You-know-I-know

***

Чимин обнял Юнги и улегся поудобнее: — Спим? — Есть другие предложения? — Предложений хоть отбавляй, но тогда мы завтра не встанем. — Значит — спим. Сегодня их разбудили в пять часов утра, чтобы в девять начать съёмки клипа. День прошёл хорошо, всё удалось, даже второго дня не понадобилось, но к вечеру они уже не чувствовали под собой ног и спины гудели от постоянных нагрузок. Юнги провёл ладонью по спине Чимина и заметил, как тот расслабился. — У тебя удивительно гладкая кожа. Чимин лежал с закрытыми глазами и после этих слов прижался теснее. — Это… потому что… Фраза, не закончившись, повисла в воздухе, казалось что Чимин провалился в сонную паузу. — Почему? — Юнги ещё не спал и хотел знать причину гладкой кожи. Чтобы получить ответ, нежно пошлёпал ладонью по упругой ягодице. — Ты её хорошо… разглаживаешь… Голос звучал тихо, словно каждое слово приходилось произносить с усилием. — Серьёзно? Никогда бы не подумал, что это моя заслуга. — Твоя, твоя. Знаешь… я иногда смеюсь, думая о тебе, — пробормотал Чимин, слегка улыбнувшись. — Я тоже, — признался Юнги, — ты моя маленькая смешинка. Мысль вышла из-под сознания перед погружением в сон, без какой либо связи. Чимин тихо, почти в подушку, сказал это, вспомнив как Юнги сидел на съёмках в уголке и что-то рассматривал, глядя в окно. Задумчивый, тихий, но такой забавный, потому что выделялся на фоне всей суеты, которая его окружала. Человек-спокойствие. Это вызвало непроизвольный смех — смех радости. Они вместе, они снова вместе и каким же это было облегчением… А когда Юнги ответил, что с ним происходит то же самое, это удивило. Удивило тем, что они такие разные, а вдруг нашлось что-то, в чём они похожи. — А что тебя смешит во мне? — Чимин открыл глаза, но веки тяжело опустились. Юнги повернул голову в его сторону: — Иногда достаточно того, как ты смотришь. Или как говоришь какое-нибудь обычное слово, да неважно, чай наливаешь или выбираешь колечко… И становится смешно без всякой причины. — Просто потому что я у тебя есть? — Чимин был очень тронут этим незатейливым признанием. — Просто потому что ты у меня есть… Чимин помолчал, а потом едва слышно пробормотал: — Я не сплю… — Да, я вижу, — ответил Юнги, глядя, как лицо Чимина разгладилось, а дыхание стало ровным и глубоким. Он немного помолчал, улыбаясь этому неожиданному сонному откровению и тоже спокойно уснул. Оказывается, им уже давно было достаточно посмотреть друг на друга, чтобы начать улыбаться — детская реакция на дорогого тебе человека, когда видишь его и не можешь сдержать радостной улыбки. В их же случае, у двух взрослых людей, это стало реакцией на взгляд, слово, даже молчание — смех как интимная связь между ними. Он появлялся мгновенно, как если бы между ними была натянута струна, которую достаточно слегка задеть. И каждый раз, когда это происходило, они чувствовали странную детскую радость, будто нашли маленький секрет, который принадлежит только им двоим. Когда мемберы, стафф и все остальные были заняты работой или вели серьёзные обсуждения, касающиеся скорого отправления в тур, они вдруг выбивались из этого ритма, остановив взгляд на другом и сдержать улыбку уже было невозможно. Это могло остаться незамеченным, а могло пробудить ответную улыбку. И не возникало вопроса чем эта реакция вызвана, оба знали — это их момент. Это наше. От них требовалось быть серьёзными, практичными, почти педантичными, когда каждый жест и взгляд выверен, каждое слово продумано — всё держало их в броне. А такие, иногда очень короткие моменты, уводили все эти бесконечные требования на второй план и внешнее почти не касалось их, становясь фоном — сейчас только мы понимаем друг друга, нам тихо и спокойно вдвоём. Им было неважно, наблюдают за ними или нет, и каждый знак внимания, розыгрыш или невинная проделка становились своего рода дверью, через которую никто, кроме них, не мог пройти. Они никогда не задумывались, будут ли они понятны окружающим или нет. Наоборот, часть удовольствия была в том, что никто, кроме них, не мог разгадать того, что происходит. Скорее всего мемберы или случайные наблюдатели заметят эти улыбки, короткие взаимодействия и пожмут плечами с лёгким недоумением — мол, странные эти двое, что тут скажешь. *** Впереди месяцы, наполненные шумом сцен, встречами с поклонниками и нескончаемыми обязанностями, но в их маленьком мире есть островок, где можно смеяться, быть наивными и просто находиться рядом. Тот самый остров, о котором они могли лишь мечтать, но уже сейчас создавали его виртуальный образ, зная, что в этом длинном, долгом путешествии их ждут не только новые города и знакомства, но и драгоценная возможность быть неразлучными. *** Наступило утро и они отправились в свой первый полёт. Тайбэй — начало азиатского турне. Когда они вышли из машины и направились к стойке регистрации, Хосок, глядя на красивый рюкзак за спиной Чимина, спросил: — Новый? Я раньше его не видел у тебя. Что там? Чимин удивился такой откровенной прямоте вопроса и сразу решил обрубить любопытство хёна: — Вот ты задаешь этот вопрос, а прикинь, я тебе скажу что там, но тебе лучше об этом не знать. Например, сексуальные игрушки. Упс, ой как неловко, да? Хосок промолчал и смущённо улыбнулся — он задал вопрос без всякой задней мысли, а получил такой отпор. Чимин открыл верхушку рюкзака и достал оттуда пакет с бумажными носовыми платками и пластинку мятной жвачки. — Держи, хён, и никогда больше не задавай мне таких вопросов. Я же не спрашиваю что у тебя здесь? И показал на его маленький чемоданчик розового цвета с жёлтыми цветочками, которые ни с чем в образе Хосока не гармонировали. — А я и не скрываю. — А я не очень-то и хочу знать… — Ладно, прости, уделал ты меня, больше не лезу. — И ты прости за резкость — врать не хочется, а правду говорить незачем. Юнги их разговора не слышал и, подойдя, сразу взял рюкзак, поставил его на ленту и следом загрузил свой чемодан. — Ты решил сдать его в багаж? — Чимин думал, что возьмёт его в салон для лучшей сохранности. — Да, я думаю так будет удобнее. Заодно проверим как он переносит такие нагрузки посреди остального багажа. Там же нет ничего ценного. — Ничего ценного? — Конечно, там то, что мы всегда сможем заменить новым. — А, в этом смысле. — Да. Не будем же мы носиться с ним, как с писаной торбой. — Как знаешь, — улыбнулся Чимин, думая о том, что он как раз и собирался носиться с ним как с писаной торбой. Хосок выслушал их, ухмыльнулся и молча отошёл в сторону, уже почти не сомневаясь, что Чимин ответил ему честно, но так, будто уклонился от ответа. Главное теперь, прежде чем что-то спросить, Хосок пять раз подумает — Чимин очертил ту границу, куда лучше не лезть. И он будет относиться к ней уважительно, иначе им не выжить в этой суматохе, которая теперь будет их сопровождать ежедневно. Самолёт стоял на взлётной полосе и в салоне царила суета: хлопали багажные отсеки для ручной клади, кто-то звонил домой, чтобы сообщить, что полёт не задержался и все идёт по плану, красивые стюардессы проверяли у всех ли пристёгнуты ремни и только строгий Чимин, сидя рядом с Юнги, был наготове, чтобы отбить любую атаку, если кто-нибудь из менеджеров начнёт намекать — или, боже упаси, требовать, — что им лучше сесть на разные места. Он впервые за долгое время был готов не уступить и не сдвинулся бы с места, даже если бы пришлось спорить. Но, понимая, как это будет выглядеть со стороны, с нетерпением ждал, когда наконец взревут моторы и это будет означать, что на этот раз (а значит и во все последующие) у него не отнимут права быть рядом с Юнги. Чимин умел делать выражение лица таким, что, глядя на него, не хочется связываться. И это сработало — никто так и не подошёл, их оставили в покое. Юнги, заметив, что Чимин чем-то поглощён и смотрит по сторонам, наклонился вперёд и сделал вид, что роняет свой планшет. Тот среагировал мгновенно, подхватил его и аккуратно положил на столик впереди стоящего кресла. Потом передвинул коробочку с наушниками, чтобы она легла строго в линеечку с планшетом, посмотрел на Юнги оценивающим взглядом «всё-ли-с-ним-в-порядке» и, выпрямив спину, снова затих. Все эти действия он проделал почти автоматически, не отвлекаясь от своих прежних мыслей. Самолет задрожал, раздался оглушительный звук моторов и Чимин с облегчением откинулся на спинку кресла. Они сидели рядом и молчали, хотя обычно не могли наговориться, но гул набирающего скорость самолёта был слишком громким для бесед. Юнги улыбнулся. «Чем-то занят, а всё равно держит внимание на мне. Из него получился бы заботливый отец.» Мысль пришла так неожиданно, что он отвернулся к иллюминатору, опасаясь, что проницательный Чимин сумеет её прочитать. Обычно Юнги был тем, кто держит всё под контролем. Раньше других замечал, что Чимин устал, что нужно поесть, что пора закончить работу или лечь спать. Он следил за мелочами почти постоянно — пододвинуть стакан воды, напомнить про куртку, тихо убрать лишний шум или свет. Это была его естественная роль старшего: собранный и внимательный. Поэтому сейчас, когда всё перевернулось, он почувствовал, как непривычно оказаться по другую сторону заботы. Он сидел, обдумывая то, как Чимин ведёт себя и вдруг увидел, что перед ним уже поставили высокий прозрачный бокал с американо и крупными кусочками льда. Край был украшен листиком мяты (в голове промелькнуло — mint). Чимин придвинул кофе поближе и поправил его так, чтобы было удобно брать, а потом, так же молча, положил рядом соломинку в бумажной обёртке. Стюардесса протянула им чайник, чашку, два пакетика с сухим хрустящим печеньем, мандарин и упаковку миндальных орешков, которые тоже наверняка выбрал Чимин. И когда он только успел? Сначала это даже немного смутило. Он привык к тому, что Чимин о нём заботится, но сейчас это выглядело как-то по-особенному (ни о чём не беспокойся, я знаю, что тебе нужно). Он действовал тихо, без лишних слов: забрал у него из рук телефон, который всё равно уже был отключён, проверил наклон спинки кресла, накрыл колени пледом, будто это было самой обычной частью их общения. И в этих простых движениях не было ни показной серьёзности, ни неловкости — только уверенность, что всё идёт своим чередом. — Чимина-аа… — А? Чимин посмотрел на него, слегка приподняв брови, как делает человек, которого отвлекли на секунду и он, выслушав, тут же вернётся к своим делам. — Я могу к этому быстро привыкнуть… — Ты о чём? Юнги улыбнулся, а тот, ответив тем же, продолжал удивлённо смотреть. — К чему привыкнуть? — К этому, — Юнги постучал пальцем по стенке стакана, потом опустил глаза на плед на своих коленях. — Когда кто-то всё делает за меня. Чимин перестал улыбаться и сделал задумчивое лицо, будто пытался найти в этих словах какой-то скрытый смысл, но так и не нашёл. — Ну… и что тут такого? Ты же устаёшь? — сказал он наконец. — А я просто попросил для тебя кофе… Он взял пакетик, разорвал его и вставил соломинку между кубиками льда: — Пей, пока лёд не растаял, а то кофе будет не таким крепким, как ты любишь. Юнги вообще потерял дар речи. Он смотрел на Чимина несколько секунд, всё ещё поражаясь с какой лёгкостью тот это делал. Юнги, заботясь, должен был об этом сначала подумать или заметить, а потом сделать. А у Чимина это выходило так естественно, будто он занимался этим всю жизнь. Но разве не об этом он мечтал, когда больше не хотел быть сильным — не потому, что разлюбил, а потому что выгорел. Он даже поймал себя на мысли, как редко он просил помощи у людей, а особенно у Чимина — сам, сам, всегда всё сам. Теперь он хочет быть собой, чтобы в нём видели не железобетонную опору, а обычного человека. И то, что происходило между ними в эти дни, доказывало лишь одно — Чимин не только заметил его уязвимость, но и не испугался её. И что самое главное, не стал относиться иначе — осторожнее или бережнее, и это не было похоже на жалость или обязанность. Чимин оставался при этом прежним — лёгким, озорным, смешливым. Просто у него появился новый способ быть рядом — с тихой заботой, которая ощущается в каждом движении. Юнги сделал глоток кофе и улыбнулся: — Спасибо, это то, что мне было нужно. — Ну вот! Не за что. Пей на здоровье. И, повернувшись к своему чайнику, стал наполнять чашку. Убедившись, что на их совместное пребывание в полёте никто не посягает и что у Юнги есть всё для комфортного полета, он тоже задумался, озадаченный тем, почему тот так реагирует. «Он сильный, но не железный. А мне ничего не стоит укрыть его пледом. Что тут такого? Мне не трудно, а он как обычно забудет о себе. Ему сейчас хорошо, а мне спокойно. К тому же он ещё не набрался своей прежней выносливости, а я рядом — могу и делаю. Пусть привыкает.» Их роли постепенно смещаются. Тот, кто всегда держал всё под контролем, впервые позволяет себе ослабить эту хватку. Тот, кого привыкли считать младшим, а потому беззаботным, вдруг спокойно принимает на себя часть той зрелости, которую раньше нёс другой. Чимин легко справился с непривычной хрупкостью Юнги и просто оставался рядом. А Юнги ещё предстоит привыкнуть к новым ощущениям: необязательно нести тяжесть за двоих, рядом есть человек, который может её разделить, не делая его слабым и не требуя объяснений. Так между ними возникла другая близость, без прежней идеализации. В ней стало меньше стремления казаться сильными и больше простого, человеческого понимания, где слова были не нужны. И именно поэтому она становилась куда более настоящей. *** Они вышли из самолёта, забрали свой личный багаж и всей большой толпой направились в сторону стоянки машин, следуя за встретившим их организатором гастролей. Город обнял гостей жарой и высокой влажностью, а когда их автобус помчался в сторону гостиницы, на улицы внезапно обрушился грозовой ливень, который сразу придал посвежевшему воздуху очень приятный запах прибитой пыли и пряного аромата листьев деревьев манго. Первый концерт состоится только завтра, а сейчас, после устройства в номерах и обеда, они пойдут знакомиться со сценой и начнут репетицию, чтобы освоиться в её пространстве и подогнать под неё хореографию, если танцпол будет отличаться от того, к чему они привыкли в репетиционном зале. Юнги зашёл в зал первым, оглядываясь и отмечая, что тот просто огромен, а сцена просторная, несмотря на то, что на ней стояло много музыкальных инструментов. Чонгук сразу же помчался к ударной установке, Тэхён стал пробовать голос, изображая оперного певца, а Чимин, разминая ноги, закрутился в танце, проверяя как он выглядит, глядя в зеркала, которые остались тут от прежних выступлений и их ещё не демонтировали. Хёны вошли в зал как степенные старцы, посмеиваясь над мелкими и поддразнивая их. Юнги забрался на высокий стул и стал наблюдать за Чимином, под ногами которого чуть слышно поскрипывал паркет: — Спину держи прямее, вот так, да, продолжай. Чимин засмеялся и прекратил танец: — Смотри-ка, тут кто-то пытается быть полезным, — выпрямился и сделал пируэт, стараясь выглядеть при этом не только красиво, но и сексуально. Но Юнги сделал вид, что не заметил этого и продолжил изображать из себя учителя танцев: — Не отвлекайся, продолжай разминку. Чимин медленно пошёл в его сторону, оба сразу же заулыбались, а Юнги, закусив губу, отвёл глаза, будто не хотел показывать свой интерес. Но Чимин прочёл это иначе, вспомнив: «Когда я отвожу взгляд, я выживаю.» Он не собирался подыгрывать Юнги — в обещании жаркой жизни в его планы входило не выживание, а сожжение безудержным соблазнением. На его губах заиграла чуть заметная торжествующая улыбка, глаза сузились и плавным движением тела он легко догнал ускользающий взгляд: «Смотри на меня, не прячься, это всё — только для тебя.» Пространство вокруг Юнги будто схлопнулось — уже не было ни огромного зала, ни мемберов, ни звуков голосов, ни шума барабанов, по которым изо всех сил лупил макне. Он видел только лицо и безупречное тело, такое манящее и красивое, что силы бороться с шармом и особой Чиминовой магией мгновенно куда-то улетучились. Внешне он остаётся невозмутимым, ноги свисают с высокого стула и даже беззаботно покачиваются, руки уверенно лежат на подлокотниках. Дыхание пока остаётся ровным и незаметным, но губы поджаты, взгляд уже не уходит в сторону, а наоборот, ищет и фокусируется на соблазнительной позе, отчего ладони увлажняются, а сердце бьётся сильнее. «Я тебе уже проиграл, мой дерзкий нахалёнок, я даже сопротивляться не хочу… Как и, главное, зачем бы я это делал…» Но Чимин не должен этого знать. И чтобы тот не увидел как быстро он сдался, не заметил его напряжения через мелкое подрагивание губ и слишком долгий взгляд, он продолжает сохранять внешнее спокойствие, пряча его под наигранным равнодушием — он знал, как это заденет Чимина, ох, как же это его раззадорит. Неизвестно, чем бы это противостояние закончилось, но их прервали тренер и менеджеры, вошедшие в зал и сразу же начавшие настраивать всех на долгую работу. Юнги с облегчением спрыгнул со стула, отворачиваясь от Чимина, который уже успел подойти слишком близко и положить руку ему на поясницу. А тот, изящно выгнувшись, обогнул его, как в танце у шеста и, глядя в глаза, спросил: — Растерялся, да? Готов признать поражение? Юнги моментально взял себя в руки и с лёгкой усмешкой произнёс: — Поражение? После твоей первой попытки? Ты всё ещё думаешь, что у тебя есть шанс? Чимин от неожиданности расхохотался — от него не ускользнули усилия Юнги держать лицо и смягчившийся взгляд: — Ха-ха, посмотрим… И прежде чем отойти, договорил с показной приторностью: — … как ты заговоришь ночью. Юнги снова невольно усмехнулся, чуть не закатив глаза, и мгновенно парировал: — Ночью я сделаю так, что нам будет не до разговоров, особенно тебе. Чимин мысленно поставил плюсик Юнги, отметив, как тот сумел быстро собраться и тихо произнёс: — Да, да-а, сделай это, прошу. И не отводя глаз, сначала шагнул назад, а потом повернулся спиной, качнув бёдрами и проведя ладонями по своим ягодицам. Проверять реакцию Юнги он не стал — они разошлись в разные стороны, понимая, что выиграли оба. Флирт и взгляды остались позади — теперь им предстояло работать. Чимин, всё ещё с лёгкой улыбкой, встал в линию с остальными мемберами, а Юнги подошёл к своему привычному месту между Тэхёном и Джином. В зале воцарилась тишина и все прислушались к словам режиссёра, который чётко и внятно напомнил, как разворачивается первая часть их концерта. Потом строгим голосом добавил, что пока они не прогонят всю программу целиком хотя бы два-три раза, никто никуда не уйдёт. Парни это знали и без его слов, они ещё на репетициях привыкли к тому, что весь концерт обыгрывается полностью, без остановки, как в реальном времени. Потом будет сделан короткий разбор полётов и с учётом этого, начнётся второй прогон. Пока без переодеваний, грима и пауз — настоящий выход на сцену ещё пустого зала. Им предстоит впервые сделать пробу звука, сцены, света в этом зале, чтобы завтра и послезавтра ничто не могло помешать настоящему концерту, на глазах у тысяч зрителей. Чимин снова стал серьёзным, Юнги сконцентрированным, они полностью погрузились в процесс и их личные переживания и подначивания уступили место работе. Пока они были заняты, им дали время лишь на небольшую паузу. Они смогли покинуть зал, но в город их не выпустили из соображений безопасности. Вокруг концертного зала уже собрались поклонники и встречи с ними на сегодня запланированы не были. Они собрались в небольшой комнате, которая на три ближайших дня станет их зоной отдыха и увидели, как вдоль стен вытянулся ряд столов, заставленных местной едой. Чимин обошёл и осмотрел каждый стол и только потом взял тарелку. Ему очень хотелось есть и одновременно сравнить вкус еды, который отличался от привычной домашней. Он выбрал себе тонкий блинчик с яйцом, около которого стояла табличка с названием «dan bing». Взял одну паровую булочку бао и кусочек жареной курочки, уложив её на лепешку с зеленым луком. Всё содержимое тарелки так отличалось от привычных корейских блюд, что ему вдруг захотелось немедленно показать её Юнги. Тот сидел неподалёку и с удовольствием расправлялся с курицей, держа её палочками для еды так ловко, что Чимин уже издалека почувствовал сколько силы в его пальцах. Чимин бы не смог удержать палочками такой большой кусок мяса, он бы обязательно его выронил. Шумно сглотнул, представив как эти пальцы будут ласкать его сегодня ночью, и смиренно подсел рядышком. — Хочешь блинчик? — Хочу булочку. — Бери эту, я схожу за другой. — Нет, я хочу вот этот милый рисовый пирожочек, — сказал Юнги, скользнув взглядом по фигурке Чимина. — Не буди лихо, пока оно тихо. Чимин сразу же включился в игру. Он знал, что при любом раскладе в их внезапно зародившейся схватке в «жаркую жизнь», он не только не проиграет, но и сделает всё, что Юнги однажды сам запросит пощады и положит конец их противостоянию. Юнги слишком рационален и добр, чтобы победить. Не то что бы Чимин был злым и эмоциональным, но он уже давно знал как сломить Юнги, которому надоело сопротивляться в слишком долгий период их воздержания. И тот не только обычно сдавался без боя, проявляя завидную готовность, но и сам часто становился инициатором их интимных игр. Но Чимин полностью выпустил из виду те точки силы, которые помогали Юнги держаться месяцами, когда Чимин был для него под запретом. Юнги был чрезвычайно волевым человеком, и сколько бы Чимин не обволакивал его своими обаянием, он не поддался ни разу (даже тот пресловутый день рождения не сломил его, а удалил из пространства, в котором находился Чимин). Юнги очень сложно поддавался эмоциям, он предпочитал мыслить критически. Такие люди очень редко бывают застигнутыми врасплох и вмиг разрушают иллюзии. Юнги был чрезвычайно честным и чистым в своих намерениях, это даже в детских сказках всегда было самым сильным щитом от темной силы. А то, о чём говорят сказки, обычно берётся из жизненных обстоятельств, которые сломить можно лишь в выдуманных историях. Юнги верил в себя и в свои убеждения. Да, Чимин мог бы их слегка расшатать, но лишь на короткое время, пока перед ним снова не появится прочный щит верного себе Юнги. Оставалась только любовь, а она как говорится, слепа. Но и тут Юнги был сильнее. Кто не читал сказки про волшебный поцелуй, способный разушить любое заклятие? И магия Чимина, за которой стоит его сильнейшая способность к обольщению, становится бесполезной, если дело касается Юнги. Да, он слаб перед своим малышом, но только тогда, когда сам себе это позволит. И в этом была ахиллесова пята Чимина — он мог применять любые средства своей неотразимости, но её воздействие скользило по Юнги так, будто ей не за что было зацепиться. И чем быстрее Юнги разбивал эти попытки, не прилагая к этому особых усилий, тем сильнее это возбуждало самого Чимина. Не слабость Юнги перед ним, а его непоколебимая цельность. Разве не этим он притягивал к себе Чимина с первых дней, когда тот, наблюдая за ним на репетициях рэплайна, сам попадал под очарование сценического Юнги. Буквально сразу, весь, без остатка. Более того, Юнги был первым и единственным человеком, перед которым шарм Чимина ломался, разлетаясь брызгами, как волна от удара об скалу. Или как капля воды, столкнувшаяся с раскалённым металлом — не успев испариться, она отскакивает. Именно так это и происходило, и Чимин ещё не понимал, что дело не в том, что его магнетизм слабый, а в том, что Юнги сам решает когда ему подчиниться. Это заставляло сердце Чимина биться быстрее, неосознанно, на уровне ощущений, — Юнги был сильнее любого его волшебства. И даже если физически он показал свою слабость, то сломить силу духа никому ещё пока не удавалось. Чимин — неотразим. Юнги — несокрушим. Именно поэтому их так сильно притягивало.

***