You-know-I-know

***

На следующую ночь, после тренировки, Юнги вернулся в комнату. Они с Чимином одновременно направились в душ и столкнулись плечами в дверях. Чимин уперся, как молодой бычок, Юнги сразу же уступил и терпеливо ждал своей очереди, зная, что Чимин может там застрять на два часа. В «мирное время», то есть до этого нелепого разлада, Юнги всегда был первым. Сейчас его наказывали. Спали они теперь в разных углах комнаты. Чимин поставил между кроватями два кресла и усадил на них GG. Открывая глаза, он видел не Юнги, а медведя и это его успокаивало. Он вёл себя так, будто в комнате был один. Юнги стал для него слепой зоной, он его не видел, на редкие вопросы не реагировал, на тренировках игнорировал. В обычное время он всегда следил за ним, когда просматривал на мониторе запись репетиций, чтобы потом, если нужно, помочь исправить что-нибудь в хореографии. Так было у них заведено с первых дней. Сейчас эта устоявшаяся привычка сломалась. И не потому, что ему вдруг стало наплевать на то, как справляется Юнги. А потому, что он не мог на него смотреть — слезы моментально накатывали и этого он старался избегать всеми силами. И работа, очень любимая работа, как всегда, спасала. Всё время было отдано репетициям и косметическим процедурам, важной детали для айдола. Чимину это было на руку, он искал ментальной изоляции, а бесконечная занятость давала ему эту возможность сполна. Парни к нему не лезли ни с вопросами, ни с поддержкой, потому что все жили по этому же графику: времени хватало только на скудный диетический обед, короткий душ и такой же короткий сон. Так прошло ещё три дня и ранним утром, в понедельник, они отправились во Францию. В аэропорт приехали вшестером и, стоя перед камерами фоторепортеров и фанатов, физически ощущали отсутствие Чимина. Никто не знает, сколько человек тогда пересчитывало их, задаваясь вопросом «где седьмой?». Лица мемберов были неулыбчивыми и чувствовалось, что они растеряны. Когда заканчивали проходить паспортный контроль, из зала ожидания послышались крики фанатов и щелканье затворов камер. У всех отлегло на душе: Чимин там и он летит с ними. Он приехал с менеджером один, и так же один прошел сквозь толпу поклонников. Пользуясь этим, фанаты решили подойти поближе, образовалась небольшая давка, Чимин упал, а вместе с ним ещё несколько человек. К счастью, обошлось без травм, но настроение, которое и так было мрачным все эти дни, было убито окончательно. Потом он один стоял в очереди к паспортному контролю, один поднимался в самолет. Его место пустовало рядом с местом Чонгука. Когда он сел, Чонгук не смог сдержаться и обнял его. На лице тревога: — Мы потеряли тебя. Ты где был? Всё в порядке? — Да. Всё хорошо. Перед тем как сесть, нашел глазами место, где находился Юнги, его макушка виднелась впереди, на пять рядов дальше, рядом с Хосоком. Сделал он это не потому, что хотел его увидеть, а чтобы больше не смотреть в ту сторону и возвести между ними невидимую стену. Чонгук, воспользовавшись тем, что Чимину некуда бежать и прятаться, как он делал предыдущие четыре дня, не давал ему погрузиться в мысли, включал фильмы, затягивал в игру. Он отвечал Чонгуку коротко, иногда не договаривая фраз, как при нехватке воздуха. Слова давались с усилием, как будто каждое нужно было вытаскивать из себя. Часто просто кивал в ответ. Внутри было хуже. Мысли ходили по кругу, как заевшая пластинка. Одни и те же сцены — дантист, оптика — ещё всё хорошо, и голая спина в дверях — всё рухнуло. Где-то под рёбрами постоянно давило — не острая боль, а именно тяжесть, будто внутри что-то медленно оседало. На секунду, на полсекунды — он ловил себя на том, что слушает. Что почти улыбается. Что не думает о Юнги и произошедшем. И в этот момент становилось страшно. Потому что пусть на миг, но связь обрывалась, как трещина между тем и этим. Если он может не думать — значит, начинает забываться. Если начинает забываться — значит, можно отпустить. Если можно отпустить — значит, удерживать больше нечего. А он вообще не был к этому готов. Ему легче было страдать, чем принять, что всё уже в прошлом. И он хватался за боль, как утопающий хватается за соломинку — не спасёт, но я хотя бы пытаюсь. Он возвращался к этим мыслям почти намеренно, снова и снова бередил рану, как будто боялся, что она затянется слишком быстро и тогда не останется ничего — ни следа, ни смысла. Когда Чимин замечал, что Юнги поднимается и начинает двигаться в их сторону, вернее в сторону туалета, он делал вид, что спит. Он не мог его слышать из-за гула двигателей, не мог видеть, потому что глаза закрыты, но мог чувствовать его присутствие. По короткому, почти неуловимому изменению рядом — когда кто-то проходит мимо и задерживается на долю секунды дольше, чем нужно; когда воздух будто становится плотнее, и дыхание само замирает; когда движение отзывается лёгким дуновением по щекам и кисти, лежащей на подлокотнике, принося с собой едва различимый запах мяты. Чувства обострялись до предела, и ничто не ускользало. Чонгук выражал полное понимание, и когда Юнги возвращался на место, а Чимин «просыпался», вопросов не задавал, как будто ничего не замечал. Почему Чимин опоздал и приехал в аэропорт один, никто из них тогда так и не узнал. А то, что его чуть не раздавили фанаты, услышали только во время пресс-конференции, когда один журналист задал вопрос: — Как вы себя чувствуете после происшествия в аэропорту? Все мемберы с удивлением посмотрели на него, а он, пытаясь оставаться нейтральным и не показывать виду, что всерьёз тогда испугался, кратко ответил: — Я не пострадал и надеюсь, что никто из фанатов не был ранен и все благополучно вернулись домой. Журналист тут же заверил его, что раненых не было и он просто хотел узнать, всё ли в порядке с Чимином. — Со мной всё в порядке. Чимин улыбнулся и посыпались другие вопросы от других журналистов. После конференции мемберы налетели на него, чтобы получить детали происшествия, но он, всё еще слишком замкнутый и тяжело идущий с ними на контакт (но больше из-за Юнги, который стоял рядом), лишь спросил: — Вы не видели? Весь твиттер был в этом. — Да когда нам по твиттерам ходить? Расскажи! — Меня уронили, и те, кто был рядом, тоже попадали. Это отрезвило фанатов, они перестали напирать, а я вылез из-под них помятым, но целым. Когда-то это должно было случиться… — А менеджер? — Лежал рядом и дрался как лев. Но силы были неравными. Решив, что удовлетворил их любопытство, пошёл к машине. После Франции, когда им дали полдня на отдых, Чимин впервые напился, да так, что очнувшись утром, не помнил ничего. Он лежал на своей кровати, раздавленный головной болью и тошнотой, пряча глаза от Юнги, который собирался на репетицию. Алкоголь не принёс облегчения ни в момент его употребления, ни после. Хосок, зайдя в комнату с большой кружкой кофе и похмельным напитком, посоветовал собраться, иначе менеджер точно его не погладит по голове: — Не испытывай их терпение, Чимини, слишком много чего происходит с тобой в последнее время, они не будут постоянно закрывать глаза. Вставай, выпей это и бегом на тренировку. Вечером, после душа, лёжа в постели и слушая как вертится и не может уснуть Юнги, испытывал жгучий стыд за то, что сорвался и пил всё без разбору, не обращая внимания на то, что мемберы пытались его остановить. Тогда, впервые, он стал смотреть на ситуацию по-другому и это стало началом его выздоровления. Он больше не отмалчивался и сам стал контактировать со всеми, кроме Юнги. За ужином вёл себя непринуждённо, был со всеми подчеркнуто милым, смеялся всем шуткам без разбору. Казалось, что к ним вернулся прежний Чимин, но то, что Юнги был полностью исключён из круга его общения, говорило об обратном. И когда через несколько дней Хосок, пользуясь тем, что Чимин был в комнате один, зашёл поговорить, обсуждать с ним самое больное тот категорически отказался. — Юнги где-то рядом, я не хочу, чтобы он нас слышал. — Он в студии. Думаю, это надолго. — Он почти переехал туда. — Тебя это удивляет? — Хоба, меняем тему! — Не хочешь говорить об этом, расскажи, что произошло в день вылета в Париж. — Ничего особенного. — Что тебе сказал менеджер? Чимин помолчал, собираясь с мыслями. — Чимин, если хочешь, я могу уйти. — Нет, останься. На самом деле, случилась полная ерунда. Мы выходили к машинам, а менеджер отвёл меня в сторону и отругал за то, что я вечно опаздываю. Потом спросил как я себя чувствую. Ты помнишь, я был в жутком раздрае. — Ну… «был» это мягко сказано… Чимин пропустил это замечание мимо ушей. — Я попросил у него минутку на разговор. Мне показалось, что он напрягся, не знаю, что он там себе подумал. Мы зашли в здание, наверное, он не хотел, чтобы нас кто-то услышал. И я сказал ему, что ошибся, что Юнги ни в чём не виноват и это я всё неправильно понял. Что мне стыдно за тот день перед стаффом, перед мемберами и что я извиняюсь. — И перед Юнги извиняешься? — Его отдельно я не упомянул… Я сказал «перед мемберами». — И что менеджер? — Я попросил, если они планируют, то наказать меня одного. Он ответил, что сначала они хотели провести эти важные съемки, а потом вызвать нас на разговор. И там уже решать: санкции, не санкции. А раз мы уже разобрались, то и говорить больше не о чем. — Хм, он думает, что вы разобрались? И что потом? — Мы вышли на улицу, и я охренел, увидев, что вас уже нет. Было такое странное чувство — только что тут стояла машина и вдруг вместо неё пустое место. Не могли же вы так со мной поступить? Сколько бы я не опаздывал, вы всегда ждали, а тут уехали? Я даже не был в курсе, знаете ли вы, где я. — Мы не знали, в том-то и дело! Когда мы увидели, что он тебя остановил, все уже были в машине и ждали только тебя. И вдруг он делает знак шофёру «уезжайте». Тот и поехал. А вы входите в здание. Тэхён орёт «Остановите машину!», Юнги кидается к двери, Чонгук с Намджуном на него, чтобы не выскочил на ходу. В машине полный хаос, а шофер набирает скорость, оправдываясь тем, что ему приказали и что мы можем опоздать на самолёт. Я не помню как мы добрались до аэропорта. — Пиздец. — Когда мы приехали и выстроились перед журналистами для фотографирования, Намджун начал нас тихонько успокаивать, что если бы тебя отстранили, то сделали бы это вечером, а не утром перед отправкой. Но всё равно выглядело странно. Почему вы вдруг ушли? А Юнги начал себя накручивать, типа, может это не менеджеры, а ты сам решил не лететь. Ты же с нами все эти дни почти не разговаривал. Никто не знал, что там у тебя в голове. — Мы вышли буквально через три-четыре минуты, я был уверен, что вы ещё там. И уже из машины он позвонил кому-то, сказав, что мы скоро подъедем. А когда мы приехали в аэропорт, меня фанаты уронили и сами попадали, а рядом только менеджер. Я подумал, что сейчас меня растопчут, а мы с Юнги не помирились. — А мы когда услышали крики, обрадовались… Раз кричат, значит ты там. А тебя чуть не задавили. — В ту неделю всё было против меня. Какая-то черная полоса… — Чимин, получается, что ты тогда уже понял, что измены не было? — Получается, что так. Хосок заметил, как неуверенно он произнёс эти слова, но решил пока сделать вид, что поверил. Чимин, который всё это время отмалчивался, начал говорить и он не хотел, чтобы тот снова замкнулся. — А что смогло тебя в этом убедить? — Юнги, его поведение. Он прям излучал, посылал мне мысль: «пока твой мир рушился и ты представлял меня с Иджоном, я работал и спал, аки агнец, ни о чём не подозревая». Когда ты виноват, ты по-любому ведёшь себя по-другому, а он… Я видел, чувствовал… нутром, что за его уверенностью стоит правда. Понимаешь? — Да. — И когда включаешь мозг и сопоставляешь факты, всё как-то выстраивается. Я смог увидеть всё со стороны. То, что Иджон даже не зашёл в комнату, а сидел в коридоре и тянулся к сумке. А потом пошёл будить Юнги уже из-за паники, потому что я всем видом показывал: «Я вас застукал». Он когда это понял, больше меня испугался. И измена — вот так, у меня под носом, когда я или вы в любую секунду могли войти… Это уж совсем за гранью, больными надо быть… Ну вот как-то так… — Странно… — Осторожно начал Хосок, как будто потрогал ногой тонкий лёд — сломается или нет — намереваясь при малейшем риске, что Чимин снова замкнется, отступить. Главное сейчас было не давить. — Что? — Почему, если ты разобрался и даже менеджеру сказал, что ошибся, продолжаешь держать его на расстоянии? Он посмотрел на поникшего Чимина, помолчал и затем спросил: — Ты понимаешь, что больше всех в этой истории пострадал Юнги? Чимин занервничал, хотел что-то сказать, но вместо этого начал разглаживать ткань на коленке, стараясь избавиться от складочек. — Ночью он лёг спать к тебе под бочок, а утром проснулся и ему сообщили, что он тебе изменил. И ладно бы это длилось минуту, две. Но это недоразумение продолжается уже больше двух недель и конца этому не видно. Почему? — Не могу переключиться. Я в каком-то блоке. Головой понимаю, а вот тут (показывает на сердце) такая дыра, что я даже представить не могу, что смогу подойти как раньше, обнять, поцеловать, я боюсь даже смотреть в его сторону. — Почему? Чего ты боишься? — Что это может случиться на самом деле. — Серьёзно? — До этого дня я не знал как это, оказывается, больно. Хоби, мне казалось, что я сидел там и тихо умирал. Я был настолько потрясён и напуган, что вот так, в одну секунду, у меня могли его отнять, что до сих пор не отпускает. — С одной стороны ты понял, что можешь доверять Юнги. Но с другой… ты продолжаешь ему не доверять… Он страдает, хотя в случившемся совершенно, вот даже настолечко, — Хосок показал кончик своего мизинца, — не виноват. — Я надеялся, что всё как-то само наладится… Ты думаешь, я перегнул палку? — В момент самого события — нет. Я бы тоже так отреагировал, если бы со мной такое случилось. И понять тебя было можно, ситуация нарочно не придумаешь. Но сейчас, по-моему, ты перегибаешь. Это же Шуга, ему, кроме тебя… — Ну знаешь, свято место пусто не бывает… — Блять, Чимин, не говори ерунды! Ты сам веришь в то, что он хочет тебя кем-то заменить? Он же дышит, потому что ты рядом. И ты знаешь это лучше нас всех. Но несмотря на это, ты всё равно в нём засомневался. Чимин оживился и повысил голос: — Именно это меня и размазало! Я доверял ему как самому себе, одна только мысль, что он на такое способен, уничтожила меня! Если ему нельзя верить, значит вообще никому нельзя?! Я настолько был в нём разочарован, что не знаю, отчего мне было больней: от факта измены или от того, что такой, как он, тоже способен на ложь. — Ты сам себя слышишь? Ты продолжаешь говорить об этом, как о реально случившемся. Ты же понял, что ошибся. Не было ни факта измены, ни лжи. Или не понял? — Понял, а разруха, которая случилась в эти первые часы, отобрала лёгкость и доверие. Я живу как в руинах. Понимаешь? Не с поломкой, которую легко устранить, а в развалинах, где сначала нужно всё расчистить, а потом строить новое. Ну как я подойду к нему и начну как ни в чём не бывало разговаривать? — Как ни в чём не бывало и не надо. Можно же просто сесть и поговорить? Чимин шумно выдохнул и поморщился как от боли. — Мне кажется, что ты что-то не договариваешь. Скажи честно… Ты сразу невзлюбил Иджона? Чимин мельком глянул на Хосока, опустил глаза и промолчал. — Какой-то чел взялся из ниоткуда и проводит много времени с Юнги. Чимин изменился в лице, но снова не ответил. — И в тот момент, когда ты увидел его спину в дверях вашей комнаты, ты подумал, что твои опасения, которые возникали пока лишь в твоём воображении, вдруг стали реальностью, да? Чимин отвернулся к окну и стал кусать ногти. — Ты понимаешь, что Юнги не виноват, но страх сильнее. Ты увидел в нём соперника? Или ты решил, что в принципе у тебя может быть соперник? — Не знаю… — Но ты этого не отрицаешь… Ты начал ревновать, когда Юнги оплатил его лечение? — Ревновать не начал, но был немного удивлен, да… Откуда вдруг такой альтруизм? Они ведь не друзья детства, не родственники. Чужой по сути человек… — А нужно быть близким, чтобы получить помощь? Хосок старался говорить тише и мягче, понимая, что, возможно, попал прямо в десятку. — Твой отец ежегодно делает пожертвования людям, которых никогда не видел и не увидит. И ты, ты сам хочешь начать это делать вместе с ним. Почему Юнги не может помочь парню, чья карьера полетела к чертям из-за потери голоса? Надежда на его восстановление есть, а денег на обследование нет. Да и для Юнги он не такой уж и чужой, они часто пересекались на тусовках ровесников. И согласись, не так часто айдолы уходят из группы по такой причине. Почему не помочь, если есть возможность? Он замолчал, подождал немного и решил копнуть дальше. — Ты же знал, что Иджон принял помощь на условиях, что всё полностью вернет? Юнги готов был помочь безвозмездно, но тот отказался. — Да, я в курсе. — Поэтому он подписал контракт с агентством и стал работать с Юнги, чтобы было чем возвращать. Но тебе это тоже не понравилось. Где, в какой из этих моментов ты стал чувствовать, что он переходит тебе дорогу? Хосок понял, что ударил по настоящей причине разлада. Чимин уже даже этого не скрывал, по его лицу можно было прочесть все ответы. — А в тот вечер, когда он пришёл и познакомился с нами, ты этого далёкого и неведомого Иджона увидел своими глазами: он — реальный, он существует. И ревность, которая где-то теплилась, вдруг расцвела как сакура весной, да? — Как хрен в огороде. — Тебя поэтому не отпускает. Ты может быть и понял, что в то утро ничего не было, но ты допускаешь, что это в принципе возможно. И заранее наказываешь Юнги, как последнего изменщика. Лицо Чимина горело так, будто он только что зашел с мороза в тепло: щёки покраснели, а дыхание стало тяжелым и прерывистым. Одно дело, когда эти мысли вертятся в голове, другое дело, когда кто-то бросает их тебе в лицо. Хосок говорил о том, что он пытался гнать от себя. Это было не только очень похоже на правду, это и было правдой. Он ревновал к Иджону до знакомства с ним. А когда увидел его в таком виде в их комнате, эмоции и страх потерять Юнги ослепили. — Боюсь, что ты прав. Но легче мне от этого не стало. — Боюсь, что в этом случае у Юнги нет шансов быть прощённым… Ты зациклился на измене — было, не было, уже неважно. — Может и зациклился, и выхода не вижу. — А представить, что он был и остается верен тебе, не пробовал? Представить, что он испытывает, когда его казнят за то, что он не делал? Медленно, педантично, каждый день, каждую ночь, проверяя его на чувствительность. Нащупывая предел его хрупкости, ожидая когда он сломается. Я тебе прямо скажу — ждать недолго осталось. Он на грани. Чимин закрыл лицо руками, почувствовав себя щенком, которого тычут носом в изгрызанное кресло. Нет, он этого не представлял. И нет, он об этом не думал. Пока болит у него, он не чувствует боль другого. А то, что это он провоцирует боль другого, вообще упустил из виду. — Понимаю, тебе нелегко. А ему каково с этой несправедливостью? Прилетело, откуда не ждали. От тебя прилетело. И чем дольше ты будешь сторониться его, тем сложнее будет восстанавливать твои руины. Он поначалу держался, надеясь, что ты быстро прийдёшь в себя. А сейчас становится всё замкнутей и отстраненней. Если ты сам веришь в то, что сказал тогда менеджеру, перед вылетом в Париж, а сейчас мне, веришь, что он перед тобой чист, вернись к нему. И чем быстрее, тем лучше. Ты вообще, хочешь быть с Юнги или всё, ты решил уйти? — Ничего такого я не решал… — То есть, ты ещё немного подержишь его на расстоянии и потом вернёшься? А то, что он может порвать с тобой раньше, тебе в голову не приходило? И не из-за Иджона или кого-то там другого, а потому что ты оттолкнул его при малейшем подозрении… — Не отталкивал я его… Чимин пытался опровергать слова Хосока, как бы отмахиваясь от них. Он совершенно не был готов их услышать, они не совпадали ни с одним из его намерений. А слова про казнь вообще воспринял как крепкий подзатыльник, потому что Хосок шел по фактам с характерным для него напором и возражать смысла не было. Чимин страдал, винил в этом Юнги и на этом всё. Ни уходить, ни отталкивать его он не собирался, и действовал так, как диктовали эмоции. — Не отталкивал? У вас даже кровати разъехались по разным углам. Твоя инициатива? Я, например, боюсь, что он попросит меня вернуться сюда, а сам уйдет к Джину. — Что? Ты правда так думаешь? — Раз я боюсь этого, конечно я так думаю. Не к тебе боюсь вернуться, а то, что у вас всё закончится из-за какой-то нелепости. — Нет, я этого не хочу… — Представь, что ты невиновен, поменяйся с ним местами. Как бы ты себя повёл? Посмотри на это его глазами. Насколько бы тебя хватило? Хосок почувствовал прилив адреналина. Он понял, что сейчас либо поможет Чимину выбраться из ловушки, в которую тот сам себя загнал, либо эти двое окажутся на грани разрыва. Если этого уже не произошло. — Извини, Чимин, но мне кажется, что ты порой не понимаешь, кто такой Юнги, кем он для тебя является. — Что ты имеешь ввиду? — Он бережёт тебя, а ты иногда вообще нет. Я настаиваю на слове «иногда». Потому что обычно ты с ним очень мягок, порой даже излишне. Но случись что не так, как хочется тебе, ты становишься жестоким. — Жестоким? Я не понимаю… — Я как раз об этом — ты не понимаешь. Если бы ты понимал, как Юнги к тебе относится и не забыл бы об этом при виде Иджона, помнил бы что ты для него значишь, всей этой ситуации можно было бы избежать. Прямо там, на месте. — Я не забыл — мне память отшибли, как будто арматурой по башке звезданули. — Вот-вот, ты где-то там что-то подозревал, а тут вот он, во всей красе, в одних трусах рядом с Юнги. — И заметь, в дорогих трусах. — Фу, блять. Это тут причём? — Нарядился… — У-уу, как у тебя, оказывается, всё запущено… Был бы в дешёвых трусах, ты бы не приревновал? — Не хочу говорить об этом. Противно. — Чимин. Он такой же айдол, как ты и я. Да, из группы недавно ушёл, но привычки-то остались. Ты в своём шкафу давно рылся? — Зачем? — Покажи мне хоть одни дешёвые трусы у тебя на полке. Есть? Ты в таких же брендах везде ходишь. И в гримерке, когда переодеваешься перед стаффом, и когда идешь на интервью, например. На мне сейчас тоже бельишко не из дешёвых и я не ради тебя его надел, когда шел сюда. Может он утром перед своим парнем одевался, что ты прицепился к этому, я не понимаю. — Ладно, замяли. — Да без проблем, но теперь понятно, почему тебе в здравом смысле отказало. А я ума не мог приложить, отчего ты до сих пор морозишься… — Это не из-за белья… — Понятное дело, раз всё началось до того, как ты его впервые увидел. Я бы смог тебя понять, если бы измена подтвердилась. А ты игноришь Шугу из-за того, что она возможна. Тебе не кажется, что это слишком? Чимин опустил голову и не ответил. — Ты испугался, что его могут у тебя отнять, а то что он не какая-то безвольная игрушка, которую можно взять и унести, ты не подумал. И сам у себя его отнял, отказался. — Я не отказался. — А что ты делаешь? Ты как будто его не видишь. Тебе плохо, а ему? — Ему тоже… — Ну вот, слава богу, выяснили. А дальше-то что? — Я не знаю. Не-зна-ю! — Да выбор у тебя не такой уж и большой. Либо вы вместе. Либо нет. Мне переехать сюда? Ух ты, как тебе эта идея не нравится… А ведь всё к тому идет. Я не пугаю, Чимин. Я так чувствую… Поэтому и пришёл. В комнате воцарилась тишина. — Тебе попался редчайший человек. Не потому что он какой-то особенный, хотя это так — он особенный. А потому, что это твой человек. Ты даже представить себе не можешь, как тебе повезло, что вы смогли встретиться. Тебе не бывает страшно, что вы могли никогда друг друга не узнать? — Бывает. Когда вспоминаю, что не хотел идти на прослушивания… Я даже афишу вашу прочёл по диагонали, увидел «хип-хоп» и пошёл дальше… — И он мог уйти в другое агентство, стать продюсером, он вообще не хотел быть айдолом. Понимаешь? Вас свела счастливая случайность. Целая цепочка таких случайностей. Не давай глупому совпадению разрушить это. Ты можешь полностью ему довериться, и как ты сам говорил только что, если ему нельзя верить, то никому нельзя. Запомни эту мысль, ему… — Хосок сделал паузу, — ты… — снова замолчал, — можешь верить. Лицо Чимина стало непроницаемым, но то, что он продолжал слушать Хосока, немного обнадёживало. Поэтому Хосок решил, что может идти дальше. — Знаешь что? Возможно, я пожалею о том, что сделаю сейчас. Чимин насторожился. — Я никогда ни с кем не говорил на эту тему, но мне хочется, чтобы ты об этом знал. Да простит меня Юнги. — Ты о чём? — Знаешь, когда он в тебя влюбился? — Да. — Нет. — Почему ты так уверен? Он мне сам сказал. — Сверим наши вводные? — Блин, куда ты клонишь? Он мне сказал, что это произошло в октябре того года, когда я к вам присоединился. Ты же не будешь опровергать его слова? Ему же, наверное, лучше знать? — Со стороны виднее. Он влюбился раньше. — В сентябре? — Чимин не смог скрыть раздражения. — Ну, а на меня-то ты чего злишься? — Хоби, у меня и так мозги набекрень, а тут ты еще со своими загадками. Говори уже, не тяни кота за яйца. — Когда ты приехал в Сеул и я встретил тебя с твоим отцом на остановке, чтобы показать, где наше общежитие. — И? — Вот тогда. Мы зашли втроём в коридор, ты еще обувь не успел снять, а он уже в тебя влюбился. Чимин недоверчиво выдохнул: — Да ну, так не бывает, я не верю. — Да, я только одного человека знаю, который так влип в другого человека с первого мгновения. Это редкость. Одна на миллион. Или хрен знает, вряд ли кто-то ведет такую статистику. Но по моим личным впечатлениям — из всех кого я знаю, есть только один такой случай. Это Шуга. — И как ты это понял? — Я же рядом с тобой стоял, когда мы зашли. Он шел мимо и остановился, чтобы поздороваться с вами и в лице изменился, увидев тебя. Как будто он тебя знает, но ты его не узнал, и он решил не выдавать, что знаком с тобой. — Я впервые его тогда увидел. Как я мог его узнать или не узнать? — Я говорю «как будто». Потом, когда вы ушли, ты же ещё месяц жил у дяди, я его спросил: «Ты его знаешь?». Он сказал, что нет. А я стал настаивать: «Ты когда его увидел, в лице изменился, откуда ты его знаешь? И почему он тебя не узнал?» Он повторил, что вы незнакомы. — Ну вот. — Ну вот, да не «ну вот». К твоему приезду я знал его уже сколько… Года полтора? И с твоим появлением он стал другим. Это все заметили. Единственный, кто этого не заметил, ты, потому что действительно его не знал. А мы знали Шугу до тебя и после того, как ты появился. К нам приходило столько стажёров до твоего приезда, человек тридцать, мы быстро сближались, с некоторыми до сих пор дружим. И только на тебя одного он так среагировал. Если любовь с первого взгляда существует, то я знаю теперь как это бывает, я сам это видел. Когда вы столкнулись с ним в коридоре в тот день. Чимин повёл плечами как от сильного холода и стал потирать вдруг заледеневшие руки. Потянулся и вытащил из-под подушки шерстяной плед. — Я замёрз. Хосок помог ему закутаться и продолжил: — Его привлекли не твой шарм, не твоя милашность. Ты их даже не успел показать. Он мгновенно понял, что ты тот, кто ему нужен. По каким-то одному ему видимым признакам. Твоё внутреннее я, родственную душу. Вы с ним одинаково упёртые. Он может работать 24 часа в сутки, забыв про еду и сон. Ты такой же. Вы ставите себе планку и потом подталкиваете ее выше. Вы же сразу потянулись друг к другу, как вода в сухую землю. Ты же помнишь, как быстро вы с ним сблизились и, уж если на то пошло, ты тоже влип в него почти сразу. — Я — да. А вот про него ты мне америку сейчас открыл. Почему тогда он мне сказал, что в октябре? — Этого я не знаю. Что было в октябре? — Мой день рождения… — Это же ещё до дебюта было, да? — Да. — Дай вспомнить. А! Ты тогда ещё домой ездил? Да-да, а потом… ну вот! — Что «ну вот»? — Ты ж в тот день в ресторане чуть не соблазнил его. — Неправда. — Да чего неправда, тогда в ресторане все люди чуть шеи не повыворачивали, глядя на тебя в твоем костюме, а от Юнги там кучка пепла осталась. Если он тогда и влюбился в тебя, то это было во второй раз. Совершил переход от платонической любви к плотской. И ты всё для этого сделал. Точно! Поэтому он и бегать от тебя стал. — Хоби, стоп, хватит! Чимина трясло. Хосок, понимая, что это нервная реакция на его слова, добавил: — Я не знаю, плохо я сделал, сказав тебе об этом или хорошо, и что ты будешь теперь делать с этой информацией, но Шуга твой человек. И если ты его потеряешь из-за того, что случилось с Иджоном, а на самом деле, ничего не случилось, то ты просрёшь этот шанс, который один на миллион. Чимин молчал. — Твоё присутствие вызывало в нём радость — появился человек, в котором он увидел то, чего не было в других. Это трудно объяснить. От тебя шёл отклик. Ты сам того не осознавая, наполнял ту пустоту, которая была в нём. То же самое было и с тобой. Что бы в твоей жизни не происходило, кто узнавал об этом первым? К кому ты бежал? Он твой человек, а ты — его. И то, что вы такие разные, из двух противоположных миров, лишь это подтверждает. — Мне с ним было очень просто. Как с самим собой. Хотя я чувствовал, что он сильнее. Это так притягивало. — С ним ты можешь позволить себе быть собой. Потому что ты знаешь, что значишь для него. Он открыт перед тобой. Он твоя тихая гавань, каменная стена. Хорошее чувство, правда? — Да, это так. — А что насчёт него? Ты создал для него эту гавань, чтобы он тоже испытал это хорошее чувство благодаря тебе? У вас разница в возрасте всего два с половиной года, а иногда кажется что 10. Дай ему почувствовать твое плечо, если не хочешь, чтобы он сломался. Хосок выдохся, казалось, что вот теперь он использовал все аргументы, добавить было нечего. И глядя на Чимина, тело которого била нервная дрожь, решил немного разрядить обстановку и, улыбаясь, сказал: — Не знаю, что он в тебе нашёл… Чимин, продолжая кутаться в плед, ответил: — Выгляжу жалко, да? Умеешь ты ударить по самооценке. — По твоей самооценке можно бульдозером ездить, ничего ей не сделается. Да шучу я, шучу. По большому счёту, это его дело, что он в тебе увидел, но и ты вспомни, как не отходил от него с первых дней и попробуй кто рядом сесть, ты как коршун налетал. — А ты знаешь, что я его к тебе ревновал? — Хахахаххаха, нашёл к кому. Больше не ревнуешь? — Нет, ты хорошо себя вел. — И на том спасибо. Тему Хосок сменил, но нервная дрожь Чимина не унималась. — Посиди, я принесу тебе выпить. Хочешь чего? — Соджу. — Обойдёшься, чай или кофе? — Ой, нет, не кофе, мне надо согреться. Хосок ушел и вернулся с большой чашкой чая. — На, грейся. Мне посидеть с тобой? — Спасибо. Нет, наверное. Снова сильно дрогнул и, не удержав чашку, вылил на себя весь обжигающий чай. Хосок подскочил и сдернул с него мокрый плед, под которым образовалось огромное мокрое пятно. — Вот чёрт, больно? — Да. — Надо коленку под прохладную воду или будет волдырь! — Откуда ты знаешь? — Отец нас с сестрой научил, говорит, если сразу не охладить, жар пойдет вглубь и потом будет долго заживать, с волдырями. А если сразу это место под воду, тогда пройдет за пару дней. Снимай штаны, чего стоишь?! Хосок включил воду и как только Чимин подошел, сразу направил струю воды на красное пятно. — И долго так поливать? — Минут 15, ну 10. Как жжение начнет утихать. — А потеплей нельзя, меня и так колотит? — Нет, надо прохладную, жар охладить. Чимин добавил чуть-чуть тепла и вдруг начал смеяться. — Ты чего? А тот, давясь смехом, показывает в сторону комнаты и валится на пол. Хосок оглядывается, но там никого нет. — Чимин, у тебя истерика? — Жаль хахахаха жаль хаххааахаа что ххахаха Шуга сейчас хахахххааха не зашёхахахаххаха — Почему? — Карма хахахах бы хахахаххахахахаха прилетела. Он бы зашел, а я с тобой хахахаххахахах в одниххахаххааахахаааааахаха трусахахахахххххаахаа — И заметь, в дорогих трусах. — Хосок повторил фразу, имитируя интонацию Чимина. — Да иди ты! Чимин направил струю воды в Хосока. — Ай! — Хосок тоже начал смеяться. — На колено лей, смотри, всё мимо! Дай мне! И прекрати смеяться! — А ты не смеши меня! — Да кто тебя смешит? Стой прямо, вот так, не двигайся. — Что здесь происходит? Хосок с Чимином, застигнутые врасплох, обернулись и увидели Юнги. Через мгновение оба сидели на полу, корчась от истерического хохота, неспособные произнести ни слова. Душевая лейка выпала из рук Хосока и обдала всех струями холодной воды, включая Юнги. Это вызвало новый, совершенно неконтролируемый взрыв смеха и на шум стали собираться мемберы. Шуга наклонился, чтобы поймать шланг и в это время чьи-то руки рванули его за талию. — Шуга, что ты делаешь?! Перепуганный Тэхён схватил Юнги, увидев как тот наклонился над Чимином и Хосоком, держа в руках металлический шланг и думая, что это он их уронил. Вытащив его из комнаты, продолжал удерживать, хотя тот и не сопротивлялся. Но потом понял, что парни не плачут, а хохочут, причем все: и те, что на полу, и те, что стоят вокруг — смех заразителен. — Что это с ними? — Повернулся к Юнги, вздыхая с облегчением и ослабевая хватку. — Я не имею понятия. — Юнги отошёл от него и был единственным, кто не смеялся. Тэхён вернулся в комнату и начал вытаскивать в коридор одного за другим. Когда там остались только Чимин с Хосоком, помог им подняться и, потянувшись, выключил воду. Хосок жестами показывает, что не нужно выключать, и включает ее снова. — Вы пьяные? Что вы делаете? Тэхён пытается увернуться от воды и снова выключает её, а Чимин поднял колено и показал ему красное пятно. — Ты стукнулся? Тот отрицательно машет головой и начинает успокаиваться. Включает воду и, поливая колено, понимает, что упустил первые драгоценные минуты. — Это ожог? — Тэхён рассматривает коленку. — Да, я чай пролил. — Ой, идиоты, а я подумал, что Шуга решил вас замочить. — Шуга на такое не способен, — ответили хором. — Я здесь и всё слышу. Чимин отбросил шланг и вышел к нему: — Шуга… — … Хосок моментально выбрался из кабинки и с силой потащил Тэхёна к выходу. Закрыв дверь и приперев её плечом, строго сказал: — Пока они сами оттуда не выйдут, не заходить. Думаю, что они сейчас помирятся… Надеюсь… — А что произошло, ты можешь нам объяснить? — Дайте хоть переодеться, я мокрый весь. — Ждём тебя на кухне. — Буду через пару минут, ставьте чайник. А лучше, доставайте соджу…

***