You-know-I-know

***

На следующий день они уже вылетали в Японию — последние концерты азиатского тура. Девять финальных шоу пролетели почти на одном дыхании. Встречали их замечательно: залы были полными, билеты исчезали за секунды, шум зрителей был лучшей поддержкой. В этом ритме не оставалось места усталости и хотелось, чтобы тур продолжался. Вернувшись домой, они получили небольшую передышку — ту, что в их агентстве называли отдыхом — несколько дней за городом, в большом коттедже, но с дневными съёмками рекламы для известного бренда спортивной одежды и обуви. Август был в самом начале. Впереди — сборы к школе, и эти ролики должны были попасть точно в этот момент. Всё было рассчитано заранее — вплоть до того, когда именно их покажут, чтобы привлечь внимание родителей и самих школьников. Эпизоды снимались быстро: короткие сцены, минимум дублей — важнее было не то, что происходит в кадре, а как выглядит обувь — шаг, поворот, пробежка, остановка. Для Юнги выбрали момент игры на пианино. Камера снимала то, как он в красивых кроссовках нажимал на педали инструмента. Чимин бегал по ступенькам и катался на скейтборде. Затем их распределили по парам и тройкам — нужно было снять ещё несколько коротких фильмов — в разной одежде. После этого их отвезли в настоящий магазин. Они ходили между полками, примеряли обувь, о чём-то переговаривались с консультантами — всё выглядело как обычный поход за покупками. Когда съёмка закончилась, каждому предложили взять одну пару в подарок. И пока они были заняты выбором и примеркой, камеры снова включились — уже без постановки, ловя происходящее на ходу. Последний день отвели под фотосет — его устроили на теннисном корте. Здесь уже было недостаточно просто двигаться в кадре или показывать модели. От них ждали другого: поймать настроение, в котором всё выглядит живо, эмоционально и, самое главное, стильно — для настоящего журнала мод. От живой съёмки они перешли к статичным фото, а это уже совсем другая динамика. Здесь не было движения, за которым можно спрятаться — только отдельный фрагмент, в котором всё становилось заметнее: взгляд, линия плеч, положение рук, которые не знаешь куда деть. Любая неточность сразу ломала кадр — быстрый поворот головы, закрытые глаза, лишнее напряжение в теле, неверный угол. Съёмка велась на открытом воздухе, освещения было достаточно, но их окружали специальными дисками-отражателями, чтобы на лицах выделить тени. И это немного отвлекало, так как нужно было время, чтобы правильно выбрать позу. И это иногда длилось больше, чем съёмка самого кадра. Фотограф давал точные указания и не прекращал делать новые кадры, пока не добивался желаемого. Но было весело — и съемочная группа осталась довольной, и парням удалось научиться многому, что в их работе позже обязательно пригодится. Всё шло по отработанному формату: общие сцены, смена планов, разбивка по парам или небольшим группам. Главный менеджер всё просчитал заранее, как обычно — без импровизации. Пока снимали одного, второму объясняли, что он будет делать, третьего переодевали, четвертому поправляли грим и причёску. Сколько пар обуви сменил каждый из них за эти дни, счёту уже не поддавалось. Время пролетело быстро, а так как вечера были свободными и съемки начинались только после десяти утра, им удалось ещё и отдохнуть. Но не всё было так безоблачно, как могло показаться на первый взгляд. Главный менеджер, который присутствовал на всех съёмках, сделал то, от чего Юнги с Чимином уже успели отвыкнуть. Началось всё еще в туре. Менеджер заметил, что они стали вести себя более открыто. Изменилось не поведение, а что-то в их настроении. Ему казалось, что их слишком тянет друг к другу на сцене и вне её — не демонстративно, но постоянно. Это сбивало привычную структуру работы: распределение внимания, динамику группы, баланс сцен. И во время концертов это не поддавалось никакому контролю. Да и как контролировать светящиеся глаза и радостные улыбки, которые выделялись на фоне всего остального как нечто очень красивое, но «инородное». Он даже сам себе не мог объяснить, что происходит и как это приглушить. Не то, чтобы это мешало… Это не вписывалось в привычное и отвлекало. Отвлекало его и, наоборот, притягивало излишнее внимание фанатов, реагирующих криками на каждое их взаимодействие. И это часто вообще не совпадало с тем, что в тот момент происходило на сцене. И когда они приехали на съёмки рекламы, он попытался их «развести». Так, на его взгляд, было проще и рациональнее. Он ставил их в разные дуэты и группы. Менял порядок на общих фотографиях. Разносил по задачам — один снимается в одежде, второй в обуви. И это отлично работало, потому что они просто не могли находиться рядом. И только при съёмках в магазине это вышло из-под его чуткого контроля. Там они были всей группой, им нужно было делать вид, что они покупатели. И это дало им полную свободу, чем они моментально воспользовались — они всё время находились в одной точке. Тогда, в последний день, он резко, почти показательно, не поставил их вместе ни в одной связке. Все совместные сцены распределил так, что они не пересеклись ни разу. Уже не потому, что были в разных локациях. А именно потому что «я больше этого не допущу». Со стороны съемочной группы на это никто не обратил внимания — для них любая пара или небольшая группа выглядела подходяще — так, как их потенциальные покупатели — разные, не похожие друг на друга ни по стилю, ни по внешности. И менеджер был убедительным в том, что знает приоритеты фанатов и от этого зависит подбор. В суете съемочных дней он так этим увлёкся, что не заметил ничего необычного — парни шли туда, куда он их направлял. Но во время финальной съёмки в процесс вдруг вмешался представитель бренда. Это было впервые за все дни и потому насторожило. Оказалось, что тот был так впечатлён увиденным, что решил остановить съемку, чтобы ассистенты переодели Чимина. — Я хотел бы, чтобы он выделялся, был в центре, чуть впереди, а остальные парни смотрели на него, как бы оценивая его одежду. А потом обратился к Чимину. — Сохраняй это выражение лица, не улыбайся. Выглядит очень круто. Как первый парень на районе. Менеджер, услышав слова «не улыбайся», присмотрелся. Чимин держался идеально — даже лучше, чем нужно для такого формата — слишком собранно для этой лёгкой, почти игровой съёмки. Он не спорил, не задавал вопросов, не пытался активно участвовать в процессе. Наоборот — замкнулся. Это не выглядело как усталость, раздражение или грусть — скорее концентрация, которая стала ощутимой почти физически. В нём чувствовалось напряжение, удерживаемое на пределе — как натянутая тетива, которую уже можно было отпустить, но она всё ещё почему-то зажата в пальцах. Ни движения вперёд, ни разрядки — опасно. Это притягивало взгляды — вокруг него появилось что-то, что нельзя было игнорировать и невольно возникало ожидание момента, когда это напряжение наконец найдет выход. Чимин не пытался выделиться, но он умел создавать сцену, где всё невольно выстраивалось под него — взгляды, паузы, даже чужие движения, как будто он задавал точку отсчёта, вокруг которой собирается всё остальное. Это было заметно ещё с самых первых выступлений группы — умение держать сцену было у него врожденным. Но сейчас этого было слишком много. И если заказчик видел в нём эффектного парня, школьного красавчика, за которым обычно бегают все девчонки, то менеджер мгновенно уловил совершенно другое. Не харизму и не «образ». А самообладание, которое держалось уже не на контроле, а на усилии — как бы не сорваться раньше времени. Он невольно перевёл взгляд на Юнги. Тот стоял скраю, там, где его попросил фотограф, но выглядел не как часть расстановки. Он не пытался быть в центре, но удерживал его в своем внимании: всё время возвращался взглядом туда, где находился Чимин. И хотя в рамках съёмки их об этом и попросили, делал он это не как остальные. Не демонстративно, а по возможности незаметно, и с такой стабильностью, что она сразу бросалась в глаза. Возможно не всем, но менеджеру — сразу: он знал и понимал причину. И тогда всё сложилось. Он поймал себя на мысли, что, возможно, в этот раз «правильно» не означало «лучше». Понимание пришло, но с опозданием — шла последняя съёмка, и неделю работы уже нельзя было развернуть по-другому. Он смотрел на корт, где семеро парней двигались на камеру, выстраивая чёткие линии, входя в заданный ход работы — улыбки и повороты точно совпадали с командами фотографа. На первый взгляд — отличная динамика группы, которая работает как единое целое. Но, отлично зная парней, он видел немного больше, чем остальные — Чимин находился в центре кадра не по позиции — он выделялся тем, что на его лице не было ни тени улыбки, а глаза метали гром и молнии — по-другому не скажешь. Он шёл вперёд с той злостью, которая не разрушает, а делает движения притягательнее. И в этом было что-то настолько цепляющее, что даже парни стали это замечать. — Йее, Чимини, покажи им на что ты способен. Хосок пытался его поддержать — добавить экспрессии, вытянуть эмоцию чуть дальше. Но это было как поднести спичку к уже пылающему костру — лишнее. Чимин его почти не слышал. Он делал всё, что требовали, даже больше, чем от него ждали. Но взгляд оставался где-то в стороне от происходящего, слишком жёсткий для этого света, для этой одежды, для всей этой лёгкой, непринуждённой картинки. Он позволил себе выпустить настоящие чувства, забыв про вежливость и приличие, но держал себя так безупречно, что фотографу это явно нравилось — кадр собирался сам. Менеджер же ощущал это иначе: эта идеальность украшала съемку, но одновременно… Подчеркнула его собственный просчёт. И ощущение, с которым он провел эту неделю — что всё прошло хорошо и правильно — больше не возвращалось. Он снова посмотрел на корт. И вдруг — не мыслью даже, а каким-то резким внутренним щелчком — понял Чимина, вернее то состояние, на котором тот держался. Это была не собранность. А — боль. Та, которую он, пользуясь своей властью, причинял им всю неделю. Он медленно отвёл взгляд от Чимина, ещё раз посмотрел на Юнги, развернулся к корту спиной и ушёл с площадки, как будто это могло хоть немного снизить вес происходящего. И впервые за всё время работа перестала быть просто работой. Юнги с Чимином не получили ни одного совместного кадра. И он понял, что не корректировал ситуацию, а выделил то, что теперь бросится в глаза фанатам, и они будут задавать вопросы: «а почему?» «а где?» И то, что он пытался спрятать, станет лишь заметнее, заостряя внимание там, где его не должно было быть. Он редко ошибался в таких вещах. И именно поэтому растерянность сейчас ощущалась особенно остро — как сбой в системе, которую он считал идеально выстроенной. Он сделал это из лучших побуждений, но добился обратного эффекта. Понимание пришло с запоздалой, неприятной ясностью, в которой не было ни оправдания, ни привычного «исправим позже на монтаже». Отступить уже невозможно. Работа заканчивается, решения приняты, последствия зафиксированы в каждом кадре. Съёмку завершили уже без него. Быстро, почти буднично — заказчик остался доволен и коротким «всё отлично, всем спасибо», поставил точку, после которой день официально считается закрытым. Кто-то начал собирать оборудование, кто-то уже обсуждал детали — привычный рабочий шум. Парни переоделись и вернулись в спальню, в которой всемером провели пять ночей — большая комната, ставшая на это время их общей. Сборы были недолгими, они уже с утра почти собрали чемоданы и осталось только погрузиться в машины. Чимин и Юнги обменивались короткими фразами — по делу. Между ними всё ещё оставалось расстояние, которое не исчезало, не потому, что его кто-то создавал, а потому что ни один из них уже не делал шага, чтобы его убрать. Они не избегали друг друга. Просто слишком хорошо чувствовали, что происходит и каждый переживал это по-своему. Чимин не мог переключиться — внутри ещё ничего не улеглось. Мысли цеплялись одна за другую, не позволяя остановиться ни на одной, и любое случайное пересечение с Юнги сбивало ещё сильнее. Он слышал его шаги, они нечаянно касались руками, когда тянулись к вещам в шкафу, ловил обрывки его голоса в общем шуме. И уже этого было много. Потому что если бы он прижался к Юнги и спрятался в его объятиях, это бы неизбежно привело к тому, что он разрыдался. Поэтому он резко останавливал себя и находился чуть в стороне — это позволяло держаться. Юнги чувствовал себя иначе. Он не вмешивался, не пытался подойти или что-то сказать — он хорошо понимал, что словами ничего не исправить. В эмоциях Чимина был явный перегруз — он слишком долго их сдерживал. Юнги видел это в мелочах: в том, как тот на секунду замирал, прежде чем ответить, как чуть дольше, чем нужно, искал что-то в сумке, лишь бы не пересечься взглядом, как сбивался на полуслове и сразу собирался, будто ничего не произошло. И от этого становилось ещё тяжелее. Потому что это нельзя было ни остановить, ни разделить. Только быть рядом, но… не вместе. Всё, что произошло на этой неделе имело четкое и однозначное толкование — их разделяют. Жестко. Как ещё не было никогда. Никто из группы этого явно не замечал — для всех это был просто конец работы: усталость, сборы, возвращение в общежитие. На съёмках всё происходило в привычной суете — они всё время оказывались в разных сочетаниях, что выглядело естественно. Никто не вёл счёт, не сопоставлял, не отслеживал, кто с кем оказался в кадре. То, что для Чимина и Юнги с каждым днём становилось всё очевиднее, для остальных растворялось в потоке, не привлекая внимания. И сейчас они ходили по коттеджу, собирали разбросанные вещи, переговаривались через коридор, открывали двери, закрывали чемоданы. К машинам Юнги и Чимин подошли уже с полностью пустыми лицами. Не делая следующего шага, не открывая двери, не переглядываясь — просто замерев там, где обычно никто не задерживается. Не потому что не знали куда сесть. Они знали. И не потому, что изображали послушание в ожидании команды. Нет. Это был жест отчаяния. Чимин таким образом пытался довести ситуацию до абсурда. Он хотел дать этой паузе затянуться чуть дольше, чем допустимо, почти до неловкости — так, чтобы она стала заметной всем. Чтобы решение рассадить их по разным машинам проявилось громче, как что-то слишком жёсткое и явно глупое. Пусть это произнесут вслух: «ты — в эту машину, а ты — в другую». Стафф и охрана стояли стеной — было ощущение, что их стало вдвое больше — они не только не отходили, они окружали. И в конце концов оба оказались там, где любое пересечение исключалось. Пауза затянулась. Недостаточно для того, чтобы кто-то из группы что-то заподозрил. Но достаточно, чтобы это стало заметно тем, кто знал, куда смотреть. Менеджер видел их. И что хуже всего, понимал, что уже поздно было что-то менять — техническая группа следовала его указаниям. Он уже признался себе, что зашёл слишком далеко — перегнул палку, и теперь держался за то, что оставалось — сохранение профессионального лица. И он сделал единственное, что мог. — По машинам, — бросил коротко, без имён. Чимин и Юнги одновременно сделали шаг — каждый в свою машину, куда их «ненавязчиво» направили охранники, которым было всё равно кто куда сядет. Мало ли что у них там по плану и куда они сейчас отправятся. Но для менеджера эта синхронность была очень красноречивой — исчез человеческий отклик, осталось слишком быстрое механическое исполнение, стерильная дисциплина. Как холодный протест. И это было хуже, чем открытый конфликт. Он поёжился, почувствовав этот холод и стал старательно делать вид, что ничего не заметил, как будто отвернулся раньше. В общежитие они вернулись поздно, так как по дороге остановились поужинать. Чимин не планировал разговор. Но всё равно подошёл — уже у входа в общежитие, поймав момент, когда рядом не было лишних людей. — Можно вас на минуту? — спокойно, но начиная закипать внутри. Менеджер кивнул, останавливаясь. Короткая пауза. — По этим съёмкам… — он на секунду замолкает, подбирая формулировку. — Это было принципиально? Тот не сразу отвечает, только смотрит на него чуть внимательнее. — В каком смысле? — Он прекрасно знает о чём речь, но проявляет упрямство. Чимин не отводит взгляда. — Вы понимаете, о чём я. Пауза. — Понимаю, — спокойно отвечает менеджер, но в голосе начинает звучать металл. — То есть это было необходимо? — Чимин ещё больше смягчает голос, но в нём слышится то, что не проговаривается — эмоциональная пустота. — В текущих условиях — да, необходимо. Это рабочее решение. Вы не оставили мне выбора. Менеджер выглядит спокойным, во всей фразе ни тени оправдания — только граница. Чимин кивает и продолжает держать взгляд. — Понял. — Тогда до завтра. — Менеджер выглядит недовольным. — До завтра. Чимин решает остановиться. Разговор повис в воздухе не потому что всё прояснилось, а потому что добавить что-то ещё было уже нельзя. Он и так перешагнул все рамки субординации. А менеджер отвечал, как требовало от него его положение, следуя своей роли, из которой нельзя было выйти. Раньше он всегда находил способ быть на их стороне — даже если это не всегда проговаривалось. Сейчас — впервые — между ними появилось чёткое разграничение. И всё же, этот короткий обмен сделал своё дело: один обозначил, что не согласен, второй — что отступать нет смысла, дело сделано. Чимин быстро поднялся по лестнице и скрылся за дверью, а менеджер сел в машину, проверяя что-то в телефоне, отвечая на сообщения, возвращаясь в рабочий ритм — тот самый, в котором всё раскладывается по задачам и нет места конфликтным ситуациям. Но мысль о Чимине не отпускала. Не потому что его задел тон или сам разговор. К этому он был готов. А потому что впервые за долгое время это перестало укладываться в простую схему «развести — упростить — проконтролировать». Он завел машину и тронулся с места, ещё не решив куда ехать — домой или в офис. Чимин зашёл в комнату, поставил чемодан у стены и повернулся к нему, пытаясь сложить выдвижную ручку. Но она застряла в самом начале и не поддавалась его усилиям. Он попробовал ещё раз, спокойно, без раздражения, но проявляя настойчивость. И она, посопротивлявшись, наконец сложилась, с коротким щелчком, слишком громким для их тихой комнаты. Чимин от неожиданности потерял равновесие и сложился вместе с ней, присев рядом. Несколько секунд он так и сидел — не сразу возвращая себя в обычное положение, будто и тело тоже отказывалось ему подчиняться. Юнги тихо подошёл, остановился рядом, продолжая хранить молчание. Чимин только чуть повернул голову, будто проверяя, действительно ли он подошел или ему показалось. А потом потянулся к нему и придвинулся чуть ближе. Тот медленно опустился рядом и осторожно прикоснулся. Чимин среагировал сразу — вцепился в него — резко, почти отчаянно, как будто только так можно было вернуть себе ощущение реальности. Дыхание стало тяжелым — просто сделать вдох потребовало усилий, а, заполнив легкие воздухом, он не смог выдохнуть. Плечи дрогнули и слёзы полились так, что майка на плече Юнги сразу стала мокрой. Тот обнял Чимина крепче, чем обычно — не осторожно, не сдержанно, а так, как держат, когда нужно не дать вырваться. Чимин не вырывался, он рыдал, уже не пытаясь остановиться. — Почему… — выдохнул он сквозь слёзы, почти неслышно. — Почему так… Голос ломался, не хватало дыхания. — За что… — уже тише, сбивчиво, он сам понимал, что те, к кому это обращено, не здесь. Юнги слышал эти слова и в каждом из них было то, на что нельзя ответить. Не потому что ему не хватало слов. А потому что дело было не в том, что произошло сегодня. Слёзы Чимина уже не были связаны со съёмкой, с решениями менеджера, с этим днём. А с тем, что никуда не денется и с чем придётся жить — с необходимостью быть всё время чуть тише, чем хочется. Со взглядами, которые нужно прятать. Со словами, которые нельзя произносить, если они не одни. С реальностью, которая будет бить их снова и снова, потому что они «не такие». Но самым тяжёлым было то, что сегодня с ними так поступил человек, который сам знал, как это ощущается. Который жил с ними в одной плоскости… И без всяких сомнений, испытывал это на себе десятки раз. И всё равно сдавил их в тисках, которые ему выдали в агентстве при подписании рабочего контракта. Юнги обнял Чимина крепче. Не потому что мог что-то изменить. А потому что это было единственное, что сейчас было в его силах. Чимину нужно было дать выплакаться, чтобы это принесло облегчение. Не то, которое исправит ситуацию, а такое, где не будет сил сопротивляться физически — хотя бы в теле. Чтобы не сломало, а отпустило. Плач не утихал, а шёл неровными волнами: рыдания перешли на всхлипы, дыхание стало свободнее и глубже, хотя всё ещё сбивалось на каждом вдохе. Чимин больше ничего не говорил, а его руки, которые до этого цеплялись с отчаянием, теперь ослабли, и с плеч Юнги упали ему на талию. Устал. Самая сильная боль осталось позади, не исчезла, но больше не разрывала, не рвалась наружу. — Ты — мой. — выдохнул Чимин. — Всегда. — Я не сдамся. — Знаю. Чимин провёл ладонью по лицу, вытер щёки и глаза, тем движением, которое возвращает в форму — слёзы закончились. Глубоко вдохнул и выдохнул, будто закрывал что-то внутри. — Я в порядке, — сказал он тихо и посмотрел на Юнги, который был слишком тихим и неподвижным. Он наклонился к нему и осторожно погладил по лицу, как бы проверяя его состояние. — А ты? Юнги не ответил. Он вообще редко отвечал, когда кто-то спрашивал о его чувствах. Внешне в нём ничего не изменилось — всё та же спокойная собранность, которая всегда была его способом оставаться устойчивым. Но внутри это короткое «а ты?» отозвалось иначе. Не как вопрос. А как попытка Чимина подойти чуть ближе, туда, куда он обычно никого не впускал. Но сейчас, в этот момент, он почувствовал себя обнаженным и понимал, что Чимин сам всё увидит. Внутри осталось ещё слишком много того, что ещё не нашло выхода, но он привык держать это в себе так, чтобы оно не мешало другим. «Чимину и так сложно…» И он найдет время, чтобы пережить этот момент. Когда останется один на один с собой — уже этой ночью, едва Чимин уснет. — Я? — ответил с опозданием. — Замерз немножко… Пол холодный. Чимин грустно улыбнулся, понимая, что это всё, что Юнги сейчас ему скажет. — Давай согреемся? — предложил он. — Ты покажешь мне чайник, который купил. А я заварю тебе лучшего чаю. Какой ты хочешь? Юнги поднялся первым и размял затекшие ноги. Потом потянул к себе Чимина. — Такой, который будет заварен вот этими ручками. — Эти ручки надо помыть, чего только они сегодня не касались. Пошли. Они вымыли руки и Чимин несколько раз плеснул холодной водой себе на лицо. Глаза были опухшими, и он, глянув мельком на себя в зеркало, отвернулся. — Не могу на это смотреть. — Смотри сюда. Юнги достал коробку, надрезал ножом скотч, которым она была закреплена и вытащил чайник. — Нравится? — Цвет красивый… — Как и договаривались — вписывается в наш интерьер и гармонирует с носом GG. — Хихи. — Нам придется выйти на кухню. Помыть его от фабричной пыли, взять чашки, чай… — Ой… С таким лицом… — Я быстро. Юнги пошел на кухню один. Вернулся минут через пять, держа перед собой чайник, посуду и пачки с разными чаями. — Все уже спят. Почему-то эта информация показалась важной — «мы одни, нам никто сейчас не сделает больно». Они двигались рядом, мягко касаясь друг друга, как будто любое резкое движение могло снова вернуть их туда, откуда они только что выбрались. Чайник начал тихо шуметь и Чимин поставил перед собой две чашки. — Выбирай, какой тебе. Юнги, не глядя, пододвинул к нему ближайшую пачку. Это не ускользнуло от внимания Чимина, но он, не подав вида, бросил в каждую чашку по одной щепотке заварки и, ожидая, пока чайник закипит, посмотрел на Юнги. Тот сидел рядом и выглядел слишком спокойным, что никак не совпадало с тем, что происходило в комнате еще десять минут назад. Он обнял Юнги, вдруг осознав, что не сделал этого ни разу за весь день. За всю неделю. И даже сейчас, когда они долго сидели на полу — он цеплялся за него, удерживал рядом, но не обнимал. Юнги никак не отреагировал — как будто между «меня обнимают» и «мне становится легче» есть расстояние, которое сейчас он не мог преодолеть. Чимин прижался ещё сильнее, и только тогда почувствовал ответ. Сначала в том, как дыхание Юнги чуть изменилось — он выдохнул глубже, чем обычно. Потом в том, как он положил голову на плечо Чимину. Как обнял за талию. Как будто оказался внутри этого мягкого объятия, а не просто позволил себя обнять. И то, что держало весь день, наконец перестало требовать одиночества и сил. Он смог показать то, что происходит у него внутри. По щеке скатилась одна скупая слеза, которую он тут же вытер широким движением ладони. Слезы ему были не нужны, ему нужно было суметь отпустить себя, как бы дать тихое разрешение не оставаться одному когда плохо. Он сильнее прижался к Чимину и затих. А тот одной рукой прижимал его голову к себе, второй нежно поглаживал по спине и молчал. Плечи Юнги постепенно расслабились, дыхание стало ровным и тихим, он скользнул губами по щеке Чимина и предложил: — Пойдем спать? Мне кажется, у меня силы остались только на это… — Пойдём. Чимин поднялся, но не выпустил Юнги из своих рук. Они дошли так до кровати и упали на неё, оставшись в одежде и не разбирая постель — поверх покрывала, не готовясь ко сну. В этом не было ни бунта, ни протеста — только желание хотя бы сейчас не делать всё «как надо». Чтобы между этим днём и следующим не было перехода. Он не закончился. Он просто прервался. Вытянув из-под подушки плед, они укрылись и уснули без слов — на тихом, усталом «достаточно на сегодня».

***