You-know-I-know

***

Дверь в комнату закрывается за ними чуть громче, чем нужно — не по неосторожности, а как будто с этим звуком они окончательно оставляют всё внешнее по ту сторону, возвращаясь туда, где можно не сдерживаться и не быть осмотрительным. И это чувствуется сразу — не как смена места, а как смена состояния. Плечи чуть опускаются сами собой, дыхание становится ровнее, движения перестают быть собранными. Здесь не нужно следить за тем, как ты стоишь, как смотришь, как звучит твой голос — всё это можно отпустить, не контролируя каждую мелочь. Они оказываются в своей комнате, и привычные действия начинают идти своим чередом: снять обувь, повесить куртку, вытащить из карманов телефоны и положить их на столик. Делают они это почти автоматически, без суеты, но в этих простых движениях появляется аккуратность — будто любое лишнее действие сейчас может оказаться слишком громким и снова привлечь к ним внимание. Комната выглядит как обычно: знакомые предметы, всё на своих местах. Но именно это почему-то слегка сбивает — как будто привычное стало чуть более настоящим. Наверное, потому что раньше они на это не обращали внимания, просто проходили мимо, не задерживаясь взглядом, а сейчас вдруг замечают каждую мелочь: как падает свет на стол, как стоит кресло, как тишина заполняет комнату и успокаивает — её не хочется нарушать. Она не давит и не требует заполнения, но и не растворяется сразу, как раньше, а становится ощутимее — не из-за неловкости, а из-за того, что внутри тоже что-то изменилось, и пока не нашло своего применения. Это новое ощущение от ещё не до конца освоенного — «а как теперь?». Первая настоящая тишина после того, что произошло на тренировке. Юнги проходит в комнату, следуя за Чимином, не спеша, как будто проверяя, как это — снова быть «дома». Он открывает ноутбук, но почти сразу же его закрывает, не включив. Чимин тоже — останавливается посреди комнаты, не совсем понимая с чего начать. Пойти сразу в душ? Будет выглядеть как бегство, попытка исчезнуть и отложить всё, что ещё не оформилось в слова. Сначала поговорить? Да, это кажется правильным. Не потому что нужно что-то объяснять или раскладывать по полочкам — хотя это тоже, а потому что молчание уже перестаёт быть нейтральным. Оно есть, оно между ними, и просто пройти мимо Юнги не получится. В зале им было не до разговоров, они провели остаток тренировки как обычно, но с едва заметным отличием — тем, что произошло и теперь существует между ними и мемберами. Чимин хочет узнать и понять, что чувствует Юнги, как он через «это» прошёл и совпадают ли их переживания. Он поворачивается к нему и спрашивает: — Ты хочешь есть? Оба понимают, что вопрос не про еду, а как способ начать разговор, дать ему первый, безопасный шаг. — Как волк. Сейчас бы вчерашнего сундубу ччигэ, чтобы обжёг жаром и специями. — Хочешь, съездим? — Сначала обниматься. Чимин облегчённо выдохнул и буквально упал в объятия Юнги. — Я же вижу, что ты хочешь спросить… — Юнги провёл пальцами по мягкой шее и быстро поцеловал в губы — ласка успокоения, показать, что всё в порядке. — И? Как ты? — Чимин чуть отстранился, чтобы видеть глаза Юнги. — Немного странно. Я не был готов. — Я поспешил? Нужно было сначала обсудить с тобой? — В идеале — да. Но в жизни — нет. — Почему, объяснишь? — Потому что для этого нет и не будет подходящего времени. Если к этому готовиться, то страх неизвестности может помешать и момент будет откладываться до бесконечности. Если не готовиться, то это избавляет нас от сомнений и мучений. А вопрос «стоит ли это делать вообще», я так понимаю, перед нами уже не стоял. — Нет, Юнги. У тебя была возможность отказаться. — Не знаю, в тот момент я уже не думал «надо — не надо», я искал «как им показать». — Я, если честно, вообще даже не предполагал, что это случится сегодня. Но, чем дальше наш разговор шел, тем меньше у меня было сил сдерживаться. Как будто меня уже столкнули с горы и я катился, не в силах остановиться. Я даже не соображал как это «хочу, чтобы все знали» могло бы выглядеть в реальности. Вообще без понятия. — Я сделал то, что чувствовал. И думаю, публичное признание было сделано очень доходчиво. — Я не сразу понял, что происходит. — Ну… значит в шоке был не только я. Потом ты и следом они. Кажется, мы все, по очереди, получили молоточком по темечку. Оба сначала улыбнулись, а потом Чимин засмеялся: — Мы уже даже улыбаться можем. Шок проходит? — Да, отпускает потихоньку. В реальности оказалось проще, чем в голове. Но знаешь, что важно? Чимин кивнул — оба хотят высказаться и услышать другого. — Это только первый шаг. Самый лёгкий и безопасный. Мы доверились тем, кто и так уже знал о том, что мы вместе. Мы ничем не рисковали: нас не выгнали из дома, не лишили работы. От нас не отказались семьи. Да, парни были шокированы, потому что увидели то, что раньше мы с тобой прятали. Наша интимность всегда была для них дозированной — мы вместе, но всё ещё не «на публику». Понимаешь? В рамках допустимого, иногда чуть больше дозволенного. А сегодня мы впустили их в нашу внутреннюю интимность — то, что раньше оставалось между нами. Знаешь, как в Европе — поцелуй во время свадьбы — показать и закрепить близость не только между нами, но и перед другими. — Как поставить печать? — Вроде того. — У меня мурашки… — А я даже рад, что так получилось. — Правда? — Да, малыш. До сегодняшнего дня мы были в тайных отношениях. Со стороны может показаться, что ничего особенного не произошло, а на самом деле… Он помолчал. — А для нас это… что-то огромное, с чем мы ещё не умеем жить. Мы пара, и теперь открыто. Даже, если сегодня был бы один человек, кому мы это сообщили. А их пятеро. — Им тоже, наверное, нужно это переварить и обсудить. — Конечно. Для них, кроме того, что они увидели, остаётся неизвестным, куда мы с тобой можем пойти дальше. Остановимся на них или расширим круг знающих. — Как ты думаешь, что-нибудь изменится у них к нам? Когда это теперь не только наше… — Судя по тому, как они нас приняли ещё два года назад, я думаю, что все будет по-прежнему. Сегодня мы открылись с другой стороны, но это часть всего того, что уже было. Не думаю, что они изменятся. — Да, но если бы это были «он-она», это то, что в обществе дозволено и приветствуется. Семьи даже давят, если кто-то тянет и запаздывает с решением создать семью и родить детей. А мы им показали то, что запрещено. И увидеть это собственными глазами… — Да, ты прав. Поэтому мы все немножко в шоке. И время на «переварить», осознать им, конечно, нужно. К тому же, понять, почему мы это сделали сегодня — что случилось? — У меня есть ответы на эти вопросы. Ты же тоже хочешь знать, почему сегодня? Юнги улыбнулся: — Хотелось бы. Но я думаю, что у нас будет ещё время, чтобы обсудить это. Скажи сначала, как ты это пережил? — Это связано с ответом на вопрос почему «сегодня». Одно не отделить от другого. Пока тебя вчера не было, я много думал о нас. Ночь откровения с самим собой. И мне вдруг стало безумно обидно, что то, что происходит между нами, должно вечно находиться в кубышке — как будто нам нельзя вынести всё наружу, назвать своими именами и спокойно жить, не оглядываясь и не прячась в четырех стенах. Только потому что мы мальчик и мальчик? Это так несправедливо. Мне захотелось показать всем, кто ты для меня, что в наших отношениях нет грязи, что мы не делаем ничего плохого, а наоборот — это красиво. Даже если весь мир так не считает. Это нечестно по отношению именно к нам, к тому, что и как ты чувствуешь ко мне, а я к тебе. Но я не знал, как сделать это. И показывал так, как привык: через тело — близостью к тебе. Но по твоей и их реакции я понял, что этого недостаточно. — И что ты чувствуешь сейчас? — Облегчение. Не потому что мы можем теперь делать всё, что угодно. И если уж на то пошло, я себя не очень-то и сдерживал в своих проявлениях до сегодняшнего дня. Но сейчас меняется другое — нам не нужно будет постоянно зацикливаться на «а как это выглядит?», «а не перегнул ли я палку», «а что скажут они?». Понимаешь? Мы вообще можем ничего не менять, но теперь без постоянного внутреннего усилия и контроля — как бы не переступить… Хотя бы в нашем маленьком кругу. То есть наша зона безопасности расширилась и больше не ограничивается стенами этой комнаты. Дышать легче. Непонятно объяснил, да? — Понятно. — отвечает Юнги после короткой паузы. — Теперь это не «здесь и внутри», а везде, без внутреннего усилия «не показать»? — Да! Именно так. Всё осталось тем же самым, но напряжение вокруг нас исчезнет. Не потому, что в группе все резко начнут проявлять понимание и поддержку, что и так было всегда. А потому что у них пропадёт неопределённость. — Что ты имеешь ввиду? — Например, самый свежий случай, когда мы пришли на завтрак в Макао. Все сразу сели вокруг меня, не оставив тебе места рядом. Когда это не помешало нам общаться и мы стали тянуться друг к другу через стол, а потом я к тебе пересел, Хосок устроил целый спектакль с этой пироженкой. Это говорит о том, что вольно или невольно они считывали сигналы в нашем поведении, пытались вносить в него какие-то свои поправки, и от этого постоянно чувствовалось какое-то микронатяжение, фоновое внимание. Они всё время задавали себе те же вопросы: «А им можно? А это не слишком? А как нам реагировать?». Ну и так далее. — Думаешь, это изменится? — Не сразу, но они станут спокойнее, потому что получили ответ на многие свои вопросы и начнут к этому привыкать. Меньше нас «видеть». Сейчас… столько мыслей в голове, не успеваю формулировать. — Мы перестанем самоизолироваться изнутри, потому что прятать уже нечего, и это постепенно перейдет во внешнее. Ты об этом? — Да, интерес будет не поддерживаться, а спадать. И они перестанут воспринимать нас как пару, мы снова станем их частью, частью группы. Необычное станет привычным. — Проще говоря — «что от этих двух еще ждать, мы и так всё про них знаем.» Так? — Да. Коротко и в самую суть. — Пошли! — без всякого перехода вдруг предложил Юнги. — Куда? — Ужинать. По дороге и за едой договорим. — Но мы в спортивной одежде и после тренировки, нас не пустят в ресторан. — Пустят. Ещё и отдельный кабинет выделят. — Хаххаха, что еще за отдельный кабинет. Мне уже бояться? — Не бойся, я же с тобой. Юнги положил телефон в один карман, права и ключи от машины во второй и сел обуваться. Чимин потянул его за руку: — Я хочу целоваться. — Я думаю об этом уже с… — Молчи… *** Через полчаса они садятся в машину и она почти сразу трогается с места. Юнги усмехается: — Я хотел отвезти тебя в ресторанчик брата, но теперь, когда мы… приняли душ и переоделись в чистое, выбирай. Куда ты хочешь? — А у нас есть большой выбор? Поздно уже… — Есть же круглосуточные. — Ближайший, я умираю от голода. — Почему мы до сих пор не купили маленький холодильник в комнату? Сейчас бы пригодился. — Нас мог бы спасти один электрический чайник и две упаковки острой лапши. — Видишь? Мы постоянно об этом вспоминаем, но не «до», а «после». — После «чего»? — Чимин многозначитально приподнял брови. Юнги с трудом сдерживает улыбку, чтобы не поддаваться на провокацию Чимина. — Если ты про сейчас, то после того, как наш маршрут был перестроен. — Если у нас внезапно появилось «дело» поважнее, чем ресторан, почему бы его не перестроить? — А разве кто-то был против? — Нет, ты был очень отзывчив. — Да, мы идеально выстроили наши приоритеты. — Ну вот. Чимин смотрит на Юнги, убирает прядь с щеки, чтобы видеть его глаза, устремленные на дорогу. Потом легко скользит по волосам, пропуская между пальцами чуть влажные пряди, гладит шею и оставляет руку на плече. Юнги делает легкие движения головой навстречу руке, как бы отвечая на его прикосновения. — Мне кажется или день сегодня безразмерный? — В его голосе слышится усталость. — Просто мы вложили в него очень много… Юнги сворачивает на знакомую улицу и паркуется. Затем глушит двигатель и смотрит на Чимина. — Осталось совсем чуть-чуть: ужин и сон. Чимин смотрит на часы: — Это уже не вмещается в наш безразмерный день. Видишь — наступило завтра. — Тогда мы начнем новый день с хорошего: еда и отдых. Чимин хитро улыбается: — Сначала это… Они тянутся друг к другу и снова целуются. Юнги, чуть отстранившись: — Начало дня в таком порядке мне даже больше нравится. — Мне тоже. Пожалуйста, давай, наконец, поедим! Они почти одновременно выскакивают из машины и бегут наперегонки к входу ресторана. Чимин вырывается на полшага вперёд, но Юнги быстро сокращает дистанцию, скорее из принципа, чем из желания победить. — Так нечестно! — бросает Чимин на ходу, уже у самых дверей. — Ты всегда так говоришь, когда проигрываешь, — спокойно отзывается Юнги. Он первым дотягивается до двери и придерживает её закрытой. — Победа за мной, фиксируем. — Ладно. — невозмутимо кивает Чимин и проходит внутрь, когда Юнги галантно открывает перед ним дверь. И для кого-то всё это выглядит как нечто самое обычное: двое друзей приехали поесть, смеются и спорят у входа. Как и должно быть в идеальном мире — без излишнего внимания и вопросов: кто, с кем и почему… *** Чимин вышел на балкон высотки, где жил его дядя со своей семьёй и подключился к видеозвонку Юнги: — Хаххахаха, я думал, что мы до вечера не увидимся. — У меня важный разговор. — Юнги говорит с серьёзным лицом, понимая, как это подействует на Чимина. — Что случилось? Какой ещё важный разговор? Мы же расстались пять минут назад. Он посмотрел вниз: — Ты уже отъехал? — Да, но я решил поехать не домой. — Говори, а то я сейчас лопну от неизвестности. — Тебе принципиально какого цвета будет чайник? — Блять… Чимин согнулся пополам и сполз от смеха на пол: — Я думал произошла какая-то вселенская катастрофа, а ты… — Она произойдёт, если тебе не понравится. — Ой, ну не такой уж я и сложный в быту. Бери любой, на свой вкус. Юнги, который отлично знал Чимина и его привычки при выборе любого товара в магазине, чуть не поперхнулся, но постарался виду не подавать и сказал: — Мой вкус ты знаешь. — Ну и прекрасно, черный цвет чудесно впишется в наш интерьер. — Чимин ответил так, будто вопрос с чайником был решён. Но Юнги продолжил: — А по уровню сложности и всяких наворочек? Просто чайник или агрегат по последнему слову техники? — С разным уровнем температуры нагрева, мне для разного чая. А остальное — неважно. — Какой диапазон? — Юнги намеренно пропускает мимо ушей «неважно», так как абсолютно в это не верит. — Диапазон нагрева в принципе везде одинаковый, а мне нужно, чтобы были обязательно фиксированные 40, 70-80 и 95 градусов. — Со встроенным заварником или без? — Без, я люблю заваривать сразу в чашке. И это… Со съёмным фильтром от накипи. — Хорошо, а цвет? Юнги произнёс вопрос таким тоном, как будто ещё не спрашивал об этом, и Чимин, увлёкшись выбором чайника, не обратил на это внимания, забыв, что они только что остановились на черном. — Колба из термостойкого стекла с подсветкой, чтобы свет в комнате не включать. И есть такие, где цвет подсветки выбирается вручную или в такт музыки. — А корпус вокруг стекла — металл или пластик? — Лучше пластик или сочетание металла с пластиком. Один металл я не люблю. — Отлично, ну а ручка у чайника — черная, да? — Юнги изо всех сил старался не засмеяться. — Хахаххахах, Юнги… — Чимин вдруг понял, как от «бери любой» перешёл на мельчайшие детали. — Ну что? Ты же сказал «на мой вкус»… Может, потом вместе съездим? — Да когда нам? А чайник хочется уже сегодня. — Договорились. Я все запомнил. Холодильник без тебя брать не буду. — Да, за холодильником поедем вместе. — Всё, я отключаюсь. — Стой! — Что? — Люблю тебя… — Я больше… Они посмотрели друг на друга, отзеркаливая улыбки: — На раз, два, три? — Раз… — Два… — Три. И два экрана тут же погасли. Чимин зашел в комнату, где собралась почти вся их родня. Вчером они поедут в ресторан, отметить шестьдесятилетие дяди и тёти, которые были ровесниками. Дни рождения у них были в разные дни, но собрать всех два раза за год было сложно. Живут все в разных местах, у всех работа, учёба. Поэтому выбрали один, самый подходящий день. Он подошел к месту, где сидела бабушка и устроился рядом, обняв её руку и приложив к плечу щеку. — Соскучился… — Я тоже. Пойдём, посидим на балконе, а то здесь так шумно, не поговорить. Чимин вынес два стула и закрыл дверь, чтобы шум комнаты не проникал наружу. — Как у тебя дела? Расскажи. Он долго рассказывал и про гастроли, и про то, как они съездили в Европу, и про происшествие в аэропорту перед отправкой в Париж. Бабушка слушала, не перебивая, а потом, когда внук закончил, вдруг спросила: — Я вижу, вы помирились? Чимин сдвинул брови, не понимая о чём идёт речь: — Кто? — Ну кто-кто? Ты и Юнги. — А… Откуда ты знаешь, что мы ссорились? — Ну, я умею пользоваться интернетом. Видела, как вы вели себя в Париже и на Фесте. — Бабушка… — Чимин, если ты не хочешь об этом говорить, то… — Нет, я просто удивлён. Почему… ты спрашиваешь? Мы же… Я же… со всеми могу и поспорить, и помириться. Почему? — Потому что я знаю тебя с пеленок и понимаю лучше, чем даже твоя мама… — Да… Мы помирились. Но я не хочу говорить о том, почему мы поссорились. — Не говори. Я не буду настаивать. Это он тебя сюда привёз? — Да. — Чимин улыбнулся. — Ну и хорошо, что помирились. А то я прям испереживалась. — Тебе это так важно? — Конечно. Когда моему внуку плохо — плохо и мне. — Хм… Это было так заметно? — Честно? Это было душераздирающе. Я рада, что всё позади. Чимин вдруг разволновался, понимая, что бабушка не всё договаривает. Он смотрел ей в глаза и не знал, что говорить дальше. Разговор принимал довольно странный оборот. А потом он вдруг решился и бросился как в прорубь: — Ты что-то знаешь? — Я могу только догадываться… — И… — Что? — И о чем ты догадываешься? Снова возникла довольно долгая пауза и Чимин вдруг понял, что бабушка всё знает. У него потекли слезы. Она улыбнулась, притянула его к себе и прошептала: — Я всегда буду на твоей стороне, что бы ни случилось. Чимин сначала даже не понял, что именно она сказала — слова прозвучали слишком спокойно, как будто речь шла о чем-то давно известном и не требующем обсуждения. — А кто-нибудь ещё догадывается? — Не думаю. По крайней мере никто и никогда не обсуждал этого в кругу семьи. — А как давно ты… это поняла? — Давно. Когда вы стали выходить в интернет. — Ещё до дебюта? — Да. — И никогда не говорила со мной об этом? — Не думаю, что это так просто… — А почему сейчас? — Потому что прошло много времени и я поняла, что у вас это серьезно, а не просто преходящая история. — Что-то мне нехорошо… Чимин почувствовал, как в грудной клетке всё сжалось. — Дыши. Не пугай меня. — Нет, не волнуйся… Всё прошло. Просто, одно на другое, нервная система перегружена… — Что «одно на другое»? — Вчера мы сказали об этом парням. — Вчера? Они что, до этого не знали? — Знали. Но мы объявили официально. И я вообще не готов к тому, что кроме них об этом знает кто-то ещё. — Хочешь, мы пока больше не будем об этом говорить? — Да… У меня даже голова разболелась. — Пошли чаю попьем. Твоя мама уже пять раз прошла, проверяет, почему мы тут так засиделись. — Видно, что я плакал? — Мы скажем, что это от смеха. Пойдём, нам нужно отвлечься. — А дедушка знает? — Нет. Он в интернете не сидит и даже компьютер не умеет включать. А я ни с кем не говорила. Чимин обнял бабушку. Осознание догнало только сейчас: коротким, почти физическим толчком. «Она знает, что я…». Подходящего слова не находилось — он не знал, как себя назвать. Гей? Он не гей. В голове вертелись слишком сложные конструкции, принятые в обществе для обозначения его ситуации, как приличные, так и неприличные. «Она знает, что я… не гетеро.» «И знает это уже больше трёх лет! И молчала…» «И так спокойно к этому отнеслась.» Он продолжал её обнимать, забыв о времени, а она стояла неподвижно, понимая, что ему нужно собраться с мыслями. На балкон вышла его мама: — Я мне можно с тобой пообниматься, а то я уже начинаю завидовать бабушке. *** Сообщение Юнги он написал только вечером, когда все расселись по машинам и поехали в ресторан. Бабушка про нас знает

?

Она знает что мы… вместе…

Как? Откуда?

Я приеду и всё тебе расскажу. Она знала это еще с додебютных времен.

Что?

Угу…

И?

Сказала, что будет всегда на моей стороне и никому об этом не говорила…

Я в шоке.

Я тоже. Даже не могу тебе описать… *** Когда он вернулся домой, то пересказал Юнги почти весь разговор, путаясь в порядке и перепрыгивая от одной реплики к другой, будто сам ещё не понял, как к этому относиться. Юнги реагировал так же: пауза, короткое «подожди, что?», и тишина на несколько секунд. — А когда она это узнала? — Она не уточнила, но с тех пор как мы с тобой стали выходить в интернет. — Зима 2013-го? — Да. Она вобще говорила об этом, как будто это не новость. Пауза держалась чуть дольше обычного. — Мы тут, значит, старались… — Да. Думали, что никто ничего не видит… — А почему вы вообще об этом заговорили? — Она спросила, помирились ли мы с тобой. — Что? А это как? Откуда? — Сказала, что в Париже и на Фесте мы выглядели душераздирающе… Они оба на секунду замолчали — не от того, что тема закончилась, а потому что мозг не справлялся с информацией. Оказывается, близкие люди могут отнестись к тому, что они скрывали, опасаясь самого худшего, и таким образом? От этого на душе становилось как-то странно тепло — оказывается то, что они так долго держали внутри, уже давно было принято кем-то без лишних слов. Юнги вдруг вздохнул, почти испуганно: — Надеюсь, мои домашние — никто не знает. — Почему? Они были бы против? — Да, судя по их высказываниям, они явно не на стороне таких как мы… — В своих родителях я тоже не уверен… У нас эта тема вообще не обсуждается. — А если не обсуждается… может быть, они тоже знают про нас, но молчат. — У меня сейчас голова треснет. — Понимаю… — Сидеть в нашей скорлупке было не так уж и плохо… — Потому что мы не представляли масштаб. — Сколько людей об этом может знать? — Знать, догадываться… — Аа-а, пиздец. Чувствую себя голым. — Это пройдет. Просто два дня подряд — мы не были готовы. — И что делать? — Самое простое, я думаю, жить как раньше. Нам нужно время на… осознать, собраться… А сейчас — спать. Мы уже который день не спим нормально. Чимин пошел чистить зубы и вдруг вспомнил. — А чайник? — Чайник в коробке. Хочешь посмотреть? — Это ещё на час затянется. Его ж непросто посмотреть захочется, но и испробовать… А ты уже почти спишь… — Завтра откроем, иди ко мне. Чимин закончил умываться и быстро забрался под одеяло. — Ты такой горячий. — А ты как ледышка. — Грей меня скорей. Они ещё немного потолкались, укладываясь поудобнее и, наконец, заснули.

***