Сто первая роза

      Я нашел этого доктора. Обошел весь Заун, три дня бродил, а нашел! Спрятался, гад, в пещерах, в тенях укрылся… Я, когда подходил, подумал было, что зря все это затеял. Испугался! Замешкался, стоял долго, думал, взвешивал, а потом вспомнил, черт меня раздери, зачем я его искал. Ну и жуткий же дядька, а! Но ты ведь доверяешь ему, да? значит, и я доверяю.       Застрял теперь у него в лаборатории. Объяснил ему в подробностях свою беду. Он сказал, нужно подумать… Мне показалось, будто бы его до глубины души тронул мой рассказ. Если у такого человека есть еще душа! У него такой маленький, черный, мрачный, злой глаз — тот, что здоров.       Я сел у него за столом и прямо здесь и начал к тебе письмо. Раз уж все равно жду! К слову, в Зауне я мимоходом закупил кое-каких материалов по мелочи, пока допрашивал о докторе: хочу еще поэкспериментировать с моими-твоими розами. У меня появились идеи… До того, как я покинул лабораторию, я успел выковать еще несколько штук — нервничал и думал, нервничал и думал... Даже как-то само вышло. Хорошо, что вместо того, чтобы пить с горя, я кую розы.       Вот сижу сейчас, смотрю, а здесь у него капсула такая гигантская, с химтеком, а в ней ящерица. Никогда прежде не видел таких ящериц. Мутант, верно, какой-нибудь… Чем-то мне эта картина напомнила нашу с тобой лабораторию. Ты ведь у меня точно как эта ящерица, в своем проклятом коконе.       Доктор явился.

      Я обратился совершенно точно к правильному человеку, Виктор. Он рассказал мне историю своей дочери. И свою. Вот что еще точнее описывает наше с тобой положение — Орианна мирно спит, точно принцесса из сказки, ото всех спрятанная и бережно накрытая тоненьким стеклянным куполом. Почти так же, как ты! Доктор рассказал о том, что ищет лекарство от смерти. А я ведь, по сути, в одной с ним лодке теперь!       Сейчас он снова пересматривает твои и мои чертежи, пытаясь разобраться в том, что есть хекс-ядро. Он сказал, ты уже приходил и показывал ему все это. Верно, это он о том разе, да? Да, конечно, не думаю, что ты приходил к нему чаще…       К слову, он меня узнал, когда я представился. Я так удивился! Не знал, что ты что-то говорил ему.       «Виктор упоминал о тебе. Ты его напарник? Он надеялся, ты поймешь его эксперименты. Как когда-то я надеялся, что Виктор поймет мои.»       Болтливый он все-таки. Ему тут, похоже, одиноко. Поговорить не с кем, вот и разговорился со мной. Он ведь и о тебе мне рассказал. О Рио. Рассказал, что был ужасно расстроен (хотя, конечно, в других выражениях, но подразумевал, мне показалось, печаль), когда ты покинул его тогда, мальчиком. Хотя я бы тоже убежал. Сразу бы убежал! Увидеть, во что превратился твой друг, как он страдает, стать свидетелем такого, будучи совсем еще маленьким — меня аж дрожь взяла. А ты пережил. Ты всегда был сильным. Я знал!       Ты никогда мне не рассказывал о нем. И о том, что приходил к нему за мерцанием не рассказывал. И о Рио не рассказывал. Ты вообще мало рассказывал, потому что у тебя и без того не было много сил на разговоры, а я еще и не давал тебе чего-нибудь сказать. Вечно нес какую-то чепуху, а ты только слушал и отвечал. Вот сейчас то же самое выходит! Я тебе пишу, пишу, много пишу, только ты даже ответить-то не можешь. Я начинаю забывать, каково это, и страшно делается. Боюсь себе представить, каково доктору — помнит ли он голос своей дочери? Блеск ее живых глаз?       Состояние очень странное. Смесь восторга (как давно я не чувствовал ничего подобного, честное слово!) и привычной уже тревоги. Нет, даже более сильной тревоги, потому что она усилена восторгом. А восторг от того, что я верю в то, что доктор действительно сможет помочь тебе. Хоть он, конечно, и не нашел выхода для своей дочери, может, вместе мы с ним что-нибудь выдумаем...       Но я сомневаюсь. Все еще. У вас с доктором, насколько я понял, отношения были натянутые. Из-за Рио. Я согласен, это жестоко! Вот смотрю на нее в капсуле... Я понимаю тебя. Но я понимаю и доктора! Я не могу решить, правильно ли поступил, придя к нему. Не сделаю ли я хуже? Не стану ли я таким же бесчеловечным....? Или я уже такой, Виктор? Неужели одно то, что я пришел к нему за помощью и нашел наши с ним ситуации до дрожи аналогичными делает меня аморальным чудовищем? Похоже, что да. Но ведь и ты приходил к нему. Говорил, что понимаешь его. Он сам рассказал мне. А он стал бы врать? Я ничего о нем не знаю. И начинаю сомневаться в том, что что-нибудь знаю о тебе, так много ты прятал. Возможно, и правильно, что прятал, только мне очень уж грустно от осознания, насколько я был слеп к тебе, как наплевательски на самом деле относился! Простых моих переживаний было недостаточно, я должен был делать. А я, сложа руки, ждал у моря погоды. Всякий раз, как ты просил оставить тебя, отмахивался и требовал, чтобы я отмахнулся тоже, я подчинялся! Дурак! Нельзя было, нельзя... Если бы ты только знал, как я жалею. Как я хотел бы извиниться! Но я почти уверен — ты бы не простил. И правильно! И не надо, черт возьми, прощать такого, как я!       Доктор бормочет что-то. Под этим его шарфом разобрать не могу ни слова. Ну и изуродована-то у него рожа! Интересно, где это его так. Может, еще выпытаю. Он спрашивает, что же я пишу. Не догадывается! Письмо другу, вот что я пишу! Письмо, которое обязательно дойдет до адресата — все сделаю, чтоб дошло. Даже добрался до этого урода, даже вежлив с ним, даже наполнился пониманием и сочувствием к нему... Понял бы ты меня теперь, Виктор?       Я пообещал, что покажу ему нашу лабораторию. Тебя. То, во что обратилось хекс-ядро. Должен же он понимать, с чем конкретно имеет дело? Не то чтобы это было очень законно — приводить в Академию изгнанного ученого, но разве ты не провернул когда-то почти то же самое со мной? Как мы все-таки похожи с этим доктором!       В общем, завтра мы с ним отправляемся в Пилтовер.

— Джейс