I'm in love with my drum kit

Брайан Гарольд Мэй, конечно, умный парень, но временами просто последний идиот. Вот взять даже последнюю ситуацию. По пьяни уйти из группы ради соседа-истерика, которого в тот же день из оной вышвырнули? Даже не так, нет: сначала посраться с ним по весьма обьективным причинам, потом предложить выпить, потом нажраться, как свинья, и в этом состоянии успеть а) нажаловаться совершенно случайному парню на свое болезненное расставание б) нажаловаться ему же на безучастных членов группы в) покинуть эту группу г) создать новую, со все тем же соседом-истериком на переднем плане. В таких ситуациях обычно принято говорить «ну и угораздило», но, на скромный взгляд Мэя, для его случая как нельзя лучше подходило скорее «пиздец какая ебынь». Тим его убьет. Ну, либо сперва за него это сделает профессор Флетчер, смерявший добросовестно прокрастинирующего всю пару Брайана насупленным взглядом из-под густых бровей каждый раз, когда тот с чувством, но скромно зевал на самом заднем ряду аудитории — крайне нетипичное поведение для прилежного и усердного Мэя, но вот ей-богу, при всем уважении — в свете последних событий, пришедшихся на обычно такую размеренную и скучную жизнь Брайана, дискретная математика не входила даже в топ десять занимающих его ум в реальном времени вещей — в нем до сих пор царили, изредка сменяя друг друга, похмелье, Стаффел, группа и Роджер Тейлор. Хотя последним двум было явно уделено значительно больше места, чем прочим — Мэй на самом деле понятия не имел, как ему с ними быть и что делать. Во-первых, после произошедшего, он не мог просто подойти к ребятам, извиниться и обратно наныть себе место в группе. Во-вторых, он далеко не уверен был, что на самом деле этого хотел. В-третьих, Роджер вчера был чертовски убедителен, и, несмотря на свой скотский характер, явно заслуживал лучшего, чем быть выкинутым из им же созданной группы из-за его амбиций и усердия. В итоге получалось, что какое бы решение Мэй не принял — остаться в 1984 или нет, в любом случае кто-то его да кинет. И еще неизвестно, какое из зол в его случае было меньшим — собственные надежды на светлое музыкальное будущее с кем-то настолько же упорным, как Тейлор, или достаточно весомое место занимающая в его жизни дружба с Рами, Беном и Джо. Было совершенно очевидно, что если Брайан останется в 1984, то дальше баловства строго в пределах студии и каверов на Спенсера Дэвиса он не уйдет. Рами мечтал стать знаменитым на весь мир актером, Джо — продюссером, а Бен просто очень любил игру на кларнете (немного не та страсть, которая в теории может пророчить радужные перспективы для рок-группы) и трепаться с Джо. Частенько Брайан даже в их, без сомнений, очень милой компании чувствовал себя лишним — во-первых, они с Тимом были их старше, причем значительно старше, а во-вторых сам Мэй намного меньше интересовался кино (и кларнетами), и намного больше — рок-н-роллом, чем парни. Стаффел в этом также был с ним солидарен, хотя сам одинаково преуспевал и в том, и в том, попутно с игрой на аккордеоне и внушительным вокалом штудируя справочники и руководства по дизайну костюмов для фильмов. Порой Брайан совершенно искренне, по-черному ему завидовал. Но тут же его мозг бережно подкидывал другой образ — упорный, буйный, трепетный, и, пожалуй, чуть-чуть захмелевший. Откуда-то Мэй знал наверняка, как самую прописную в мире истину — с Роджером его музыка обретет тот размах, о котором в 1984 Брайан мог только мечтать. Вчера они с Тейлором много говорили о музыке — и Мэй не может вспомнить, у кого бы из его знакомых глаза от этой темы загорались ярче, а тон голоса также взлетал бы на целую октаву, как когда Роджер доказывал ему, что джаз во сто крат лучше кантри, и точно в миллион раз лучше блюза. Конечно, немаловажную роль в становлении его уверенности в Тейлоре, как в буквально одержимом музыкой, сыграло также и то, с какой бараньей упертостью Роджер ночами просиживал за установкой, сколько бы раз Брайан настоятельно не рекомендовал ему прекратить, весьма непрозрачно намекая на дальнейшую точку дислокации барабанных палочек в случае игнорирования его рекомендаций (у Тейлора в заднице). В общем, поразмыслить явно было над чем. И Мэй рискнул погрузиться в эти размышления настолько глубоко, что упустил бесценный момент сразу после окончания пары, на который заранее рассчитывал как на шанс немедленного побега от Стаффела, у которого явно за последние два дня накопилось немало вопросов к уже бывшему гитаристу их группы. Увы и ах — но зазевавшегося Брайана почти за шиворот выводят из здания колледжа на территорию кампуса, где Тим сначала с хмурым лицом зажигает сигарету, делает пару глубоких затяжек, и только после переходит к своему допросу. — Какого хрена, Мэй? — абстрактно начинает вокалист. «Пиздатый вопрос», — хочет ответить Брайан, — «пиздатый вопрос, жаль я сам задаюсь им без особого успеха уже последние несколько дней как». Вслух же он говорит только: — «Какого хрена, Мэй» это ты про группу, про обеспокоенность тем, как обстоят у меня дела, потому что я твой друг, или про пару у Флетчера? Если последнее, то, без обид, я сам нихрена не понял. Спроси потом у Эшли или Чарли. До завтра, — Брайан делает безуспешную попытку ретироваться, пока не поздно, но Тим (ожидаемо) решительно перехватывает его руку, останавливая. — Про группу, Мэй, про группу. Что это была за хуйня в воскресенье, когда ты в четыре часа утра позвонил мне, чтобы сообщить, что уходишь из 1984 и забираешь меня с собой, а остальным просишь передать, что они могут «катиться к черту»? Я парням еще ничего не сказал, хотел лично у тебя узнать, что это, блять, было. Это тебя так из-за Вероники накрыло? Брось, Мэй, как долго ты еще собираешься по этому поводу чахнуть? Хочешь, в клуб смотаемся? Хотя бы хандрить перестанешь. — Да причем тут Вероника, Господи, Тим! — Брайан, вдруг отчетливо почувствовавший, как по телу проходится волна раздражения, с силой выдирает руку из мягкого захвата друга, — Я просто слишком много выпил в субботу вечером, вот и начал творить всякую хуйню! Никуда я не ухожу! Тим с подозрением прищуривается. — Слишком много выпил? Брай, с каких пор ты надуваешься, как свиняра, в одиночестве, да еще и в субботу вечером, у себя дома? Ой, блять. Мэй сначала мычит что-то, не поддающееся переводу, переводит взгляд на здание колледжа, майское палящее солнце, свои ботинки и закусывает губу. Тим, сложив руки на груди, терпеливо ждет уже хоть какого-нибудь ответа. — Не в одиночестве, — упрямо мотает Брайан головой, когда молчаливая пауза чересчур затягивается, — с соседом. Стаффел комично округляет глаза. — Это тот сосед, который конченый и долбанутый истерик? — Да, Тим, тот самый, который конченый и долбанутый истерик. — С ума сойти. — И не говори. Стаффел с нечитаемым выражением лица делает еще одну затяжку, задумчиво чешет в затылке. — Вы, получается, поладили с ним, я так посмотрю? Брайан смутился. — Ну, как поладили, — Мэй мысленно перебирает подходящие Тейлору определения, начиная с «прелесть, какой долбаеб» и заканчивая «ужас, какой придурок». Останавливается на варианте где-то приблизительно посередине. — Своеобразный тип, — деланно равнодушно пожимает плечами, — Но под вино сойдет. — И сколько тогда вы вылакали, чтобы так размотаться, если не секрет? Брайан скромно опускает взгляд и делает неопределенный взмах рукой. — Стаканов…пять? По крайней мере, на пятом я уже перестал считать. — Ну нихрена себе. — Да уж есть немного. Повисает, в общем-то, мирная дружеская тишина. С самого воскресенья Брайан жутко боялся, что Тим выпытает из него что-нибудь такое, что сильно огорчит его и группу, а потому был чертовски рад, что фокус внимания переключился с его планов на свое дальнейшее музыкальное будущее на Роджера. Тим же просто молча недоумевал. — По какому поводу выпили-то хотя бы? — А, да так, покончили с недопониманиями и на радостях вот, — врет, и глазом не моргнув, Мэй. — Ясно. Стаффел еще какое-то время рассеянно курит, стараясь не встречаться с Брайаном взглядом — кажется, стыдно стало за свою поспешность и подозрительность, хотя ничего криминального с их гитаристом не произошло. Мэй же просто терпеливо ожидает, когда сможет примчать домой, только чтобы выяснить с Тейлором, как им теперь быть и что делать с группой. У Брайана сердце сжимается только от картинки, где у Роджера поникшее лицо и он разочарованно бормочет что-то в духе: «Так значит, никаких Grin не будет?», и Мэй клянется себе, что обязательно придумает, как быть с ребятами и Стаффелом. Брайан Гарольд Мэй, конечно, временами последний идиот, но все еще чертовски умный парень. *** — …И, в общем, я так ничего ему и не рассказал. Не думаю, что если сейчас предложить Тиму бросить 1984, он согласится, — задумчиво чешет в затылке Брайан, — Конечно, я могу настоять на этом, и тогда он, скорее всего, не станет упираться, но вряд ли группе нужен участник, которому все это к чертям собачьим не сдалось. Как вариант, мы могли бы подыскать другого вокалиста. Или сейчас заняться текстом и инструментами, а потом, когда все немного устаканится, попытать удачу с Тимом еще раз. Так что думаешь? Роджер озабоченно хмурится и закусывает губу — выглядя при этом почти комично серьезным. Брайан решает дать ему немного времени на то, чтобы переварить полученную информацию, а сам медленно делает пару неглубоких затяжек — с разрешения хозяина квартиры, в которой они обосновались в этот раз, разумеется. Жилище Тейлора…скромное, и явно имеет довольно мало общего со своим обитателем. Его комната значительно меньше, чем у Мэя, и кажется еще более крохотной из-за разбросанного кучками хлама тут и там. И тем не менее, при всем своем беспорядке и царящем уже с порога хаосе, квартирка при том кажется неестественно необжитой и минималистичной — индивидуальности ей добавляют разве что уже отлично знакомая Брайану барабанная установка в самом центре спальни, богатая коллекция пестрящих иллюстрациями биологических справочников и папок с анатомическими рисунками, а также мятый ворох ярких гавайских рубашек, сваленных на спинке стула. В остальном Роджер жил среди скучных серых стен из картона, грязных полов и разбросанных всюду густо исписанных листков с нотами — буквально всюду, от тумбочки с заевшим ящиком в прихожей, до столешницы возле плиты на кухне, под немытой пепельницей. Печальное зрелище. — Я думаю, — разрывает повисшую тишину Роджер, — с самого начала гиблой идеей было пытаться убедить выйти из группы этого твоего Стаффела. В конце концов, пока его все устраивает в ней настолько, что он не делает никаких попыток создавать что-то самому, это значит, что мы не можем просто заставить его играть с нами. Это было бы ахуеть, как неправильно, — замечает Тейлор. Мэю нечего ему возразить. — В таком случае, думаю, я мог бы повесить в кампусе обьявление о поиске рок вокалиста, авось кто-нибудь да откликнется. Вариант? Роджер кивает с довольным видом. — А то. Но только при условии, что этот кто-нибудь не предпочитает кантри рок н роллу, и не учился пению, воя под Роя Орбисона по радио. Серьезно, это просто пиздец! В нашей группе был один такой, но я тебя заверяю — они все больные! Брайан тепло усмехается, но тут же настраивается на их привычную колюще-режущую волну хаотичных ссор и беспочвенных разногласий, нарочито обиженным тоном заявляя: — Вообще-то, я тоже вою под Роя Орбисона по радио! — Вообще-то, ты даже не вокалист! — И тем не менее, я хотя бы умею петь! — Совершенно бездоказательно, ты в курсе? — Ничего и слышать не желаю от того, кто не может спеть ни строчки Пресли, не слажав на каждой ноте! — Ты действуешь мне на нервы, Мэй! — Тейлор, вопреки своим словам, чертовски широко и тепло улыбается, и Брайану даже ненадолго кажется, что вся эта их затея с группой, все-таки, чертовски того стоит. Солнце уже скрывается за жилыми домами буквально переполненного в вечерний час Лондона, когда Мэй в последний раз окидывает критическим взглядом коряво нанизанные друг на друга буквы с листа А4, на котором волнообразным и эстетичным, но возмутительно неразборчивым почерком Брайана («и кто еще из нас двоих настоящий медик, чертов Мэй?!») и по-детски печатным, отрывистым — Роджера, «всем неравнодушным фанатам рок-н-ролла предоставляется уникальная возможность стать ведущим вокалистом самой БОМБИЧЕСКОЙ и КРЫШЕСНОСНОЙ группы двадцатого века!!!». Подумав немного, Тейлор дорисовывает в нижней части листочка минималистичную барабанную установку и уже принимается за идеальный с анатомической точки зрения набросок сердца («если я не дорисую там сухожильные струны, клапаны вывернутся в полость предсердий, а ты не хочешь, чтобы это произошло, Брайан!»), когда Мэй вырывает у того бумагу и, довольный их совместно проделанной работой, беспощадно запихивает густо исписанное обьявление в сумку. Остаток вечера они проводят за обсуждением будущего вокалиста «Grin», попутно высказывая свои опасения насчет вездесущих фанатов кантри и голосистых маппетов в цветных трико и с плохими зубами, причем степень глупости обставленных в разговоре карикатур прямо пропорционально растет с количеством пустых банок пива Гиннесс, усеявших обдуваемый сквозняком грязный пол. Мэй чувствует себя так, будто он уже — рок-звезда мирового масштаба, а Тейлор улыбается при этом более ярко, чем отполированные до блеска тарелки хай-хэта, позолоченные солнечным светом. Уже собираясь уходить обратно в свою квартиру, Брайан, остановившись на пороге, задумчиво предлагает: — Мне, конечно, нравится название для группы «Grin», но, я думаю, «Smile» нам подходит немного больше. Что скажешь? Пьяную, но все еще крышесносную улыбку Тейлора Мэй считывает как однозначно положительный ответ, пока Роджер, все также широко и мило улыбаясь, сквозь зубы не произносит следующее: — А чуть пораньше, примерно до того момента, когда мы доделаем сраное обьявление с названием группы на четверть листа, ты не мог предложить мне это, чертов придурок? *** Это просто полный ебаный провал. Нет, серьезно. Без излишнего драматизма, отметя любой намек на сарказм и скептицизм, иначе это просто никак не назовешь. За все то время, что злополучный листик с обьявлением о поиске рок-вокалиста в самую «БОМБИЧЕСКУЮ и КРЫШЕСНОСНУЮ» группу двадцатого века «Grin» (зачеркнуто) «Smile» украшает главную новостную доску в здании кампуса, где учится Мэй, на него откликаются только три кандидата. Каждый из которых, в свою очередь, перестает быть кандидатом ровно в тот момент, когда открывает рот и начинает выдавать одно ахуенное заявление за другим (в числе любимых пассажей Брайана: «Обожаю Ринго Старр, мой любимый «гитарист» Битлз!», «А что такое медиатор?», «…И все-таки манера исполнения Хендрикса во многом проигрывает манере исполнения Джорджа Джонса!»). Роджер в отчаянии и от стресса не может перестать стучать по всем доступным поблизости поверхностям (Брайан не исключение), а Мэй, не затихая, маниакально хохочет до тех пор, пока не вспоминает, что кандидаты учатся с ним в одном кампусе, после чего его передергивает и снова тянет курить. Группа «Smile» на грани полного морального краха своих участников, у которых ни одной совместной песни еще даже не было. Тройной точкой отчаяния становится чуть-чуть судьбоносный вечер четверга. На плите пищит неуклюжий пузатый чайник с щенятами на боку, упертое майское солнце даже не намеревается скрыться за полоской необозримого из центра Лондона горизонта. Брайан меланхолично перебирает ноты, всученные ему разьяренным Тейлором час назад «на посмотреть, вдруг понравится». Сам Роджер вертит в руках прихватку в ожидании чайника и по привычке энергично стучит ногой под столом, пиная Мэя по колену. Именно гитариста простенькая, хоть и неочевидная идея настигает первым, даже если он того сходу и не замечает. — Слушай, а классная песня, — бормочет Брайан, критическим взглядом повторно окидывая густо исписанный лист бумаги сверху донизу, — мы могли бы даже выступить с ней вдвоем как-нибудь. Темп медленный, слова несложные, думаю, я даже смог бы исполнить сам. Тейлор сначала деланно равнодушно ведет плечами, маскируя удовольствие от комплимента в адрес песни, а затем его глаза комично округляются. — Мэй. Я придумал, — не терпящим сомнений в своем гении тоном. Брайан поднимает на напарника по группе скептичный взгляд. — Это же до чертиков элементарно, почему мы раньше не додумались до этого, Мэй? «Smile» выступит в клубе, и когда местные музыканты увидят, какие мы ахуенные, все до единого мигом потянутся вступить к нам! От желающих же просто отбоя не будет, если мы скажем, что подыскиваем вокалиста для группы! Брайан резким рывком поднимается на ноги, раскидав так тщательно собранные в аккуратную стопку тейлоровские ноты. — Члены твоей старой группы — умственно-отсталые ослы, Родж, если добровольно от тебя отказались. И, признаться, я просто пиздецки им за это благодарен! Тейлор польщенно хихикает, когда чужая ладонь одобрительно ложится ему на плечо. — Тогда можем выступить с этой и, например, той, которую ты обещал закончить, Keep-yourself-и-что-то там. Только допиши ее для начала, а то я совсем не хочу дебютировать с песней, кончающейся на строчке «я на два шага ближе к своей могиле», или как там было. Брайан заглушает оброненный смешок ладонью, шутливо пихает Роджера в плечо и наклоняется под стол за разлетевшимися, как особенно неуклюжие птенцы, листами с нотами. — Уж кто бы говорил, Тейлор. «В глазах — звезды, в штанах — муравьи»? Я конечно понимаю, что это метафора, но думаю, что не будет лишним тебе сообщить, что она звучит просто пиздецки двусмысленно! — Я думал, тебе нравятся звезды, Мэй! — Никакий претензий к звездам, зато к муравьям в штанах — с десяток! — Ничего не желаю слышать от автора строчек про белладонну и серебрянные подносы! Да кем ты только себя возомнил, заносчивый придурок? Далее по бледноватой кухне Тейлора разносятся колкие реплики последующей шутливой перепалки, прерываемые разве что отскакивающим от стен и разливающимся дальше в коридор смехом — один хриплый и бархатный, высокий по сравнению с прокуренным, тихим голосом, а другой — певучий и звонкий. Ладно, может, быть не такой уж и «ебаный» и не такой уж «провал». Все-таки, пожалуй, и здесь без доли характерного для них драматизма «Smile» не обошлись. *** — Do you think you're better every day? — низко скрипит Тейлор в свой гигантский трясущийся микрофон. — Oh no, I just think I’m two steps nearer to my grave! — с иронией пропевает ему в ответ Мэй, повторно заводя припев. Сказать, что местная публика была от «Smile» в восторге, значит высказаться предельно точно, не перехвалив, но и не занизив уверенное в себе качество исполнения обоих студентов — Брайан открыто для себя признавал, что временами вокал его сильно не дотягивал (несмотря на все трогательные попытки Тейлора убедить его в обратном, что было более чем обьективной оценкой), но зато, каждый раз заводя рифф на акустической гитаре, ощущал направленные в свою сторону одобрительные взгляды от парней с барной стойки со внушительными грушевидными чехлами за спиной. Роджер, в свою очередь, занял место в самой дальней части сцены и проговаривал только одну-единственную строчку за всю почти четырехминутную песню, зато на Modern Times Rock 'n' Roll, где ему заслуженно доставалась вся вокальная часть, отрывался, как в последний раз, что, в свою очередь, вызвало нешуточный восторг среди местных барышень. «Smile» гремела на весь клуб, но гремела явно не громче всех других выступавших здесь же молодых групп, поэтому бешеного ажиотажа, что логично, у посетителей не вызывала. Чего, на самом деле, не скажешь об ее участниках — Мэй был не просто счастлив, а, скорее, пиздец как счастлив, и это буйное, попкорнообразное чувство, крепко поселившееся в районе груди, сейчас набатом диктовало ему, что если он даже после всего случившегося все-таки не наберется смелости покинуть 1984, то останется в таких дураках, о каких и помыслить не смел. Брайан слышал это даже более отчетливо, чем гремящий сзади и слева от себя бас барабан (чем жутко оскорбил бы неистово лупящего ногой по скрипящей красной педали Роджера, если бы только тот мог его слышать). Наконец, близится финальный аккорд песни, Брайан повторяет заученную строчку уже, кажется, в пятнадцатый раз, Роджер в качестве кульминации своей игры тяжело ударяет по хай-хету, и венчающую последний припев фразу «Keep yourself alive» парни пропевают уже вместе. Гулкий хор публики и дружные, хоть и сдержанные аплодисменты из зала клуба становятся для Мэя самой чудовищно прекрасной музыкой, когда-либо за этот вечер звучавшей. Он размахивает гитарой, как триумфальным подарком, попутно утирая пот со лба и улыбаясь до ушей. Отдаленно до его слуха доносится оживленно брошенное Тейлором «Это было ахуенно, Мэй!» и Брайан на все двести с излишком процентов с ним согласен. В самом деле, ахуенно. Просто ахуенно и ничего больше. Ну, либо не совсем. «Ничего больше» продолжается ровно до тех пор, пока счастливо машущий, глазами расцеловывающий каждого из членов их с Роджером скромной публики Брайан не натыкается в пестрой толпе розового румянца и ослепительных улыбок на пристальный, а самое главное, до чертиков знакомый взгляд. Ведущий вокалист группы 1984 Тим Стаффел пялится на него, и с каждой медленно летящей секундой их зрительного контакта радостное «ничего больше» Мэя трансформируется сначала в до комичного картинный ступор, затем в мимолетно нарастающую тревогу, потом в панику, после чего этот, в общем-то, односложный микс выливается в гортанно вопящий ужас. Тим Стаффел, тем временем, решительным шагом направляется в клубную гримерку.