Липкое дело

      — Бегите! Выход должен быть здесь! — голос Дэмма, сорванный до хрипоты, разорвал липкую, пропитанную запахом ржавчины и старой крови тишину.       За ним, спотыкаясь о скользкий от влаги пол, мчались Люк и Робби. Их короткие всхлипы смешивались с оглушительным, нарастающим с каждой секундой рёвом, который выл из темноты за спиной — низким, грудным, полным нечеловеческой ярости. Существо приближалось, и стены содрогались от тяжести его шагов.       Впереди, как призрак в тумане, проступила синяя дверь — облупленная, но целая. Дэмм, не останавливаясь, вонзил в замочные скважины пять ключей. Металл скрипнул, щёлкнул… и дверь с тихим стоном отворилась, впустив их в новое помещение.       — Вперёд, быстро! — он буквально втолкнул ребят внутрь, сам оглядываясь на преследующий их рёв. Взгляд его скользнул по залу, застыв на решётке вентиляционного тоннеля под потолком. Спасение.       — Туда! Лезьте в вентиляцию!       — Стой, а ты? — голос Робби дрожал, глаза были полны ужаса.       — Со мной всё будет в порядке. Просто лезьте. Я догоню, — слова вылетали слишком быстро, слишком ровно, чтобы быть правдой.       В этот момент мир обрушился. Оглушительный грохот, взрыв щепы и искорёженного металла — дверь, через которую они вошли, была выбита с петель одним ударом. В проёме, заполняя его собой, стояло Оно. Массивное, закутанное в грязные, пропитанные бурыми пятнами бинты, поверх которых был одет халат. Воздух сразу стал густым и тяжёлым, как в склепе.       — Лейк… — прошептал Дэмм.       Оно медленно повернуло голову. Его глаза, два тлеющих уголька, задержались на блестящей слизи. Они сверкнули алым. Два шага — и оно уже нависало над парнем, отбрасывая чудовищную тень. Запах формалина, крови и старой плоти ударил в нос.       — Где люди? Отвечай! — рёв Лейка сотряс воздух, заставив задрожать крючья с подвешенными тушами.       Из складок бинтов на его руке с механическим шипением вырвалось лезвие циркулярной пилы. Оно завибрировало, издавая тонкий, смертоносный вой.       — Я… не понимаю, о чём ты… — голос Дэмма был тихим, подобострастным.       Неужели он меня не видил?       — Они должны быть здесь! — Лейк в ярости ударил кулаком по металлической балке, оставив вмятину.       — Я могу помочь с поиском. Если ты не против…       Существо оскалилось, обнажив ряды белых, острых зубов.       — Хорошо. Но если обманешь… ВЕШАЙСЯ.       — Как ты мог о таком подумать? Зачем мне тебя обманывать, бро? — на губах Дэмма расползлась неестественная, пластиковая улыбка.       Лейк ответил лишь глухим рычанием и развернулся, его тяжелые шаги стали удаляться вглубь скотобойни. Он шагал среди коробок с мясными обрезками, задевая плечами свисающие с потолка окоченевшие человеческие туши. Ленты конвейера, усеянные крупными кусками плоти, медленно ползли мимо. Его алые глаза методично выискивали, сканировали каждый тёмный угол, каждую щель.       Дэмм, сдавленно выдохнув, рванулся к вентиляции.       — Эй, вы как там? — прошипел он в решётку.       — Мы внутри! — донёсся приглушённый голос Люка.       — Хорошо! Ползите до самого конца, наверх! Там выход!       — Понял!       В этот момент в кармане Лейка раздался резкий, пронзительный треск — сигнал устройства, похожего на рацию. Он достал его, нажал кнопку. Из динамика послышался голос:       — Охранник десятого этажа, Лейк. Ты обнаружил след дезертира Дэмма?       Лейк замер. Медленно, с леденящей душу плавностью, он повернул голову. Его взгляд, словно прицел, навёлся на спину парня, который уже заносил ногу в вентиляционный люк.       — Чёртов ПРЕДАТЕЛЬ! — прорычал он.       Дэмм не успел даже вскрикнуть. Из тени рядом с люком вырвалась чудовищная рука в бинтах и впилась мёртвой хваткой в его лодыжку. Его с силой, одним рывком, выдернули из отверстия и потащили по бетонному полу в темноту. Вслед ему осталось лишь эхо короткого, обрывающегося крика.       — ДЭММ! — отчаянный вопль Робби прозвучал из глубины воздуховода.       — Ползи уже! — крикнул Люк, подталкивая друга вперёд. Его пальцы вцепились в стенки воздуховода. — Ползи! Мы ничем не сможем ему помочь…       Они ползли, будто в кошмаре. Металл гудел под локтями и коленями, пыль щекотала горло. Минуты растягивались в часы. И вдруг — тихое шипение. Из вентиляционных решёток по бокам хлынул зелёный, едкий газ. Он стлался по желобу, обжигал глаза, заполнял легкие едким химическим запахом. Люк и Робби, зажав рты рукой, ползли наугад, теряя ориентацию.       Внезапно из решётки прямо перед Робби вырвалась ещё одна рука — бледная, длинная, с неестественно выгнутыми пальцами. Она вцепилась в мальчика. Раздался отчаянный крик, шум борьбы, а затем — тишина. Люк замер, прижавшись к холодному металлу. Воздух в его лёгких заканчивался. Темнота плясала перед глазами. Сердце билось так, будто хотело вырваться. Не в силах больше терпеть, он судорожно дернулся — и ударился головой о потолок воздуховода. Глухой стук прокатился по тоннелю.       Последнее, что он ощутил, прежде чем сознание поглотила тьма, — железная хватка, сжимающая его лодыжку, и медленное, неумолимое движение назад, в зелёный, ядовитый мрак.

Столовая — Девятый этаж…

      За одним из столов, в углу, сидел кот цвета древесного пепла. Он методично, с тихим цок-цок-цок, выстукивал коготь по столешнице, взгляд уткнувшись в одну точку, будто видел сквозь метал и камень что-то далёкое и неприятное.       Тишину нарушили лёгкие шаги. К столу подсел другой кот — светло-серый, почти серебристый, в аккуратно подогнанном халате. Это был Салод. Учёный. На его ухоженной морде расцвела широкая, приветливая улыбка, которая не дотягивалась до холодных, слишком блестящих оранжевых глаз.       — Приветствую, мой дорогой друг! — его голос прозвучал слишком громко в этой давящей тишине. — Что за философскую думу в одиночестве размышляешь?       Самуэль медленно поднял взгляд. Его собственные глаза, цвета тёмного изумруда, были тусклыми и усталыми.       — Ага. Привет, — пробурчал он, почти без интонации.       — Место свободно? — Салод уже усаживался, не дожидаясь ответа. — Чего такой угрюмый?       — Пожрать пришёл. Неочевидно? — Самуэль снова уставился на стол, возобновив стук когтем. Звук был нервным, отрывистым.       — Ну же, не стоит так агрессировать, — Салод с притворной лёгкостью похлопал приятеля по плечу. Лапа задержалась на мгновение дольше необходимого. — Я вижу, тебя что-то беспокоит. Делиться — полезно для психики, как утверждают исследования.       Самуэль замолчал, и только тиканье невидимых часов отбивало такт в тишине. Наконец, он тяжело вздохнул, и звук этот был похож на выходящий из треснувшего меха воздух.       — Знаешь… я всё никак не могу понять.       — Ох? Что же? — Салод наклонился вперёд, и его уши настороженно приподнялись. В его позе появилась деланная, но тщательно выверенная заинтересованность.       — Пукаси.       В слове повисла ледяная пауза. Даже фоновая тишина в зале стала гуще.       — А-а-а, — протянул Салод, откидываясь на спинку стула и небрежно облокачиваясь локтем о стол. — Тяжёлая тема. Что именно не даёт покоя?       — Что нашло на Пукаси? — голос Самуэля стал тише, но в нём зазвучала сдавленная ярость. — Почему он это сделал? Что за чёрт точил его разум, пока он не… не устроил эту резню?       Салод мягко покачал головой, и на его морде появилось выражение снисходительного сожаления.       — Самуэль, друг мой. Ты ведь не забыл, что его помутнение началось как раз после смерти Сьюзи? Так ведь?       Глаза Самуэля сузились.       — Знаю. Думаешь, причина в этом?       — Ну а в чём же ещё? — Салод усмехнулся, но в усмешке не было тепла. — Какие могут быть другие предположения? Логика проста, как коготь: глубокая личная травма, помутнение рассудка… и взрыв. Стихийное бедствие в облике разумного существа. Трагедия, но… объяснимая.       На морде Самуэля так и не дрогнул ни один мускул. Серьёзная, каменная гримаса не смягчилась.       — Объяснимая? — он повторил слово, будто пробуя его на вкус и находя его горьким. — Я бы хотел узнать поподробнее. Детали стёрты. Отчёты… странные.       Салод развёл лапами в театральном жесте бессилия.       — Из всех, кто был в эпицентре и выжил, — Лугус, Лейма и Пула. Лугус, вряд ли вообще способен на связную речь. Лейма… — он сделал многозначительную паузу, понизив голос до конфиденциального шёпота, — её лучше остерегаться. А Пула, увы, в глубокой коме. Мозг… защитился от увиденного самым радикальным способом. Так что, увы, мы можем только гадать. Собирать осколки и пытаться сложить их в картину, которой, возможно, никогда и не было.       На лице Самуэля появился недовольный, почти звериный оскал. Когти впились в дерево стола, оставляя тонкие царапины.       — Гадать… — прошипел он.       Внезапно, Салод снова сменил тему, и его лицо озарилось искусственным энтузиазмом.       — А знаешь, совсем скоро у меня состоится новый эксперимент! Очень перспективный. Не хочешь зайти посмотреть? Зрелище обещает быть… поучительным.       Самуэль отвёл взгляд, всем видом показывая глубочайшее безразличие.       — Не интересует.       — Ну же, не будь букой! — Салод игриво ткнул его в бок.       — Отвали, — отрезал Самуэль, и в его голосе впервые за весь разговор прозвучала чёткая, недвусмысленная сталь.       Салод замер на секунду, его улыбка на миг стала жёсткой, как лезвие. Затем он вздохнул с преувеличенной обидой.       — Тц-ц-ц. Ну и грубиян же ты сегодня, Самуэль. Что ж, не буду тебе мешать. Пойду готовиться. Удачи!       Учёный поднялся и удалился той же лёгкой, почти бесшумной походкой. Самуэль не провожал его взглядом. Он лишь закрыл глаза и с облегчением, доносившимся из самой глубины груди, выдохнул:       — Наконец-то.       Почти сразу же из двери на кухню появилась мышь-повар в заляпанном чем-то фартуке. В его лапах уверенно стояла тарелка.       — Вот и твой заказ, Самуэль. Как всегда.       Он поставил перед котом глубокую миску. В ней был любимый и единственный грибной суп Самуэля — густой, почти чёрный, с маслянистым отливом и лёгким, едва уловимым парком, струившимся над поверхностью. Он всегда подавался холодным.       — Спасибо, Шеф, — кивнул Самуэль, и его голос смягчился.       — Бон аппетит, — отозвался шеф и скрылся за дверью, оставив кота наедине с его мыслями и супом.       Самуэль взял ложку. Первый глоток. Знакомый, леденящий вкус охватил рецепторы — терпкий аромат тёмных лесных грибов, лёгкая горчинка полыни, послевкусие влажной земли и коры. Суп был превосходен. Он был простым и понятным, в отличие от слов Салода.       Самуэль медленно, с почти медитативным наслаждением, ел суп ложку за ложкой. С каждым глотком каменное выражение на его морде таяло, уступая место миру простого, физического удовольствия. Напряжение в плечах спадало. Это был его маленький, личный ритуал против безумия внешнего мира.       Он доел всё до последней капли, до последнего тёмного кусочка гриба. Поставил ложку на край тарелки с тихим звоном.       Как всегда — безупречно.       Но даже когда его лицо окончательно расплылось в блаженстве сытости, где-то в глубине глаз, в самых их зрачках, всё ещё тлел холодный, неудовлетворённый огонёк. Вопрос, на который не было ответа. И подозрение, что ответ этот — как и суп — мог оказаться холодным, терпким и очень, очень горьким.