I'm in love with my drum kit

Два месяца назад. Как же Роджер мрачно ебал это все. Нужно уточнить, что под «все» подразумевается, конечно, метафорическое «вообще все» — на практике категория достаточно обширная, чтобы не потеряться в формулировках, под которой в быту (см. диалект студента-медика и арго ист-эндского грузчика на полставки) подразумевается кольцевая молекула ЕСГ (в просторечии «ебучая срань господня»), прицельно сомвещающая в себе незаменимые в организме среднестатистического студента аминокислоты БДСМ («Боже дай сил мне») и вопреки всем биологическим законам со временем переходящая в трисомию по 21-й хромосоме. Выражаясь простым языком — Тейлор перманентно чувствовал себя жутко затраханным, отчаявшимся, и совсем немного ахренеть каким тупым. И расстроенным. Не это он подразумевал под студенческими льготами учащихся медицинского колледжа. И что самое поганое — дело ведь даже не в том, что у Роджера будто бы клеток мозга не больше, чем пар аутосом у мушек дрозофил, как у большинства его однокурсников, на самом деле даже близко нет — Тейлор был, в общем-то, чертовски смышленым парнем и всегда схватывал на лету то, что было ему действительно интересно, будь то ротовые аппараты горячо любимых им жуков или радиорезистентность запасающих в микропорах воду лишайников… А если оная гореть будет в атмосфере фтора и ее тогда запулять гамма-лучами… В детстве любимой книгой Роджер избрал не модный в то время сборник детективов или парочку отцовских журналов для автолюбителей (эта страсть явится к нему намного, намного позже), а буквально переполненный яркими цветными иллюстрациями анатомический справочник, пугающими картинками с мелкими подписями строго на латыни из которого было чертовски весело пугать Клэр. Роджер никогда не был глупым. Но всегда, загнуть пальцы: взбалмошным, темпераментным, тревожным, поспешным, нелинейным. Зачастую его решения уходили от этого амплуа того, кто их принимал, совсем не далеко. Однако даже для Тейлора подобная гнусная ошибка — поступить на эту хренову стоматологию — чересчур. Мастерить слепки для практик и мотаться с одногруппниками в больницу Святого Варфоломея было весело, но продолжалось не слишком долго, чтобы Роджер мог позволить себе заблуждаться и дальше. Тарабанил гром и Юпитер разверз тяжелые шторы туч, дабы предупредить о надвигающейся катастрофе — грядет зачетная неделя. Зачетная неделя? Согласен, бля, лучше не придумаешь. Дайте два. Роджер был уверен, что еще хоть словечко на латыни, и он отправится напрямую к ее носителям, футов на двадцать под землей как минимум. За последнюю прошедшую неделю он разбил самое меньшее три глиняных слепка челюсти и примерно столько же часов успел поспать. Его волосы выглядят так, будто Тейлор только что вышел из схватки со стаей енотов (он проиграл), а еще у Роджера уже пару дней как периодический нервный тик, и со стороны кажется, что-то он постоянно кому-то подмигивает. Вчера это был мрачного вида пенсионер в продуктовом, а сегодня на него не без подозрения косится профессор по анатомии. Начинает греть мысль, что живем только один-единственный раз. Во вторник голодный донельзя, злой, как косяк медведей, Роджер заваливается в квартиру в польвосьмого вечера с раскалывающей, будто ее часами хуярили молотками для отбивных, головой, и мыслью, что клубнику он доел вчера. Это ужасно, и Тейлор решает, что страдать должен не он один. Тем более что Брайан без сессии уже неделю как скачет, будто неприкаянный, и несправедливо счастливый. Роджер садится за установку, вопреки неприятно шевельнувшейся совести, и с размаху лупит по малому с силой, которой вполно хватило бы, чтобы без посторонней помощи завести трактор. Потом снова малый, том, второй том, третий том, пауза, опять малый. Все это в сопровождении умалишенных шестнадцатых по хай-хету и с переходом на разбитый крэш в начале каждого такта. Зациклить, не выбиваться из ритма. Ритм, для справки, бешеный. Совесть низко урчит, и Роджер ненадолго останавливается, напрягая слух. Снизу слышится отчетливое копошение, вязкие звуки шагов (Брайан всегда по-идиотски топтался, как эти чрезмерно пушистые неуклюжие щенки лабрадоров, и шаркал ногами), но никто не стучит требовательно в потолок. Вместо этого негромко щелкает дверной замок чужой квартиры, и меньше чем через минуту Тейлор слышит, как по лестничным пролетам бумажным самолетиком разлетается гулкое эхо. Затем в дверь Роджера отчетливо, но вежливо стучат. Брайан на пороге улыбается, но как-то криво и будто бы с угрозой; в руках держит нечто, завернутое в бумажный пакет. — Выглядишь, как плесень, — замечает он нейтральным тоном. Тейлору очень хочется верить в то, что взгляд, который он метнул в Мэя, тянет на «испепеляющий», но судя по донесшемуся в ответ мягкому смешку, Брайан так не думает. — По крайней мере, для меня это не стандартная морфологическая характеристика, чертов пудель, — ядовито отбивает Роджер. Гитарист скептично поднимает брови. — Будешь много выебываться, и вся та ахуенная спелая клубника, которую я для тебя, свиньи неблагодарной, купил сегодня по дороге домой, достанется мне, — Мэй с ухмылкой дразнится пакетом и бесцеремонно проникает в тейлоровский коридор. В ответ на заявление про «для тебя» чутка подвиснувший Роджер ощущает фантомную пульсацию в гипоталамусе и последовавшее за ней бешенство ворвавшихся в кровоток эндорфинов, но виду не подает. — Ну-ну. Отзовись, когда будешь корчиться на полу от бронхоспазма и аллергического конъюктивита, Брай, — отвечает в пустоту Роджер, направляясь за наглым гостем на кухню, — чай, кофе? Шучу, у меня только жидкое мыло с ахуительным запахом фиалки. Даже с достаточно щадящим pH, чтобы ты попробовал. Я же все-таки хороший друг. — Я польщен, — хищно ухмыляется Мэй, — а ты ахуел. До тех пор, пока не прикончишь этот чертов пакет вплоть до ручек, не хочу слышать от твоей злобной задницы ничего, кроме пламенных слов благодарности. Вопреки пропитанному беззубой иронией тону Брайана, Роджер чувствует, как в груди мягким сонным котенком сворачивается в клубок горячая признательность. Все, чего ему сейчас хочется — обьесться спелых ягод (Тейлор знает наверняка, что педант-Мэй скурпулезно отбирал самые сладкие) минимум на год вперед, уткнуться в плечо друга носом и так проспать вплоть до повторения Мел-палеогенового вымирания, но Роджер знает, что а) нельзя напоказ демонстрировать другу то, как легко его купить на самом деле б) поэтому нужно морщить нос с гордостью и до конца, как бы не выгрызала его изнутри совесть напополам со жгучей благодарностью. Тейлор открывает рот, чтобы со скептичным видом произнести что-то язвительное, но Мэй его прерывает: — Нет уж, лучше пока помолчи. Буду и дальше греть себя мыслью, что ты собирался сказать мне «спасибо». В чужом голосе барабанщик отчетливо слышит теплую усмешку, но его, тем не менее, с такой силой мгновенно затапливает стыд, что срывается само: — Ты лучше всех, Брай. Мэй выглядит польщенным, неуверенно пожимает плечами. — Скажешь тоже, — нарочито кокетливым тоном. Тейлор в ответ только широко улыбается, как дурак. Они оба. Как дураки. …Ну и что, что до окончания беготни с зачетами еще период с два цикла цивилизации шумер и полнеолита? И что, что «Smile» все никак не везет на удачно добытого вокалиста? Что уже вечереет, а Роджер как не садился за материал, так и не планирует? Что он не спал уже больше, чем двое суток?.. В закатных лучах кажется, что у Брайана чертовски розовый нос. Это глупо, но Роджеру это так нравится, что он не перестает думать об этом до тех пор, пока солнце не садится окончательно, а его самого не побарывает мирный, неизбежный сон. Все хорошо, пока Мэй тут, и его установка в соседней комнате, и во сне они вместе сочиняют музыку, и у Брайана, да, чертовски розовый нос. На следующий день Роджер сдает анатомию на отлично. Два следующих дня у него чертовски болит шея оттого, что у Мэя ужасно непригодные для сна, покатые и жесткие плечи. *** Чуть меньше, чем два месяца назад — …И ты опять слетел на свой калеченный ритм, Брай! Какого снова замедлился? — Блять. Заново. — Когда-нибудь я точно скормлю тебе метроном, хренов гонщик. Со стороны Мэя в Тейлора в ответ на колкость с размаху влетает погнутая шестипенсовая монетка. Лучше не спорить с гитаристами, если только они не пренебрегают помощью медиатора или аналогов — жаль, разве что, что Роджер не учится на своих ошибках. Брайан снова заводит внушительное соло, в этот раз отчаянно ведя подсчет вплоть до гребаных секунд. Как бы много не ехидничал на эту тему в его адрес Тейлор, сам барабанщик был тем еще больным педантом и законченным перфекционистом, когда дело доходило до музицирования (и алгоритмично следовавшей за ним уголовной отвтественности, потому что оба: и Брайан, и Роджер, взаимно разводили на этой почве почти военный междоусобный скандал). С одной стороны, Мэю это в нем дико нравилось (когда сам Брайан играл хорошо и Роджер его за это хвалил), но в то же время порой бесило до той степени, когда он, разгорячившись, десятки попыток спустя только и мечтал отвесить барабанщику весомый подзатыльник, в полноте способный выразить весь спектр эмоций, который Брайан испытывал по этому поводу (это когда Мэй играл не очень или у Тейлора выдался дерьмовый день). Сегодняшний случай относился как раз к категории последних. «Smile» в своем неполном составе явились в Trident Studio, в которой раннее записывали с Тимом «Earth», для того, чтобы сыграться в новой песне Брайана. Кстати о Стаффеле — тот, обзаведясь мечтой во что бы то ни стало отыскать для группы достойного басиста, раскатывал по Лондону уже целую неделю, договариваясь на встречи с разнокалиберными мутными типами и из раза в раз возвращаясь к Брайану и Роджеру с новой историей, каждая из которых всегда пизже, чем предыдущая. — Раз, два, три, чет, раз, два… — Тейлор, тяжело нахмурившись, озабоченно отбивает ритм по хай-хету в попытке влиться в песню для повторного проигрыша. Новенькая «Happy little fuck» Мэя по уровню сложности была на голову выше большинства предыдущих сыгранных ими в «Smile» песен, и это даже не засчет навороченных партий — она просто была ахренеть какой быстрой. Роджер еще никогда прежде не просиживал в студии часов больше, чем букв в валлийском алфавите. И все это — меньше, чем за неделю! Сущий изврат и непотребство — так изысканно измываться над и без этого изрядно поредевшими клетками симпатического нервного отдела несчастного Роджера! Твоя душа не вознесется, сукин ты сын Брайан Мэй. Заново уловив нужный темп, Тейлор лаконично кивает гитаристу — оный опять заводит свое полминутное гитарное соло, Роджер даже вовремя вступает с малым, и они почти-почти добираются до припева, когда Брайан, патетично хлопнув себя по лбу прямо посередине аккорда, красноречиво обьявляет: — Твою мать! С одной стороны, Роджер не мог бы при всем желании с ним поспорить. С другой… Тейлор хмурится в попытке выяснить, действительно ли до его друга всегда доходило так долго. — А ты не мог заявить мне об этом хотя бы не на середине, гори оно к хуям синим пламенем, соло? Брайан зажевывает губу, стремительно рассекая ногами студию в сторону беспорядочно сваленных на диване листов с нотами. — Нет, Родж, ты не понял… Вступление нужно переписывать. Точно говорю. Тейлор комично округляет глаза. — Блять? — Я решил, что ни к чему добавлять установку в самом начале песни, так как посчитал, что вокальной части и гитары будет достаточно, — Мэй лихорадочно возится в хаотичной стопке, безжалостно загибая хрупкие уголочки невесомо тонких бумажных листов, — но я не рассчитал, что Тим не сможет пропеть целую партию женским фальцетом, а потом бегло сойти на баритон! Все вступление нам нужен хай-хет! — командует он. — Ты больной, — ровным тоном резюмирует Роджер. Брайан, надписав в верхней части первого листочка нот нужный такт и условным знаком (лирообразная хуевина с кривым хвостиком — змея, которая кусает себя за хвост) указывая Тейлору зациклить его, возвращаясь к инструменту, посылает барабанщику воздушный поцелуй. Ехидный гад. — Если совместить баритон и звучание тарелок, должно получиться обозначить высоту женского голоса, я считаю, — пожимает плечами Мэй, перебирая пальцами колки на грифе гитары. Тейлор в ответ кривится и решительно вертит головой. — Нет. Отстойно получится. Только шумиху лишнюю разведу. Не надо. — Думаешь? — Знаю. Заводить хай-хет каждый раз, когда вокальной части должен был бы соответствовать фальцет — буду звучать как тупица. Тем более, что на середине песни и так тарелки будут, поэтому партии просто сольются. Нет. Не вариант. Со струнами своими придумай лучше что-нибудь, не знаю. — Не пойдет. Я из куплета сразу выхожу на соло, причем трижды. Брайан растерянно кусает губы, перебирая в уме, что они в сложившейся ситуации способны были бы предпринять. Чисто технически допустимо обработать голос Стаффела уже после записи, но тогда вариант с представлением песни на концертах исключается. Да и для того, чтобы насобирать на аренду студийного оборудования, им втроем придется на протяжении веков побираться на Чаринг-Кросс и питаться, видимо, проводами, подключавшими гитарный усилитель и микрофон к розетке. Не пойдет. — Думаю, Брай, — Роджер нерешительно теребит в руках палочки, ссутулившись над малым барабаном, — я мог бы исполнить эти партии сам. У меня получается фальцет, сам помнишь. Мэй решительно мотает головой. — Я размышлял об этом, но потом все-таки решил, что петь на очень высоких нотах столько времени для тебя будет тяжело. Суммарно минута выходит. Не выйдет. — А ты, часом, не ахуел, за меня решать, что там для меня тяжело, умник? — Тейлор разьяренно встряхивает густой соломенной копной, шмыгая носом и решительно поднимаясь на ноги, — Подключай эту сучку к проводу, сейчас будет магия. Мэй даже не пытается скрыть скепсис, когда микрофон встает на место, и Роджер с высоты своего смехотворного роста носом утыкается в фаллосообразную черную штуковину на подставке. Откашливается, как маэстро перед тем, как представить оркестровую труппу публике. Пробегается взглядом по тексту песни еще раз. — Happy little day, Jimmy went away, — мультяшным голосом с нехарактерным хрипением фальшиво пропевает Тейлор, неуверенно сталкиваясь с Мэем взглядом. Гитарист, сложив руки на груди и выглядя, в общем-то, как надменная сучка, скептично хмыкает. Кажется, теперь они соревнуются в пинг-понге. — …Met his little Jenny on a public holiday, — Роджеру кажется, что он нащупал правильную высоту, и заметно оживившийся Мэй активно способствует росту его уверенности в геометрической, мать ее, прогрессии, — A happy pair they made, so decorously laid… Брайану кажется, что теперь его гипнотизируют намеренно. Если раньше он полагал, что тейлоровский фальцет хоть и заслуженно ахуенен, но годится только на одну-две молниеносные строчки или несуразные крики, пока нормальный вокалист, поскрипывая зубами, пытается допеть свою партию, то сейчас он чувствует себя так, словно находится в реальном времени на сьемках чего то, без сомнений, прекрасного и, уже за скобками заглавными буквами — неоправданно эротичного. Странное дело, но когда Роджер поет намеренно высоко, с девушкой его перепутать почти невозможно. Что еще страннее, этот факт отчего-то Мэй находит чертовски притягательным и просто до жути важным. Опционально — по необьяснимым причинам возбуждающим в том числе. — …Beneath the gay illuminations all along the promenade… «Gay illuminations? Не льсти себе высокохудожественными графоманскими метафорами, Брайан!». В эту секунду Мэй просто ненавидит Зигмунда Фрейда за его прогнившие подозрительные мозги. — It's so good to know there's still a little magic in the air, — уже проговаривает, откладывая листы с текстом, Тейлор. В его голосе отчетливо слышится микс из глухого сипения и оправданного густого самодовольства, однако видно, что при этом Роджер едва держится, лишь бы не закашляться, — ну так что? Партии мои, а, Брай? — Ну, я почти поверил в то, что это поешь не ты, а Клэр, поэтому думаю, что мой ответ «да», — бегло врет Мэй, — Только пожалуйста, в следующий раз на записи попробуй быть менее блядским, — вмешивает шпильку Брайан, почти физически ощущая биение связки молекул адреналина о стенки сосудов. Тейлор сначала ухмыляется, как придурок, порозовев и польщенно заведя руки за спину, но тут же хмурится и возмущенно гаркает, вспыхивая мгновенно, как брошенная в концентрированную азотную кислоту тлеющая лучинка: — Я официально запрещаю тебе использовать имя моей сестры и это слово в двух соседних предложениях, Брайан!.. А Роджер Тейлор, для справки, тот еще хренов зануда. Но пока с ним таким коммуницировать проще, Мэй оставит все, как есть, и обмозгует активность своих несговорчивых нейромедиаторов попозже. Ooh, Rock of ages… *** Возвращаясь к событиям предыдущей главы… Звонкий дверной хлопок, и промозглая полутьма помещения мгновенно погружается в настоящий хаос самых разномастных звуков и телодвижений — поспешные шаги туда-сюда, шуршит бумажный пакет, небрежно брошенный на продуваемый сквозняком дощатый пол, чья-то тяжелая обувь с размаху врезается в порог; один голос, тот, который более резкий, глухо матерится, споткнувшись о ножку трясущегося легкого стула со стоящим на нем гитарным усилителем; обладатель другого, низкого и с характерной хрипотцой, ворча под нос нечто нечленораздельное, хаотично шарит рукой по стене, щелкает найденный выключатель и, наконец, непроглядная темнота студии идет слепящими молочными вспышками, пока глаза окончательно не привыкают к грязному желтому свету. Брайан подхватывает гитару за гриф и усаживается прямо на протертый то тут, то там пыльный белесый ковер, примеряя к инструменту новоприобретенный струнодержатель. Роджер ко всему прочему сбрасывает на пол самый стойкий клей из спецмагазина и с нехарактерным для студента-первокурсника кряхтением примощается рядом. — Получается сначала нам нужно снять вот эту центральную хуйню, — Тейлор указывает на бридж мэевской гитары, — и на ее место вставить новую? Думаешь, сработает, как надо? Брайан в ответ косится на барабанщика с неодобрением. — Не притворяйся неучем, Родж, — Мэй шутя закатывает глаза, — как будто сам на гитаре не играл и не знаешь, как менять подставку. — Всего лишь по-дружески оставляю за тобой право иногда бывать тем еще конченым снобом, Брай, — Тейлор пожимает плечами, — только струны для начала снять лишним не будет. Мэй, дразнясь, нарочито восхищенно присвистывает. — Надо же. И это еще додумался ведь. — Аве мне и троекратное ура, а теперь займись делом, не зря же мы полночи мотались за этой херней, — отмахивается Роджер. С мягким смешком Брайан оставляет перепалку, осторожно вращая по очереди светлые колки, вблизи похожие на кучку аккуратных, проросших через гитарный корпус маленьких грибов. Тейлор, тем временем, внимательно изучает врученный ему текст новой мэевской песни, той самой, для исполнения которой Брайан и принялся за реализацию всех тех технических махинаций с инструментом. Барабанщик глазами добирается до последней строчки, забавно хмурится и перечитывает небрежно набросанный текст еще раз. Хмурится еще сильнее и звонко щелкает языком. — Мрак тот еще, конечно, ничего не скажешь. Особенно финальный куплет. Мэй, кажется, чувствует себя польщенным. — Так и задумывалось. Очень надеюсь, что тебе стало грустно, потому что так, вообще-то, и должно быть. — Ума не приложу, кого и зачем тебе понадобилось расстраивать, но заверяю, что получилось просто блестяще. «Прощай, дорогой друг; не пророню ни слезинки, — все закончится также грустно, как и начиналось»? Ну и тоска. Что только на тебя нашло, пока ты это писал, Брай? — Роджер глазами снова пробегается по неуклюже прыгающим строкам, по привычке закусив щеку с внутренней стороны. — Заскучал, кажется, — отстраненно заявляет Мэй, — я же ее давно уже писать начал, меня тогда еще после ухода Вероники жутко плющило. Так как-то и получилось. Ненадолго в студии снова повисает неоднозначная тишина — только чуть слышно скрипят вытягиваемые Брайаном колки. Тейлор размышляет над ответом. — По-скотски, наверное, с моей стороны было переругиваться с тобой тогда, — мягко замечает Роджер. Гитарист в ответ легко пожимает плечами: — Не без этого, конечно. Но ты не знал ведь. — Должен был догадаться. — Так и догадался же. — И все равно вел себя, как последний мудозвон. Хотя бы взять зачетную неделю. Брайан с теплотой усмехается, потрепав друга по плечу. — Ты и сейчас не лучше, так что можешь быть спокоен. — Для обиженного кто-то слишком много болтает и ведет себя, как полный упырь, — вопреки своим словам, барабанщик беспардонно приваливается на Мэя сбоку, в излюбленной позе уткнувшись головой тому в локоть и отстраненно наблюдая за тем, как, покончив с колками, Брайан гнутой потемневшей монеткой откручивает шпильки, держащие струны с другой стороны инструмента. Тишина гитаристу наскучивает быстро, да и воцарившая в студии атмосфера донельзя располагает к задушевным разговорам. — А сам-то? Наверняка же до переезда в Лондон пришлось распрощаться с тамошней подружкой. Тейлор скучающе хмыкает. — Ну, в моем случае как-то обошлось и без мелодрам. Сложно подцепить кого-нибудь, когда вы десять лет учитесь в одной школе и живете в городе, где все друг друга знают. Все-таки сейчас с этим попроще. Встретились, классно провели время и разбежались. Никаких мук совести и претензий на следующий же день. Мэй с преувеличенным интересом поворачивается к другу. — Подумать только, неужели в школе Роджер Тейлор был скромным однолюбивым зайчиком? «Скромный однолюбивый зайчик» кривит лицо и раздраженно фыркает. — Паршивый пример, Брай. Зайцевые каждый сезон спаривания трахаются с кем попало и, как правило, с одним самцом или самкой надолго не задерживаются, — гнусаво тянет Тейлор. — Звучит чертовски знакомо, не знаешь, кого бы мне это могло напоминать?.. Тугой щелчок приходится ехидничающему Мэю по лбу. — Ой, закройся. Сам не лучше. — И то правда, — бесстыдно усмехается гитарист. Наконец, последняя струна отправляется к остальным в колючий клубок на ковре, и Брайан принимается за плотно сидящий на корпусе бридж. — Ножом подцепи, — подсказывает Тейлор. — Не лезь, сам знаю, — Мэй, тем не менее, послушно откладывает гитару и направляется к сваленным у двери сумкам за указанным инструментом. Роджер, дурачась, теребит в руках струны, рассеянно уставившись в неопределенную точку на ковре и будто не решаясь сказать что-то. Мэй, до чертиков внимательный и, в общем-то, хороший друг, безошибочно это выражение лица барабанщика считывает и нетерпеливо произносит: — Родж, не мнись. Говори, что хочешь. Тейлор, прищурившись, задумчиво наклоняет вбок голову и кажется по неопределенным причинам погрустневшим. — Да ничего особенного. Просто вспомнил, что хотя с подружками проблем не было, с одним приятелем жутко расставаться не хотел. Вместе в Труро учились, он на год старше меня. Играли в группе. Мэй настороженно хмурится. — Не в той ли группе играли, из которой тебя потом эти ублюдки выбросили? — Не-а. Не в той, — гитарист, довольный ответом, значительно смягчается. — А что за приятель? — теплым, со сдержанным интересом тоном. — Дружили с ним с незапамятных времен, как вы с Тимом, — смешанные эмоции мелькают на лице барабанщика, когда тот с досадой закусывает нижнюю губу, — вот уж с кем прощаться не хотелось от слова совсем. Крутой очень, интересно, как он сейчас, — Роджер задумчиво устремляет взгляд в потолок и тут же безоценочным, случайным тоном добавляет, — он из этих был, кстати. Из голубых. Брайан в ответ на последний озвученный факт неприязненно хмурится. — Не мое это собачье дело, конечно, но по-моему, это дико странно, — ворчит под нос, резким движением подцепляя старый бридж коротким лезвием. Барабанщик в ответ только невпечатленно хмыкает. — А ты тот еще, оказывается, консервативный старый дятел, Брай. — Возможно, — Мэй не обижается на нелестное прозвище, — может и консервативный, может даже и дятел, но ей-Богу, никогда этого не понимал и не пойму. Вроде такой же парень, как мы с тобой, но и нравятся ему все такие же. Чертовски странно. — Вовсе нет. Да ну, Брай, серьезно, неужели ты вообще никаких парней не считаешь вот ни на йоту привлекательными? Прям совсем? Мэй округляет глаза, позабыв и про бридж, и про лежащий перед ним инструмент, разворачивается к другу. — Эм, нет?.. — Ну и ну. А я считаю. И кто из нас двоих еще странный? А ведь я точно, ни при каких обстоятельствах не из этих. — А вот я уже в этом не так уверен, — шутя отмахивается Брайан, не без удовольствия ощутив, как гипотетическая ссора на горячую тему миновала, когда вдруг взглядом натыкается на непривычно посерьезневшего и нахмурившегося Тейлора. — Эй, — ощутимо пихает в плечо. — Прости, — без секунды размышлений раскаивается гитарист. Повторно повисает, в общем-то, мирная дружеская тишина, однако Брайан чувствует себя без особых на то причин чертовски виноватым и, по старой привычке намотав нервы, как тугие рвущиеся струны, на сжатый кулак, около минуты спустя выдает поспешное: — Хотя, знаешь. Ты. В общем-то. Роджер комично округляет глаза, становясь похожим на перепуганную сипуху. — Я, в общем-то, что? — Э, ну, — Брайан мечтает прищемить свой поганый язык дверью, на ум чертовски не вовремя лезут воспоминания о казусе во время репетиции нынешней «Happy little day», — Знаешь. Привлекательный. Белый карлик, сжавшись до размеров кварка, с желтыми и красными искорками взрывается. Мэй считает метры до асфальта с высоты студийного окна. Он не помнит, когда в последний раз чувствовал бы себя более неловко. — М, — пугающе безоценочно произносит в ответ Тейлор, невидяще уставившись в нервно скребущие деку гитары мэевские руки. — Ну, то есть. Это же обьективный факт, как будто ты сам не знаешь. — М. — Не делай вид, будто смущен или удивляешься, Родж, все равно не поверю. — Ладно. — Угу, — неловкое. «Ахтунг-алярм, Мэй, да ты просто феерический еблан!..». Брайан воровато оглядывается на Роджера, но угадать выражение лица барабанщика не представляется возможным из-за приставленной к подбородку ладони. Мэй очень не кстати вспоминает, что это привычка у Тейлора такая — царапать заусенцы, когда тот нервничает. Становится еще неловчей — кажется, что Мэй со своей стыдливостью не опять, а снова где-то накосячил. Роджер, конечно, тот еще самоуверенный дурак (обычно), но так вот прямо и в лоб получить «привлекательный» от своего друга? Часом не многовато ли ты на себя взвалил, Мэй? Хотя, как ни крути, не покидает мысль, что реакция Тейлора, ей-Богу, странная. Мэй, конечно, мог бы предположить, что это у парня такая самооценка ненормально хуевая, но подобные обьективные истины же просто невозможно не понимать. Не в том смысле, будто Брайан был недалеким ослом и не знал, что видение себя никогда не было связано с логикой вот никоим образом, но. Роджера же все любили. Все вокруг обожали его и говорили, какой он классный и горячий парень. Каждый, кто его видел, считал, что у него просто ахуеть какое красивое лицо и развитое чувство вкуса. Каждый. Мэй оглядывает друга снова с головы до ног. Осанка, конечно, ни к черту, но в общем-то сложен неплохо. Стройный, даже худощавый. Эта дурацкая соломенная копна, как у обьектизированных жертв «мыла» вроде «Улицы Коронации»; до вульгарного милый нос. Светлые ресницы, слишком длинные, чтобы не обращать на них внимания. Губы… Губы. Телесный розовый цвет. Брайан похолодел. Кажется, если он будет смотреть в эту сторону еще хотя бы на секунду дольше, то останется наедине с косоглазием и без гетеросексуального друга. Но даже если так! Это не отменяет того факта, что Роджер, блядь, был самым привлекательным человеком на всей гребаной планете! Во всем Рукаве Ориона! Суперкластере Девы и, наверняка, во всей сраной Вселенной! Какого черта? — Эй, — Мэй пихает Тейлора в плечо, — не загоняйся. Я это, вообще-то, совершенно серьезно имел ввиду. Что бы ты там о себе не думал. Ты красивый, Родж, — предпоследний гвоздь в крышке гроба и оральный апперкот. Барабанщик сьеживается в тугой комок и неловко усмехается, отводя взгляд. Брайан расширяет глаза. — Ты же на самом деле не считаешь, что ты какое-то уебище лесное, нет же?.. — и бридж, и инструмент, как-то сами собой откладываются в сторону на неопределенный срок, когда Мэй решительно поворачивается к другу, пытаясь считать чужое выражение лица. Молчание служит достаточно красноречивым ответом. Ну дела. Брайан был уверен, что хорошо знал барабанщика их группы до этого момента, но его Тейлор?..Его Тейлор, который не стеснялся гонять в магазин за дисками с красной наклейкой «восемнадцать плюс» для них с Тимом, имел какие-то свои загоны касательно собственной внешности? И, возможно, даже не только нее? Сюрприз-сюрприз, бля! Не таких откровений он ожидал, когда намеревался сделать другу приятное. Вот так и делай комплименты людям. — Родж, не дури. Кто тебе вообще подобную глупость сказал? — растерянно. В ответ тишина. Тейлор, насупившись, закусывает нижнюю губу и упрямо не отрывает взгляд от пола. Попытка растрясти его за плечо увенчивается сомнительным успехом. — Вы с Тимом. Ахуенные…оба, — едва слышится невпопад восхищенным тоном. Мэй теряется. — А ты что, разве нет? — красноречивое молчание. Ну и ну… Брайан конечно читал, что тараканы бывают воистину невообразимых размеров (очень не кстати забыл, где… Индийский океан? Неподалеку от Мозамбика? Ладно, может и не очень не кстати), но прямо сейчас был твердо уверен в том, что тейлоровские дадут им всем вместе взятым прикурить. Что у него только в голове творится? — Причем ты даже в большей степени, — продолжает Тейлор, встречаясь с Мэем поблестевшими глазами, — Пишешь клевые песни. И текст, и музыку. Придумываешь что-то новое. Придумал с ситаром, вот. Круто. Брайан глупо моргает в ответ. Роджер же, не встретившись с сопротивлением, поспешно добавляет: — И играешь ты не так ужасно. Вернее, совсем не ужасно. Пиздато в смысле. У меня вот не получается, — то, с какой силой барабанщик прикусывает нижнюю губу, даже выглядит чертовски болезненно, — И ты умный, как черт. И красивый до жути. — Родж… — Пиздатый и ахуенный. Аж выбешивает иногда, — Тейлор, однако, вовсе не кажется разозленным, хотя Мэй предпочел бы считать искривившуюся линию чужих губ именно так. Хотя. Брайан значительно покривил душой. Он в общем-то был обычно не в восторге, когда другие с мыслями нараспашку лезли, но это же Роджер. Теперь уже его Роджер, с которым он ощущал каждым гребаным нейроном (или где там в виде мыслей и нервных импульсов переносится душа?) за какие-то пару месяцев невиданное до сих пор единство. Возможно неуместное, но такое чертовски правильное. Мэй даже если бы захотел, не смог бы сейчас его проигнорировать. Но как только обьяснишь ему, что люди между собой мимолетно болтают не просто так? И что Роджер, без сомнений, самый ахуенный и распиздатый мелодраматичный ублюдок на свете? А вот никак, кроме как старым, как мир, проверенным методом. Словами через рот, бля! Высокое искусство ставить буквы в правильном порядке! Кажется, теперь они играют в словесного сапера. — Послушай лучше сюда, Родж, — Брайан решительно притягивает к себе Тейлора, собирая мозги в кучу и намереваясь выдать ахуеть какой внушительный вдохновляющий пассаж, но его бесстыдно отвлекают. Сквозь жесткую ткань чужой рубашки он пальцами чувствует дразнящее, притягательное, как нуклоны, тянущиеся к другим нуклонам, невзирая на электростатику, человеческое тепло. Мэй теряет мысль, — Э. Что ты знаешь о квазарах? — внезапно, отстраненным тоном. Тейлор выглядит так, словно его сбила машина. Растерянно, должно быть. — Хорошо. Ладно, — «ты умрешь в одиночестве, Брайн Мэй!», — Quasi с латыни что значит, помнишь? — Подобный, — без запинки произносит Роджер, будто сдает экзаменационный билет. Он все еще кажется в достаточной мере сбитым с толку душераздирающими навыками эмпатии друга. — В точку. Само слово «квазар» образовано от словосочетания «quasi-stellar». Понимаешь? То есть «подобен звездам» — Мэй, кажется, все еще не до конца понимает, что несет, но сформировавшаяся мысль рвется наружу сама, — Квазары — самые яркие обьекты во Вселенной. Содержат в себе энергии больше, чем все чертовы звезды вместе взятые. Их всегда видно издалека, и они излучают столько света, что их называют «маяками». Благодаря ним были обнаружены десятки галактик, тусклых настолько, что только излучаемый центром яркий свет делал их заметными, — Брайан никогда прежде не чувствовал себя настолько глупо, но считает себя обязанным принести эту маленькую жертву в виде его растоптанного чувства стыда и донести сложившуюся, как по щелчку, неприлично романтичную и вдохновляющую концепцию другу, — Смекаешь, я к чему? Мэй ободряюще белозубо улыбается, мысленно проклиная день своего рождения, на чем свет стоит, но твердо намеревается позориться ради друга до конца: — Квазары — мои любимые небесные тела. Какие же они пиздецки красивые, Родж. Красивее, чем звезды. И ты красивее. И круче. И притягательнее в ундецеллион раз. Совсем как квазар. Вот. Его ободряющую речь встречает неловкая тишина. Мэевские руки все еще по-свойски лежат на чужой спине, доверительно прижимая барабанщика к себе, пока оный растерянно молчит, не сводя взгляда с Брайана. Стыдно. Мэй надеется, что Роджер забудет об этом завтра. Но сам, конечно, забывает пожалеть по этому поводу тут же, как только его глазам становится почти физически больно, когда чужая ослепительная улыбка слабо мелькает в ответ. Губы доверчиво размыкаются, и их уголки стремительно ползут вверх. Застенчиво, но как же чертовски ярко. И рыжий румянец на мягком изгибе самого уникального и прекрасного на свете лица тоже яркий. Тоже…еще один квазар. Делает ли это Тейлора сверхскоплением галактик? Или только Мэя — начавшим в нездоровых обьемах секретировать слюну придурком? Брайан позже станет отрицать это, но сейчас у него только одно и есть на уме. Как древние усатые жуки встревают в капле медовой смолы, также и он, кажется, только что…в капле янтарного света. Для справки: это ужасно глупо и таких физических законов не существует. Брайан ведь даже не древний усатый жук! Для ясности: Брайану кажется, что он умрет дураком.