что нас откроют, а мы ведём себя так как ведём, и они: «Да ну, враньё, не может быть.» Поэтому то, что ты думал о моей прямолинейности как о маскировке, да, частично так и есть. С той лишь разницей, что не я эту маскировку накидываю на нас с тобой, а они сами её себе на глаза вешают. Никто не ожидает от нас такой смелости. Ну и, по большому счёту, «все про нас знают», а что знают? Что мы влюблены? Да, и что? И произошло это тогда, когда я ещё не был взрослым. Что мы пара? Так им даже свечку негде было подержать. — Ого, ты провёл анализ… — Я тебе больше скажу, они бы моментально поверили, если бы мы начали воевать с ними за право любить. Или, что хуже, начали бы играть роль жертв. А мы красавчики — любим открыто. С одним моим недостатком — не могу смотреть тебе в глаза. — Юнги смеётся. Чимин с сожалением, почти жалобно: — Смотри на меня. Я люблю, когда ты на меня смотришь. Особенно, когда я танцую. — Так в этом не сомневайся, когда я не встречаюсь с тобой глазами, я смотрю. На сцене ты притягиваешь как магнит. Ну, и если ты заметил, во всех хореографиях я часто стою позади тебя. Ты вот тут — у меня на ладошке. — Когда тебя в зале нет и я репетирую один, у меня запал не тот. Отрабатываю движения с точностью до полградуса, до автомата, работаю над растяжкой, выносливостью. Когда ты в зале, вот здесь, внутри, молнии. И хочется из кожи вылезти. — Мне так нравится твоя точность. Когда ты делаешь движение, доводишь его до конца, не смазываешь, а фиксируешь его окончание, как бы ставишь точку, а потом переходишь к другому, мой внутренний перфекционист аж пищит. — Ты это заметил? — Получается я не только ем тебя глазами, я и важное подмечаю. — Приятно, мне никто об этой фиксации движений не говорил, а для меня она очень важна. Знаешь, как у гимнастов — спрыгнул с брусьев или бревна, приземлись на две ножки, удерживая равновесие, и замри. Для меня в танце это тоже самое. Выполнить движение на сто процентов. — Кстати, про ножки, легче стало? — Да, твои патчи волшебные. — Чимина… Можно я задам тебе очень-очень личный вопрос? Он не совсем в тему, но в тему… — Да. — Ты никогда не думал о смене пола? Чимин, не задумываясь, покачал головой из стороны в сторону: — Никогда. Нет. — То есть вот эта твоя целостность, в которой совмещается и мужское, и женское… — Погоди, сразу перебью тебя. Я родился в теле мужчины, всё как в учебнике анатомии. Оно меня абсолютно устраивает и я чувствую себя в нём прекрасно. Мне ничего не мешает и всего достаточно. То, что я совмещаю в себе два начала, я понял не тогда, когда началось половое созревание и вот тут (Чимин улыбнулся, показывая себе на пах) всё начало расти, живя своей отдельной жизнью, ну, как у всех пацанов. Тело стало меняться, волосы там и сям, над верхней губой появился пушок. Я — мужчина. — А когда ты понял про два начала? — Когда родился. Нет, ну понятно, что не с момента рождения. Ты живёшь и принимаешь себя таким до тех пор, пока не замечаешь, что отличаешься от других. Или тебе дают понять, что ты отличаешься. Я всегда был тонким, миниатюрным, гибким. Вроде худенький, а при формах: попа, бедра, не плечи, а плечики. Тело мальчиковое, но при этом мягко очерчено. И девчачье проявляется не в телесном, а на уровне ощущений, которые передаются в тело. С половым созреванием это никак не связано. Я милый. Это не характер, не пол, это наружное, которое проявляется в моих манерах, но я не манерничаю, в жестах, но я специально ничего не делаю (ну бывает, как сегодня с моим кокетством). — Сегодня?! — Юнги театрально возмутился. Чимин ухмыльнулся, он прекрасно знает как может воздействовать на человека его внешность, особенно, если он к этому приложит небольшое усилие. — Хорошо, убираем слово «сегодня». Вот видишь? Ты опять прав. Я точно тебе эту кружку подарю на ДР. Так вот, чаще всего это получается непроизвольно. Как котята, которые превращаются в котов. Их всегда хочется гладить, за ушками почесать. Кот лежит, никого не трогает, а хозяин готов его затискать, потому что «ой, он такой хорошенький!» Я веду себя так, как чувствую. Это может зависеть от настроения, обстановки, одежды. Вообще ни от чего не зависеть. Проснулся и мне хочется на ручки. В другой день проснулся и иду завоёвывать мир. Это здесь, в голове. Я пытался узнать об этом, но там такая путаница. Нас стараются классифицировать, запихнуть в рамки. Я читаю и ни в одной из них себя не нахожу. Это то, о чём ты говорил. Мир делят на две части, а нас… Никто не знает сколько нас. Мы разные. Когда все это поймут, мир станет идеальным. — Будет просто человек со своим индивидуальным предназначением. Оба помолчали, пытаясь уложить в голове всё, что было сказано. Потом Чимин продолжил: — Если я захочу, то могу это скрыть. Мне кажется, когда я поступил в агентство, я этим как раз и занимался. Прятал эту часть себя. «Вам нужен артист с горой мышц и кубиками на животе? Получите, распишитесь.» Но я отлично чувствую себя в обоих проявлениях, я же в этом живу с рождения. Это всё — я. И чем взрослее становлюсь, тем больше мне нравится то, что со мной происходит. Я ничего не хочу менять. Даже чисто косметически, не говоря о других, более серьёзных изменениях или хирургических вмешательствах. — Ты поэтому заволновался? Думал мне не нравятся твои миловидность и мягкость? Что мне нужны твои кубики? — Ну, на кубиках ты одно время вообще повёрнут был. — И ты думаешь почему? — Не знаю. Красиво? Ты же сам себе таких кубиков накачал, только показывать не хочешь. — Ну вот, опять ты употребил слово «красиво», это про внешность. А я иду дальше — ты на каждом выступлении поднимал маечку и зал разрывался. А я на кубиках был повёрнут, потому что знал сколько сил и терпения ты вложил в это. И если в какой-то момент ты решишь их убрать, я не стану любить тебя меньше. — Даже если я растолстею? — Растолстеть, заболеть, постареть… Это вопрос из разряда проверки на вшивость. Я не хочу в это углубляться. С нами всё может случиться и я не хотел бы сейчас «подписывать» с тобой контракт на то, как мне реагировать в том или ином случае. Кубики равно твоё трудолюбие. Это для меня важно. Характер, а не оболочка, в которую этот характер завернут. Если сейчас начать отвечать на твой вопрос, это всё равно, что зайти на минное поле. Я пойду по нему, выбирая безопасные местечки, то есть начну подбирать слова, чтобы показать какой я молодец или выяснится, что я тот ещё козёл. Всё равно, что задать вопрос малышу кого он больше любит, папу или маму. В самом вопросе уже содержится подвох, который ставит человека в тупик. — Хорошо, вопрос снимается. Юнги улыбнулся: — Спасибо. Я знаю, как для тебя важно то, как ты выглядишь. Поэтому тебя волнует то, как я воспринимаю твою миловидность? — Хочешь честно? — Конечно! — Я впервые подумал об этом летом. Мы фотографировались, на меня накинули красную шапочку и назвали феей милоты. Ты тоже в этой шапочке сфотографировался и кто-то из пацанов, не помню кто, Тэхён вроде. Я выложил фото в Твиттер, назвав себя Киёми, женским персонажем из аниме. А ты… вот сейчас только не смейся! — Чимин поднял указательный палец вверх, как предостережение. — Ты увидел фото и не лайкнул. Юнги попытался сдержаться, но не смог и затрясся от смеха всем телом, сбросив этим с себя Чимина. Они даже не заметили, что довольно долго сидели обнявшись. — Чи-мини-ии… — Ну что Чимини? Ты не лайкнул, и чёрт бы с ним, но я включил шпиона и заметил, что ты ещё и глаза отводишь. — Что??? Ты это с лета носишь в себе и только что решился спросить? — Да не то что бы я спал и видел, так, иногда всплывало в голове. Когда мне было об этом задуматься, если мы в четыре утра встаем, весь день готовимся, пять минут выступаем и бежим тренироваться… А сейчас на эти фото посмотрел, — Чимин показал на лаптоп Шуги, — я на новой фотке такой другой. Вдруг ты любил того, с щечками? — Чимин, послушай что я тебе скажу и ты больше не будешь об этом беспокоиться, хорошо? Твоя внешность это бонус. Ну повезло мне влюбиться в тебя, а ты ещё при этом красивый как Афродита, которую очень удачно смешали с Апполоном. Я люблю тебя не за внешность. Не за глаза. Вот ты — ты любишь меня за это? — Юнги провёл руками вдоль своего тела. — Нет. Но твои спина и плечи — мой фетиш. — Ну вот, я ответил на твой вопрос? Если бы я любил тебя только за внешность, это было бы очень грустно, как-то по-детски. Конечно, я люблю на тебя смотреть, да, ты бог в танце. Твой голос вытягивает из меня душу. Но это не весь ты. И, по правде говоря, рассказывать сейчас за что я тебя люблю, не входит в мои планы. Люблю и всё. Юнги посмотрел на свои плечи, свернул шею, якобы пытаясь увидеть свою спину: — А чё, красивые они у меня? Чимин впервые за весь вечер засмеялся: — Не скажу. Дело не в красоте. — Ну вот, я о том же. Я сексуальный, да? — Ну тебя… — Что? Некрасивый?! — Ха-ха, смешно. Скажи это нашим поклонницам, которые с тебя глаз не сводят. — А ты прям замечаешь… — Я всё вижу. Даже то, что уже утро. А мы так и не ложились. — Значит будем сегодня как две варёные креветки и все будут думать: «Чем это они занимались ночью?» — Как чем? Любили друг друга. Я знаешь как любил тебя всю ночь?! — Я больше! — Юнги! — Чимин! — Пошли в душ, надо патчи отодрать. И чай хочу. — Жаль, что в разные… — Юнги зарыл рот рукой. — Я ничего не сказал, ты ничего не слышал. Чимин, уходя из студии: — Я всё слышал. Когда-нибудь пойдём в один, спинки будем друг другу тереть. Не сомневайся!

***