Жемчужина

Кемаль и Хаккар часто проводили ночи вместе, их покои наполнялись стонами и жаром. Слуги перешептывались, восхищенные усердием альфы. Доктор, потирая руки, спорил со жрецом, что скоро Канран услышит радостную весть о зачатии. Жрец кивал, бормоча о благословении богов. А вот женщины гарема — Лейра, Зарина и даже Карин, мать Цуи — хмурились. Кемаль не посещал их, уделяя все время омеге, и это рождало обиду. Утром, когда солнце едва тронуло простыни, Кемаль притянул Хаккара к себе. Он повернул омегу на живот, взял его еще сонного и слабого сзади, придавливая рукой к постели. Его движения были твердыми, но нежными, член входил глубоко, растягивая горячее колечко, желавшее только его. Хаккар проснулся от удовольствия и застонал, выгнулся с удовольствием, давая себя трахать, его родимое пятно ощущалось раскаленным угольком на животе. Кемаль, наклонившись, шептал, его губы касались уха омеги: — Ты будешь сиять с ребенком, Хаккар. Живот округлится, и все возрадуются. Мы будем отличными родителями. Хаккар еще слабо понимал, но это было не важно, о нем заботились, его любили, и, значит, все будет хорошо. Их народ при хорошем качестве жизни отличался здоровьем и продолжительностью жизни. Если постараться, за период расцвета Хаккар мог бы принести десять, может, двенадцать детей и остаться здоровым и сияющим, а может, даже и больше. Какой омега откажется дарить своему альфе малышей? Кемаль ускорил темп, его рука скользнула к пятну, лаская его, усиливая возбуждение. Хаккар вскрикивал, его голос дрогнул, моля богов о зачатии. Феромоны альфы, терпкие и властные, окутывали его, и он отдавался полностью, чувствуя, как лоно готово принять семя. Кемаль рычал, его толчки становились резче. — Вот так, моя бусинка. Ты расцветешь, когда мое семя прорастет в тебе. Изо дня в день Хаккар молился о зачатии, стараясь изо всех сил. Он даже следовал глупым советам других омег — вроде того, чтобы положить под подушку перо белого ястреба, — но понимал, что только ежедневный труд принесет результат. Честно признаться, его дырочка болела, спина и ноги ныли от каждодневных марафонов, а Кемаль, казалось, обладал силой десятерых. Этим утром, когда Кемаль прижал его к постели, беря сзади, Хаккар почувствовал нечто странное. Жар от лона, обычно локальный, разлился по всему телу, захватывая грудь, шею, даже голову. Его разум помутился, и он тихо заплакал — не от боли, а от толчков, что доводили до полубессознательного состояния. Кемаль двигался глубоко, шепча милости. Хаккар стонал, его голос срывался, тело дрожало. — Я так люблю тебя, мой господин, — плакал он в экстазе. Кемаль улыбался, не останавливаясь, он рад был слышать, что омега так быстро полюбил его, признавая над собой власть. Удовольствие захватило Кемаля, и он на еще одном толчке излился и рухнул, совершенно без сил. Его любовник дрожал, задыхаясь под ним от оргазма. Омеги получают невероятное удовольствие от принятия семени альф в себя. Кемалю было хорошо, но он и представить себе не мог, в каком блаженстве каждый раз купается Хаккар. Кемаль лег рядом, обняв омегу, притянул ближе и поцеловал. Они созданы друг для друга. Они задремали ненадолго.

***

Хаккар проснулся один с тяжестью в груди, будто воздух в покоях сгустился. Он умылся в прохладной воде, но та не гасила странное чувство. Слуги бесшумно убирали покои, Хаккар не замечал их. Аппетит пропал, и даже любимые книги, что лежали на столе, не манили. Он сел у окна, теребя серебряный браслет, сад звенел зноем. Беспокойство, беспричинное и липкое, сжимало сердце. Все вокруг было спокойно, но его тело казалось чужим, а мысли путались, как нити в старом гобелене. Так прошел день и вечер. На следующее утро он проснулся с жаром, какого не знал прежде. Лоно горело нестерпимо, родимое пятно пылало алым, словно звезда, готовая вспыхнуть. Обычно его живот отзывался на Кемаля — жар то вспыхивал, то угасал во время их утех, но теперь он был иным. Будто маленькое солнце зажглось внутри, его лучи пронизывали грудь, шею, даже голову, кололи кожу. Боли не было, но интенсивность пугала — Хаккар не мог усидеть, мерил шагами покои. Это не было просто фертильностью, не было желанием. Что-то реальное, живое пульсировало в нем, и тревога сжала горло. Он подозвал Матаса, голос дрожал: — Позови врача. Доктор, невысокий старик с седыми висками, вошел, обвешанный инструментами и датчиками. Хаккар, сидя на кушетке, теребил край туники и сбивчиво объяснял: жар, что не утихает, странный оргазм накануне, когда он почти потерял сознание, и это солнце, что сияет внутри. Доктор слушал, его глаза все ярче блестели, и даже морщинки, кажется, разгладились. Он провел осмотр, мягко касаясь живота Хаккара, и, наконец, кивнул, смахнув слезу. — Молодой господин, — объявил он, голос дрожал от радости, — вы зачали! Истинный жар, что горит внутри, — это новая жизнь. Омеги знают ее сразу, не как женщины. Твое лоно пылает, как алтарь богов. Хаккар замер, глаза распахнулись. Счастье, смешанное с неверием, затопило грудь. Он коснулся живота, где пятно разливалось, словно рубин, свидетельствовало о его телесной готовности, горело, и слезы потекли по щекам. Доктор, сияя, как ребенок, хлопнул в ладоши и выбежал звать слуг, чтобы те сообщили Кемалю. Весть разлетелась по поместью, как пожар, и Кемаль, бросив дела, поторопился в дворик. Его шаги гулко звучали в коридорах, а сердце пело от гордости — его омега, его жемчужина, понес дитя. Кемаль ворвался в покои Хаккара, его шаги гулко отдавались на мозаичном полу. Омега сидел на постели, щеки все еще блестели от слез. Увидев альфу, Хаккар встал, приветствуя того, кто даровал ему такую радость, лицо светилось смесью радости и робости. Кемаль шагнул к нему, взял за руки, их пальцы переплелись, и омега опустил взгляд, чувствуя его тепло и давление феромонов. — Это правда? — спросил Кемаль, голос низкий, дрожащий от восторга. — Ты понес? Хаккар кивнул, сглотнув. — Доктор сказал… жар в лоне… это дитя. Кемаль счастливо улыбнулся, его рука легла на горячий живот Хаккара. Жар под пальцами был живым, пульсирующим, как сердце новой жизни. Он мягко погладил кожу, наклонился ближе, его губы коснулись уха омеги. — Ты совершенен, моя жемчужина, — шептал он. — Ты понес мое дитя, и я вознесу тебя. Мы будем родителями, Хаккар, и Канран запоет о твоем даре. Нутро отозвалось приятной тяжестью, отвечая на ароматы, властвующие над ним альфы. Его тело теперь только для Кемаля, и это прекрасно. — Я… хочу быть достойным, господин. Хочу рожать тебе детей. Кемаль прижал его к себе, все еще лаская его живот. — Ты уже достоин. Кемаль, не отрывая взгляда от Хаккара, наклонился и поцеловал его — глубоко, жадно. Радость бурлила в груди, сердце стучало, как барабан. Перед глазами вспыхнул образ: Хаккар, с округлившимся животом, сияющий и улыбчивый. Затем — маленький сын, с карими глазами, как у отца, бегущий навстречу, играющий с подросшей Цуи. Дом наполнится детьми, Кемаль постарается, ведь это его наследие. Он отстранился, глядя в малахитовые глаза, и насмешливо произнес: — Впереди еще полно работы, моя жемчужина. Теперь заботься о себе, моли богов, чтобы это был мальчик. Канрану нужен наследник. Хаккар, с румянцем на щеках, кивнул, его пальцы сжали тунику Кемаля. — Я буду молиться, господин… Кемаль усмехнулся, притянул его ближе, поцеловав еще раз. Их связь, теперь скрепленная маленькой жизнью. Его плоть и кровь живет внутри другого. Кемаль оставил омегу отдыхать. Хаккар, все еще чувствуя тепло его прикосновений, опустился на постель, сердце колотилось. Он сам коснулся живота, пальцы дрогнули, и жар, истинный жар новой жизни, отозвался внутри. Счастье переполняло его, но страх, липкий и холодный, подкрадывался следом. Справится ли его тело? Эта мысль пугала. Округлится ли его живот, как обещал Кемаль, не подведет ли здоровье? Хаккар закрыл глаза, представляя себя с тяжелым, теплым животом, где растет сын — кареглазый, как отец-альфа, будущий наследник дома. Он хотел подарить Кемалю мальчика, угодить ему, исполнить волю богов. Хаккар вспомнил Юрита, чьи суровые взгляды всегда давили. Юрит редко говорил о судьбе омег, но Хаккар знал: отец и братья, несмотря на их холодность, были бы рады узнать, что он забеременел так скоро. «Ты достойный омега, — сказали бы они, — ты все сделал правильно». Завершить предназначение, понести дитя — это то, за что боги наградят его. Хаккар хотел служить Кемалю, подчиняться, рожать детей, и эта мысль, некогда пугающая, теперь грела, как солнечный луч. Быть омегой Кемаля, пылать для него, нести его сына — это было его путем. Жар в лоне, не просто фертильность, а новая жизнь, напоминал: он избран. Хаккар провел пальцами по пятну, шепча молитву богам: «Пусть это будет мальчик. Пусть Канран возрадуется». Он представлял, как Кемаль, держа сына, улыбается ему, и эта картина прогоняла страх. Он был сосудом, алтарем, и его подчинение альфе, его желание служить вечно, его преданность заслуживают уважения. Слуги вошли, принеся воду и фрукты, но Хаккар лишь кивнул, не отрывая руки от живота. Его мысли, полные счастья и тревоги, были о будущем.

***

В покоях гарема собрались женщины Кемаля. Лейра, Зарина и Карин сидели на шелковых подушках, их лица были хмурыми. Новость о зачатии Хаккара разлетелась по дворам, и воздух в комнате гудел от напряжения. Лейра постукивала пальцем по коленке: — Омега понес, проклятие. Кемаль теперь вообще забудет о нас. — Ее голос сочился ядом. — Этот мальчишка возомнит себя выше всех. Зарина, чьи темные волосы были убраны в косу, поджала губы. — Кемаль не заходит неделями, будто мы пустое место. Неужто мы не хотим понести от него детей? Почему такая честь выпала мальчишке, что и месяца в стенах дома не провел? — Она бросила взгляд на Карин — мать Цуи, та лишь вздохнула. Что она могла сказать? Она и без того была любима, родила дочь и даже сына потом, но малыш оказался слишком слаб. Но, несмотря на все, обида и несправедливость покалывали внутри. Фая, самая младшая, сидела в углу, перебирая корзину с редкими фруктами — золотистыми лирами, что росли в оазисах. Ее светлые глаза были спокойны, губы тронула улыбка. Она не разделяла их злости. — Хаккар понес дитя, и Кемаль счастлив. Разве это не главное? — шепнула она, укладывая фрукты в корзину для омеги. — Я желаю им здорового, сильного мальчика. Лейра закатила глаза. — Твоя доброта глупа, Фая. Это соперничество, а ты посылаешь подарки! Фая пожала плечами. — Я люблю Кемаля не как вы, три «ведьмы». Его счастье — мое. Хаккар мне не враг. Она поднялась, велев слуге отнести фрукты в дворик Хаккара, и вышла, оставив женщин в их недовольстве.