You-know-I-know

Обновленная версия.

***

Вечером, когда Чимин закончил тренировки, поужинал и принял душ, в общий чат пришло сообщение от главного менеджера: «Парни, с окончанием съёмок. Остались только Юнги (у него на площадке были технические неполадки, но сейчас процесс идет полным ходом) и Джин, у которого съёмка в субботу. Так что завтра с утра приступаем к обычному тренировочному дню. Сами. Я занят подготовкой к отъезду, а тренер попросил один день по семейным обстоятельствам.» Чимин подошел к тумбочке Юнги и взял книгу. Читать роман не хотелось. Не потому что он не любил читать, а потому, что это было обязательным и перекликалось с тем, что они снимали в своих клипах. Так ты не удовольствие от чтения и мыслей о прочитанном получаешь, а погружаешься полностью в чужие трактовки. И от этого внутри поднималось тихое упрямство. Но с другой стороны, ему не хотелось отставать от других и выглядеть неосведомлённым, когда об этом заходит разговор. Поэтому, прежде чем открыть первую страницу, он решил немного поиграть — так, как в школе иногда делали его одноклассницы, называя это гаданием. Они задавали вопрос и искали в книге ответ, причём раскрывали книгу не глядя — на любой странице, доверяя выбор не себе, а случаю. Затем кто-то загадывал строчку, проводя пальцем по тексту, кто-то просто выхватывал взглядом первое, за что зацепится глаз. Перед этим они делали короткую паузу и только потом начинали читать. И сейчас он делает почти то же самое — не потому что верит в игру, скорее потому, что это позволит не сразу начать чтение, а оказаться в тексте случайно. И потом уже решить, открывать первую главу или нет. Он взял книгу двумя руками и упёрся большими пальцами в срез страниц, медленно проводя ногтями между листочками. Книга раскрылась, но Чимин задержался на секунду, глядя поверх неё, как будто от этого зависело то, что именно ему попадётся. Представив как это выглядит со стороны, засмеялся. Первое, что попалось на глаза, были строчки о том, как герой вспоминает одного ученика: «в их душном переполненном классе от него всегда веяло лёгким запахом мыла, чистотой и свежестью». Чимин посмотрел в окно. Ему нужно было на секунду отвести взгляд, чтобы что-то вспомнить. Потом он снова вернулся к строчкам. В них уже был не просто текст — от них шло слабое, но точное узнавание того, что когда-то было с ним. С ними. В памяти внезапно всплыло, как каждый раз, когда он наносил на запястье духи, Юнги проводил по этому месту своими пальцами. И делать это он стал после их первой ночи, объяснив: «Так ты будешь со мной весь день.» И отказался от капли духов: «Я хочу, чтобы они смешались с твоим запахом.» Чимин вдруг понял, что за этим жестом стоит нечто большее — тот далёкий октябрьский вечер, после которого в их отношениях произошел важный сдвиг. Юнги, который воспринимает мир через запахи, может поднести к носу самый неожиданный предмет — трофей на церемонии награждения, новую гитару, игровую консоль, да что угодно. То, что другие просто рассматривают или трогают, он пытается «узнать» через обоняние. И день семнадцатилетия Чимина он запомнил именно так. Позже он не пытался узнать каким ароматом Чимин тогда воспользовался, не искал именно эти духи, а нашел то, что закрепилось в его памяти, став границей между детским и взрослым Чимином. День запомнился не как последовательность событий (их как раз хотелось стереть из памяти), а через ощущение — тихое, почти неуловимое, не требующее взгляда, прикосновения или присутствия другого человека. Чимин захлопнул книжку и посмотрел на неё несколько секунд, как бы давая мыслям улечься. Потом вышел из комнаты. Не потому что нужно было уйти, а потому что оставаться в четырёх стенах вдруг стало невозможным — не хватало воздуха и простора. Он увидел на вешалке ветровку Юнги, накинул её на себя, притянул к носу воротник и улыбнулся. На него снова накатывает волна понимания: как же тонко это было сделано. Не обычный жест внимания в день церемонии взросления, как дань традиции: цветы, духи, поцелуй, а гораздо больше — то, что не бросается в глаза, что остаётся дорогим и понятным только ему. И теперь — Чимину. Он открыл входную дверь, вышел на лестничный пролёт и почти сразу побежал — неосознанно, как будто тело само выбрало темп. Шаги становятся легче, невесомее, он спускается быстрее обычного, касаясь рукой перил не для опоры, а для ритма: и-раз, и-два, и-три — как в танце. На поворотах не останавливается, а плавно разворачивается корпусом, как будто держит в руке полный стакан воды, которую нельзя расплескать. Воздух становится свежее с каждым пролётом, и он тянется к нему — ему важно выйти наружу как можно скорее. На крыльце он делает последний шаг, будто ставит точку, и на мгновение замирает. Затем вдыхает полной грудью, откидывает рукой волосы со лба — машинально, как продолжение движения, которое ещё не закончилось внутри. Оглядывается по сторонам. Тихо. Так, как бывает ночью в большом городе. Машины проходят реже, их шум не сливается в сплошной поток и поэтому можно слышать чьи-то голоса, смех, негромкие шаги. Именно это создает ощущение ночной тишины. Фонари выхватывают из темноты отдельные участки улицы — асфальт, полосы дорожных разметок, редкие силуэты — остальное уходит в тень. Закинув голову и посмотрев на небо, подсвеченное снизу, можно увидеть самые яркие звёзды и Луну. Чимин оказался среди всего этого чуть в стороне, никем незамеченный и оторванный от остального мира. Стены и каменная лестница ещё хранили тепло, накопленное за день, и он сел, не раздумывая, намереваясь здесь задержаться. Движение сейчас стало лишним — оно только усилило бы чувства и захлестнуло эмоциями. А ему нужно было другое: не прожить это телом, а удержать внутри. Неподвижность давала возможность подумать. Он долго сидел на крыльце, не меняя положения, и его мысли постепенно перестали толкаться и начали выстраиваться в линию. Раньше он воспринимал их отношения как отдельные этапы: встреча, влюблённость, желание быть месте. А сегодня строчки из книги вдруг помогли понять, что это не набор событий, а очень точный, растянутый во времени и пространстве, способ быть ближе. Юнги не привлекал к этому внимания, но это проявлялось во всём: в том, как он смотрит, как выбирает слова, слушает, замечает состояние и настроение, поддерживает связь. Даже самые простые, привычные жесты у него были устроены иначе, с дополнительным слоем смысла, который не объясняется, но чувствуется. И именно это создаёт то ощущение близости, которое невозможно разложить на отдельные поступки. Чимин вдруг ясно ощутил, что раньше он немного промахивался в восприятии, не потому что не видел, а потому что особо не задумывался об этом — Юнги не просто чувствует, он умеет быть рядом. Он задерживается на этой мысли — быть рядом не через объяснения и громкие признания, а через простые жесты. Смысл не в том, чтобы дать чувствам название, а в том, что поступки Юнги звучат как ответ — не сформулированный, но предельно понятный. «Ты знаешь.» «Я знаю.» Чимин задумался: а как Юнги чувствует его присутствие рядом? Игра? Флирт? Да. Чимин никогда не делал вид, что между ними ничего нет. Окружающие могли этого не замечать или неправильно истолковывать — взгляды списать на случайность, близость — на характер. Но Юнги — он знал, что это для него. Забота, привязанность, внимание? Тоже — да: громко, с первых дней. Особенные, направленные исключительно на одного человека. Чимин был предупредителен со всеми, но в случае с Юнги это выходило на другой уровень: забота становилась ухаживанием, возникала даже там, где в этом не было необходимости, и не заканчивалась вместе с ситуацией. Поправить прядку волос, которая падает на глаза. Размять затекшую шею. Пододвинуть бутылку воды. Потому что хочется, потому что заметил, потому что… зачем сдерживаться, если тянет. В разговоре он отвечал быстро, живо, без внутреннего фильтра — как будто научился понимать без слов. Со стороны это могло выглядеть по-разному: дерзость, лёгкость, привычное поддразнивание. Но он не думал о необходимости что-то сглаживать, просто смело говорил то, что думал. Нежность? Желание? Чувственность? — Да, да, и да. Их так много, что невозможно удерживать внутри. Задерживает взгляд, потому что не может насмотреться. Улыбается не потому что тот сказал что-то смешное, а потому что просто услышал его голос. Он прикасается, потому что хочет, чтобы Юнги знал, что он рядом, что он думает о нем, что он для него важен. Оказывается рядом, не выбирая места, а следуя естественному движению своего тела — ближе, чем принято, не замечая запретных рамок. Объятия — чтобы отдать свое тепло и сделать его чуточку счастливее. И это было самым интересным! Юнги, не допускающий вторжения в своё личное пространство, не только позволял Чимину заходить в него и оставаться там сколько угодно, но с лёгкостью относился к его близости и повышенной тактильности. Чимин поначалу принимал это как должное, пока мемберы не сказали, что позволено это только ему. Тогда он очень удивился, но задумался об этом только сейчас. «Интересно… » Он встал, прошелся по крыльцу, оперся на перила и посмотрел вниз. Это не выглядело как «разрешение» в привычном смысле слова. Юнги не открыл ему дверь. Он просто перед ним её никогда не закрывал. «Интересно, почему только мне? Потому что любит? Или есть что-то ещё? Доверяет?» Ответов не было — Чимин не мог оказаться в голове Юнги. Возможно, тот тоже не смог бы это объяснить. Начиналось всё с мелочей. Привычка Чимина влетать в студию и обнимать спину работающего Юнги не отвергалась. Он или продолжал работать, или поворачивался навстречу, чтобы ответить на все вопросы. Когда они шли или сидели рядом, их плечи всегда касались. Чимин мог положить руку или ногу на бедро Юнги и держать её там столько, сколько захочется. При разговоре — наклониться ниже, приблизиться, чтобы голос звучал тише, а потом задержаться, слушая ответ. И Юнги делал движение навстречу. Когда они передавали что-то друг другу, пальцы касались не только предмета, но и кожи и оставались там чуть дольше, чем нужно для этого простого жеста. Так Чимин зашёл в его пространство и больше его не покидал, продолжая находиться внутри. Оно сразу и естественно стало их общим. Независимо от того, были они физически рядом или нет. Чимин не чувствовал границ, не потому что Юнги их стёр — он перед ним их никогда не выстраивал. Тогда как перед другими они появлялись автоматически. Юнги не задумывался — оттолкнуть или отстраниться. Наоборот, без присутствия Чимина ему становилось пусто. Как в тот день, когда Чимин собирался переехать к ним в общежитие, а он подумал, что тот решил вернуться в Пусан. То, что они находились рядом двадцать четыре часа в сутки, не утомляло, а наоборот — не ощущалось как нагрузка вообще. Они всё делали вместе: репетиции, выступления, сон, еда. Если Юнги работал в студии, Чимин шёл в зал, зная: первое, что произойдет после — это их встреча. Чимин не мог знать, что происходило внутри Юнги, но сейчас, сидя на этом тёплом крыльце, он вдруг поймал себя на том, что давно это чувствовал, но не заострял на этом внимания. «Мы такие разные. Он как спокойная, но сильная волна, набегающая на берег, а я ветерок, который постоянно норовит превратить эту мощь в легкие белые барашки. И он… сначала будто поддаётся, а потом тихо возвращает всё в своё ровное течение, успокаивая меня. Он — глубина, живая, с медленным, непрерывным движением, а меня туда постоянно тянет… потому что там уютно и безопасно. Моё место там, с ним.» *** Он услышал звук мотора приближающейся машины. Из-за угла сначала появился свет фар, осветивший крыльцо и на мгновение ослепивший Чимина. Когда машина остановилась в метре от него, он окончательно вырвался из своих мыслей. Юнги вышел из машины, глядя себе под ноги, захлопнул дверцу и только потом поднял глаза. В его взгляде сначала появилось удивление, он не ожидал увидеть его здесь одного и так поздно. Мгновение оба просто смотрели друг на друга, ещё не до конца принимая реальность присутствия другого. — Ты здесь один…? — первым нарушает тишину Юнги, чуть замедлившись, будто проверяя, правильно ли он видит. Чимин отвечает не сразу, глядя на Юнги так, будто встретил его впервые. И ему еще предстоит с ним познакомиться, что было недалеко от истины — многое в поведении Юнги он теперь видел под другим углом. — Да… — произносит наконец. И потом тише: — Просто вышел. Пауза. — Так поздно, — говорит Юнги, уже не как вопрос, а как факт, от которого остаётся лёгкое удивление. Чимин слегка пожимает плечами. — Я не знал, когда ты приедешь и сидел тут. Юнги смотрит в сторону, где только что скрылась машина. — Я тоже не думал, что застану тебя здесь. Ещё пауза — и у обоих появляется короткая, почти одинаковая улыбка, немного растерянная от самой ситуации. — Ты давно тут? — спрашивает Юнги. — Достаточно, чтобы прийти в себя, — отвечает Чимин, не отдавая себе отчёта в том, что ничего этим не объясняет. Юнги чуть заметно кивает. — Похоже, мы оба оказались не вовремя в одном месте? У Чимина забилось сердце: как же он любил эту редкую способность Юнги превращать самые обычные слова во что-то особенное. Даже простое «я не помешал?» у него звучало как строчка из рэпа — с чётким ритмом, паузой и подачей, от чего фраза становилась выразительнее, чем её смысл. Он смотрит на него почти с восхищением: уголки губ медленно поднимаются, складываясь в лёгкую тёплую улыбку, он тянет паузу, ожидая, что сейчас будет продолжение и сложится целый куплет. «Гений…» И только потом спохватывается и говорит: — Не вовремя? — улыбка становится чуть шире, — лучше момента, честно говоря, не придумаешь. На секунду повисает тишина. Юнги приподнимает брови, пытаясь понять, откуда в Чимине эта странная медлительность: это не похоже ни на привычную реакцию, ни на шутку, ни на ответ по делу. — И чем же хорош этот момент? Чимин продолжает смотреть на Юнги и снова с опозданием отвечает: — Тем, что ты приехал. — И чуть тише добавляет: — И я здесь. — А в комнате тебе вдруг стало тесно? Чимин от удивления округляет глаза — Юнги попал в самую суть. — Точнее не скажешь. — Что-то случилось? — Мне нужно пространство. Чимин сделал движение головой, очерчивая круг, в котором могли уместиться как улица, так и космос. — Ты ещё хочешь побыть здесь? Юнги чуть отводит взгляд, будто готов закончить разговор и зайти в дом. Чимин качает головой: — Нет. Они почти одновременно двигаются с места и шаги выравниваются сами собой. Юнги тянется к ручке, открывает дверь, пропускает Чимина вперед. Усталость тут же напоминает о себе. Юнги поднимается по лестнице медленнее обычного — тело отработало своё — почти двадцать часов подряд, и теперь в каждом движении тяжесть. — Ты поужинал? — Чимин протянул руку. Юнги мягко сжал тёплую ладошку. — Да. Нас кормили как на убой. А ты? — Как обычно, — он погладил себя по животу, — немножко, чтобы ничего не мешало. Они зашли в комнату, Юнги убрал сумку в шкаф и устало провёл ладонью по затылку, чуть запрокинув голову и закрыв глаза. — Сейчас бы просто лечь… и чтобы никто не посмел будить нас часов десять. Чимин тихо хмыкает, опускаясь на край кровати. — Десять? Я бы и за восемь всё отдал. Ты завтра снова на съёмках? — Нет, всё закончили, поэтому так долго. Не подскажешь, где у нас душ? Я забыл. — Прямо и налево. — Чимин улыбнулся тому, как Юнги дал понять, что полностью выжат. А тот кивает, но не двигается, собираясь с мыслями, и только потом делает шаг, как будто сначала нужно было сориентироваться и вспомнить, что он собирался делать. — Я быстро, ты ложись. Чимин выключает верхний свет, зажигает лампу у себя на тумбочке, быстро всё с себя снимает и ложится под одеяло. Сначала вытягивает ноги, потом подтягивает их к себе — от усталости телу сложно выбрать удобную позу. Вода за дверью льется ровным потоком, этот звук постепенно сливается с тишиной комнаты и окончательно успокаивает Чимина. Он на секунду берёт телефон и видит сообщение: Малыш, мы всё. Я в машине и еду к тебе. Чимин с сожалением морщится, представив как Юнги ждал ответа, а он в это время сидел на крыльце и смотрел на звезды. Он снова прислушался к шуму воды. Это был не просто звук — скорее мягкое напоминание о присутствии Юнги. Через несколько минут дверь откроется, он ляжет рядом, они обнимутся и уснут. Чимин больше не возвращается к тому, о чём думал весь вечер: в этом уже не было необходимости, всё встало на свои места. О том, что происходит между ними, они оба знают. Всегда знали. Но сегодня это знание вдруг развернулось к нему иначе, стало чем-то живым, почти осязаемым. Не Хосок объяснил ему, что он значит для Юнги, а он сам впервые охватил это разумом, целиком, с той точностью, от которой немного сбивается дыхание. Чувство не стало больше или сильнее — просто он впервые увидел, из чего именно оно складывается. И самое важное — он понял, что Юнги значит для него. «Ты знаешь.» «Я знаю.» *** Утро начинается не резко, а как продолжение сна. В комнате тихо, движения у обоих короткие, экономные: вчерашняя усталость ещё никуда не делась. Они умылись, оделись и отправились на кухню. Разговор начинается уже по пути. — Ты непривычно молчалив, всё еще продолжаешь разговаривать со звездами? Тот в ответ засмеялся. — Нет, мы всё обсудили. Юнги замечает, что Чимин снова не рассказывает о том, что произошло вчера и почему ему вдруг так понадобилось пространство. Он здесь, всё тот же человек, но стал более сдержанным: меньше слов, меньше реакции, больше пауз. И при этом ближе физически, как будто расстояние между ними больше не имело права на существование. Сначала он воспринял это как усталость — логичное объяснение, он знает как Чимин выматывает себя на тренировках. Но постепенно оно перестаёт работать: усталость у Чимина обычно другая — шумная, с попытками скрыть её за шуткой, за движением. А сейчас этого нет. И тогда Юнги становится внимательнее, начинает слушать не слова, а промежутки между ними, видеть не жесты, а то, как они изменились. Он молча доедает свой завтрак, замечая, что с другими парнями Чимин тоже стал тише. На тренировке он больше не распространял вокруг себя страсть и энергию, а двигался без лишнего разгона, попадая сразу в нужное движение. Не стало привычного «шоу» — ощущения, что он старается «для кого-то». Не «я показываю себя», а «ты не сможешь больше оторвать от меня своего взгляда». Даже его неподвижность притягивала к себе внимание. Магнит. Раньше — непрерывный поток, как горная речка — шумная и резвая. Сейчас — чистая, выверенная динамика, не потеря энергии, а контроль, осознанность, словно тело отвечает точно на эмоцию, отсекая всё лишнее. Юнги даже не терялся в догадках — их просто не было, ни одной. Что-то изменилось, это так, но что? И заметно ли это другим? Чимин любил застигать его врасплох, удивлять, оставлять недосказанность, как будто нарочно подбрасывал загадки, которые нужно было распутывать. Но сейчас он даже не пытался искать ответной реакции. Казалось, что был занят только работой… и Юнги. Если раньше, да что раньше, буквально вчера, он быстро реагировал, шутил, перебивал, то сейчас слушает Юнги до конца, отвечает коротко и по делу, смотрит чуть дольше, чем необходимо, как будто за взглядом прячется невысказанная, но важная мысль. Юнги постепенно настраивается на эту же волну, стараясь понять: «Что ты пытаешься мне сказать?» Это цепляло. Он уже видел это раньше — в коротких моментах, как недавно в самолёте, когда Чимин окружил его какой-то невероятной заботой. Тогда это можно было принять за случайность, за всплеск, который пройдёт и вернётся позже. Теперь — иначе — не проскальзывает, не исчезает, а держится, становится частью того, как вообще Чимин находится рядом, … сильно рядом, если сравнивать с прежними привычками. Это не сокращение дистанции, а другая её норма, в которой Юнги вдруг чувствует себя… защищенным. Хотелось, чтобы это не прекращалось. К обеду это проявляется ещё чётче. Парни садятся, как обычно — кто куда, без особого порядка. Шум, разговоры, кто-то тянется за едой, кто-то уже ест. Чимин оказывается рядом с Юнги почти автоматически. Он пододвигает к нему тарелку, потом — бутылку воды. Когда тот тянется за чем-то, это уже оказывается у него в руках. Чимин сконцентрирован и сдержан. Кто-то из парней, почти шутя, бросает в их сторону: — Вы сегодня какие-то… другие. Хосок тут же подхватывает: — Особенно Чимин. Тихий какой-то, ты устал? Или… ты всегда таким был? Тэхён, задумчиво: — Да нет, тут другое. Как затишье перед бурей. — Буря в исполнении Чимина это не то, что я готов сегодня пережить. — усмехнулся Хосок. Чимин лишь улыбнулся в ответ, коротко, ничего не объясняя. — И на тренировке — обычно разносит всё: не увернёшься — пройдёт насквозь. А сейчас собран и прям держит. Не отпускает. Чимин пожимает плечами, как будто не совсем понимает, о чём речь, но не спорит. Снова ничего не говорит, только опускает взгляд и этого достаточно, чтобы Хосок замолчал. Юнги слышит разговор: Хосок точно описал то, что он видел сам. Значит, ему не показалось. И от этого появляется лёгкое замешательство. Он внимательно смотрит на Чимина, как будто разрешая себе что-то проверить. Усталости нет. Наоборот, в нём появилась лёгкость, и улыбка зажигается на лице моментально, стоит кому-то к нему обратиться. Юнги, напротив, стал серьёзнее: если это видят другие и становится таким очевидным… значит ли это, что он что-то упустил? До вмешательства Хосока он воспринимал всё иначе: спокойно, даже с тихим удовольствием, потому что между ними стало чуть больше близости. Теперь же, когда не знаешь, что происходит, уже не до удовольствий. Внимание на пределе, концентрация на всём: что говорит, как двигается, как улыбается, как включается в разговор, вернее, легко из него выходит, практически не отвечая. Пару раз с его языка почти срывается вопрос, но он каждый раз останавливает себя — не потому что передумывает, а потому что сам вопрос ещё не оформился до конца. Он опасался разрушить то, что пока остается непонятным, но… хорошим. Из кухни они вышли вместе, вернее, Чимин обнял его и не отпускал до самого зала. И опять Юнги невольно сравнивает — так было и раньше, но только для них двоих. На людях были короткие объятия, без подтекста, скорее как знак «я здесь». Сейчас оно длится и видно, что у Чимина нет причины его прерывать. И привычное объятие перестает быть просто объятием. Юнги подстраивается и обнимает его за талию. Для окружающих это вообще из ряда вон выходящее обстоятельство. Буря на подходе. Слышите далёкие раскаты грома? В зале, когда они начали легкий разогрев, чтобы не начинать сразу активную работу, Юнги буквально сдерживает себя, чтобы не подойти к Тэхёну, который так точно описал ситуацию. «Может быть у него есть ответы?» Юнги, как и Хосок, тоже не был готов — Чимин непредсказуем… Никогда не знаешь, где рванет. Он задумывается: это только сегодня? только здесь? или уже навсегда? И чем больше он наблюдает, тем меньше у него остаётся уверенности, что это вообще нужно как-то объяснять. Вместе с этим растёт странное, почти осторожное желание не вмешиваться. Потому что если это действительно изменение, а не случайность, любое прямое слово может его разрушить. Если Чимин захочет — скажет сам. Если не хочет — спрашивать нет смысла. Юнги смотрит на человека, которого отлично знает… но не узнаёт. Оставалось лишь одно — не спешить с выводами. Во время первой паузы они снова остаются вдвоем в дальнем углу зала. Юнги молча пьёт воду, не отрывая взгляда от пола, пряча то напряжённое внимание, которое тянется с самого обеда. Чимин рядом, открыв бутылку и глотнув немного воды, говорит: — Ты весь день так смотришь. Голос спокойный, мягкий. Юнги, повернувшись к нему: — Что? — Я заметил, как ты смотришь. Он снова подносит бутылку ко рту, а Юнги в замешательстве молчит — он понятия не имеет, что сказать, потому что вопросы есть, но сейчас точно не к нему. — Я… — начинает он, а в голове рой мыслей: «заметил», «весь день», «смотришь». Потом продолжает: — Да, смотрю, потому что ты пытаешься мне что-то сказать, но не говоришь. — Могу сказать — я просто хочу быть рядом. Юнги медлит, слова Чимина прозвучали слишком просто для того, что он пытается понять весь день. — Хочешь быть рядом. — он не спрашивает, а машинально повторяет. Чимин в ответ кивает так, будто это и есть всё объяснение, которое он собирался дать. Юнги делает глоток, слишком длинный, что выдает его волнение. — Ты сейчас… о чём вообще? — спрашивает он наконец. Чимин улыбается, а его ответ звучит вообще вне контекста: — Ни о чем таком, особенном. Просто ты стал внимательнее. И замолкает, будто тема на этом исчерпана. — Я?! — Юнги точно знает: внимательнее стал не он. — В смысле?.. — выдыхает, и голос уже не такой ровный, как секунду назад, а на лице всё больше удивления. — По-моему, я тебя совсем запутал. Ты стараешься понять. — Ты не запутал, ты сбил с толку — я вообще потерялся. По-моему, это ты окружил меня вниманием, к которому даже я не привык. — Не теряйся. Всё просто — я хочу быть рядом с тобой. Юнги смотрит на него недоверчиво. — Хм… А до сегодняшнего дня тогда где ты был? Чимин на секунду зависает, подбирая слова. — Ну… — тянет он, улыбаясь, — рядом, но немножко не так. Юнги усмехается, стараясь понять, что стоит за этим «немножко». — Я серьёзно, — спокойно добавляет Чимин, хотя сам уже начинает понимать, как звучат его объяснения. — Я тоже, — кивает Юнги, — ты мне очень помог, но не понять, а запутаться ещё больше. Тот засмеялся, упав ему на плечо и сердце Юнги начинает биться сильнее: он видит прежнего Чимина. Такое ощущение, что вчера его что-то потрясло, а сейчас, начав об этом говорить, он начинает приходить в себя. — Ты сейчас выглядишь так, будто я тебе весь порядок в голове сломал. — Чимин, ровно минуту назад я сам тебе об этом сообщил. — Ну Юнги! — Да что?! Скажи уже хоть что-нибудь вразумительное. Чимин смотрит на него пару секунд, будто взвешивает, стоит ли это произносить вслух и, приблизившись к уху Юнги, решается: — Я, кажется, снова в тебя влюбился. Между ними становится слишком тихо, чтобы это можно было принять за шутку. Юнги замирает: ему послышалось или он понял правильно? Сначала — пустота в голове. Полная, глухая. Как будто все мысли разбежались в разные стороны и оставили его одного в этом «снова в тебя влюбился». Потом — резкое смятение. Он не понимает, как это вообще помещается в их мимолетный разговор, в воду в руках, в шум репетиционного зала, в этот дурацкий спокойный тон Чимина. «Что могло произойти вчера в моё отсутствие?» И почти сразу — облегчение. Странное, тёплое, как выдох, который он задерживал весь день. Потому что это не что-то новое, а то, что он сам время от времени испытывает: живёшь с человеком, живёшь, а в какой-то момент снова накрывает. — Ты… — начинает он и сбивается, потому что голос его предаёт — он зря волновался, всё в порядке, но почему-то в горле ком. Он смотрит на Чимина так, будто тот одновременно и спас его, и довёл до абсурда. — Ты решил сказать мне об этом сейчас, вот так, между глотками воды? Чимин чуть приподнимает брови, будто всерьёз обдумывает ответ. — А когда ещё? — отвечает он с лёгкой дерзостью в голосе. — На сцене с микрофоном? Хорошая, кстати, идея. Пауза. Оба улыбаются, представив, сколько шороху они бы навели, если бы сделали это. — Ну или хочешь, я включу это в наш график: в половине пятого, после паузы для воды, без предупреждения признаюсь тебе в любви. Чимин начинает кокетничать, а Юнги смотрит на него и не понимает, как ему реагировать. В голове вдруг, без всякой связи с происходящим, проносится: «Как же ты чертовски красив.». От этой мысли мгновенно становится легче — они снова в привычной обстановке: Чимин флиртует, он — любуется. Весь день в нём держалось напряжение — сбивчивое, тянущее, не дающее ни за что ухватиться. Мысли ходили кругами, реакции запаздывали или, наоборот, вырывались вперед, раньше, чем он успевал их поймать. И вдруг — отпустило. — Чимин, это всё сейчас было серьёзно? — Абсолютно, — кивает Чимин. И тут же, чуть мягче, но всё так же с улыбкой, продолжает: — Хотя нет, вру. Я просто понял, что если буду ждать идеального момента, ты, как обычно, успеешь всё себе объяснить. А я просто снова в тебя влюбился. И хочу, чтобы все об этом знали. — Прям, все? Чимин кивнул. Юнги краем уха улавливает, что в зале стало слишком тихо, так тихо, что их наверняка могли слышать. Тренировка явно отошла на второй план и все взгляды были устремлены на них. Не навязчивые, как бы случайные, но слишком внимательные. Он понимает: их ждут. Им дают время. Он как бы увидел себя и Чимина со стороны: они стояли ближе, чем позволяла обстановка, почти вплотную, как будто расстояние могло помешать ухватить смысл слов. Юнги не двигался, сжимая пальцы вокруг бутылки, отчего она немного потрескивала — это выдавало его волнение. Чимин выглядел спокойнее и непринуждённо похлопывал бутылкой по своему бедру. При этом сосредоточенно смотрел на Юнги, словно ожидая ответа. Со стороны это выглядело странно: вокруг смех, разговоры — а между ними явное напряжение — безопасное, но ощутимое. Парни заметили это сразу и, хотя слышали лишь бессвязные обрывки фраз, понимали, что разговор важный, явно назревавший с утра, и сейчас лучше оставить их в покое. Юнги смутился, но почувствовал благодарность за то, что никто не вмешался и не сломал этот момент. Он мечется между двумя реакциями — привычным желанием спрятать это в «между ними» и странным осознанием, что уже поздно. Он ловит взгляд Чимина. Тот всем своим видом показывает, что всё происходит так, как и должно быть. А потом, делая лёгкий кивок в сторону парней, тихо, но уверенно, говорит Юнги: — Все, кто сейчас здесь. И официально. Если у них и были сомнения на наш счёт, чтобы теперь их не осталось. Одно дело знать, другое — видеть своими глазами. Чимин наклонился ближе к Юнги и провёл ладонью по его щеке, заметив, как тот опешил и выглядел так, словно сейчас рухнет на пол — показывать чувства на людях не было его сильным качеством. Жест получился очень интимным, даже слишком, но они оба уже об этом не думали. В глазах Чимина горела решимость: он хотел публичности и делает это прямо сейчас — выходит из шкафа. Пока только перед самыми близкими, но на это тоже нужны силы и смелость. И готовность второго. И вдруг Юнги это понимает: официальное признание «при всех» — поступок, на который не спрашивают разрешения, потому что это сильнее тебя и удерживать уже невозможно. Вот что «вынашивал» Чимин со вчерашнего вечера… Вот почему он был таким непривычно тихим. А сейчас перед ним стоит его Чимин. Бунтарь. Такой как есть, каким был всегда. Но явно перешагнувший новый для него этап в их отношениях. Пока непонятно какой, но это дело времени. Юнги проводит ладонью по лицу, пытаясь собрать себя воедино и делает шаг ближе — не резко, не демонстративно, а так, будто тело само решило сделать это раньше, чем он подумал. Они еще не касаются друг друга, но расстояние стало таким маленьким, что этого оказалось достаточным, чтобы дотянуться до губ. И он целует Чимина. Сильно, крепко, как делал это всегда, но только наедине. Чимин не успевает среагировать сразу. На долю секунды в нём — чистое смятение: не сомнение, а именно неожиданность, которая сбивает его привычную дерзость. И только потом, обхватив свободной рукой спину Юнги и прижав его к себе, он отвечает — не мягко и осторожно, а вложив в поцелуй всё, что чувствовал ещё с ночи. Парни реагируют не сразу. В зале воцарилась тишина — та, которая возникает, если люди ошарашены и не знают, можно ли им на это смотреть или стоит отвернуться. Потом слышится короткий нервный смешок. Хосок. Кто-то хлопает в ладоши — почти случайно, как будто проверяя, можно ли. Чонгук. И уже дальше это становится общим шумом, который звучит как одобрение. Только после этого они размыкают губы и отстраняются, не отрывая взгляда друг от друга и пытаясь понять, что только что произошло. Юнги первым приходит в себя: — Вот теперь — официально. — говорит он. — Пошли? Они повернулись и направились к парням. Юнги чуть отстаёт, но не потому что избегает встречи с ними, а потому что смятение внутри ещё не улеглось. Скажи ему кто-нибудь еще минуту назад, что он сделает это, он бы подумал, что перед ним сумасшедший. Чимин, чуть сдерживая шаг, старается идти рядом, с присущей ему дерзостью в осанке. Парни смотрят на них, каждый по-своему: кто-то с улыбкой, кто-то с любопытством, кто-то делает вид, что уже возвращается к тренировке. Чимин, приблизившись, бросает: — Водная пауза слегка затянулась. Спасибо, что подождали. Продолжим? И всем становится ясно: они не делают вид, что ничего не было, но и говорить о случившемся пока не желают. Да и о чем говорить, если и так всё ясно: мы вам доверились — этого достаточно.

***