I'm in love with my drum kit

Если бы (гипотетически) чувства к кому-то были звездным небом (а не минным полем с погруженным под пару футов ниже ядерным реактором), а аналогии работали бы исправно, Брайан был бы (опять же, гипотетически) нулем-минус единицей по шкале Бортля, но аналогии не работают, а Мэй — пустившийся в самоотрицание придурок. Как сверхкритического состояние воды, только сверхкризисное состояние Брайана Мэя, и вместо льда и газа — бесконечно аннигилирующие ионы здравого смысла и куча спрайтов как после оглушительного удара молнией. Темная энергия…время-пространство в стороны, мозги в кучу, и набекрень. Чего сказать-то хотел… Так вот, его влюбленность в Роджера, по сути, те же яйца, но только в профиль. Обычно Брайан был менее прямолинейным в своих метафорах, но с Тейлором все как-то так получалось…неконвенционально, мягко говоря. Согласно модной сегодня теории хаоса, так ведут себя нелинейные динамические системы, подверженные условиям этого самого детерминированного хаоса. Это точнее, чем на статистически возможные девяносто с лишним процентов, описывало то, как Мэй себя чувствовал, будучи непосредственной жертвой атак Роджера (за одним небольшим фактическим огрехом — хаос, который устраивал, носил с собой и носил в себе Тейлор был каким угодно, но не детерминированным). Но насчет определений все уже было сделано еще задолго до Брайана: «В хаотичных системах совершенно ничтожная причина, ускользающая от нас по своей малости, вызывает значительные действия, которые мы не в состоянии предугадать… Предсказание становится невозможным, мы имеем перед собой явление случайное», — пожимает плечами Анри Пуанкаре. Брайан не может ему возразить, но может сжечь свой образец «Science et methode». Он не сделает этого только потому, что слишком уважает труд сотрудников типографии. «Ничтожная причина»…Мэю не нравится сама идея сравнения Тейлора с бабочкой Лоренца. Хотя Роджер любил бабочек. Было ли это причиной, по которой сам Брайан любил Роджера? Он был не уверен, но и ничтожной причиной это далеко не считал. Бабочки классные. Было ли тогда ничтожной причиной все то странное физиологическое, что Тейлор заставлял его ощущать? Это вообще причина, или следствие? Может, условный рефлекс, как у Павлова? Только вместо сахарных косточек — красивый парень за барабанной установкой. Тем более что сам Брайан с некоторых пор считал подобный аналог более чем релевантным. Или, согласно Стивену Строгацу, все дело в сердцебиении: «человеческое тело представляет собой симфонию, поддерживаемую скоординированным срабатыванием тысяч клеток, задающих ритм сокращений сердца человека. В каждом случае эти «подвиги» синхронизма происходят спонтанно, как если бы сама природа проявляла сверхьестественное, необьяснимое стремление к порядку». В таком случае, если тяга Брайана к Роджеру и, как следствие, стремительно учащавшийся пульс Мэя в присутствии Тейлора были проявлением «сверхьестественного стремления природы к порядку», то Брайан был просто свидетелем медленного угасания оной, так как сам прекрасно понимал, что гармонии, увы, не суждено сбыться. Хотя его определенно вдохновляло то, что его планы насчет Роджера совпадали с мнением Вселенной. В отличии от массы вариаций отклонений от здорового синусового ритма…Хаотичные системы или нет, но Мэй где-то читал, что люди с такими болезнями долго не живут. И зачем придумывать людей с аритмией и заставлять их умирать от этого, если Вселенной так нравится хаос? Или естественный отбор — тоже хаотичная система? В таком случае, человечество еще дальше от «золотой книжечки» Мора, чем он думал. Но возвращаясь к Пуанкаре с его «ничтожными причинами». Старый лоботряс даже не потрудился дать определение. Исходя из контекста — «ничтожной причиной» может стать что угодно, если выполняется два условия а) оная «ускользает от нас по своей малости» б) и «вызывает значительные действия». Если со вторым плюс-минус понятно (Брайан имел все основания полагать, что его сумасшедшая влюбленность в друга тянет на формулировку «значительное действие», по крайней мере до тех пор, пока оценка велась с точки зрения Мэя), то «ускользающие от нас по своей малости»?.. Какие выводы вообще возможно осуществить, полагаясь на «ускользающие» факторы? Возможно, в этом есть определенная логика, иначе тогда системы уже сложнее будет определить как «хаотичные», но нисколько не умаляло ведущийся мыслительный процесс. Роджер был смехотврорно маленького роста, но было бы грубо называть его ничтожной причиной. Возможно, ничтожной причиной было то, что вследствие генетической лотереи теперь с высоких полок в библиотеке все, что Тейлору требовалось, доставал Брайан. Первого это жутко смущало — барабанщик настойчиво отстаивал свое право влезть на полуразваленную стремянку и вытащить «злоебучий ботанический-мать-его справочник» самостоятельно, но Мэю было слишком весело за ним порозовевшим наблюдать. Кажется, это вполне себе можно было натянуть на определение Пуанкаре. Но было же что-то еще? Не может все дело быть в одних злоебучих ботанических-мать-их справочниках. Иначе давно бы разработали универсальный метод. Если возвращаться к генетической лотерее — Роджер был, без сомнений, чертовски привлекательным. И, чего уж греха таить, горячим. Иногда. Иногда не был — например, когда бесстыдно стягивал прямо у Брайана из-под носа его рубашки, а потом приходил в них в студию, как ни в чем не бывало. И в этом не было ничего горячего. По крайней мере, до тех пор, пока ткань несуразного цвета болталась на Тейлоре, будто тот закутался в национальный флаг одной из множественных африканских республик. А обратно температура возвращалась в свой обозримый максимум только тогда, когда барабанщик, ворча, возвращал вещь Мэю и переодевался обратно в свое. Раньше Брайан никогда бы не додумался уделять столько внимания полу, но теперь усвоил, что ковры действительно пора бы уже поменять. Он осмеливался поднять взгляд только тогда, когда намеренные усилия не пялиться грозили привлечь к себе чересчур много внимания. Уж лучше пусть Роджер думает, что его друг просто очень вежливый, чем что его друг — прорванный гидрант. Окей, ладно, эта метафора звучит еще хуже, чем предыдущая, проехали. Но, конечно, не только во внешности было дело. Это самоочевидная истина, и поэтому Брайан даже не помышляет о том, чтобы сместить ее в категорию «ничтожных причин». После того злополучного инцидента с гитарой Мэя, они намного чаще просто устраивались по выходным вечерам друг у друга и разговаривали. Как дамбу прорвало — болтали, не умолкая, о разном. Будь то музыка, пылкий мозготрах со стороны преподавателей или споры о том, о чем обычно спорить не принято (в последний раз это была горячая перепалка на тему мхов. Брайан искренне полагал, что и зелеными оные смотрятся весьма недурно, Роджер же яро отстаивал свое мнение относительного ярко пурпурного. Они так ни к чему и не пришли в итоге). Иногда это было что-то до чертиков личное, и тогда кто-то один обязательно брал на себя роль молчаливой опоры, агрессивной дружеской поддержки или бармена, если крыть было прям решительно нечем. После таких разговоров Брайан, снова оставшись один в такой большой и бессмысленной квартире, привыкал чувствовать невиданную мешанину из всякого-разного: его то тянуло совершенно несолидно всхлипнуть или отдышаться, расхохотаться с визгом на двести децибел и порвать подушку. Но вместо всего перечисленного максимум, который он себе позволял — пыльные сигареты и задумчивое мытье посуды. Первое содержало его разум в относительной стерильности, а второе поддерживало оную в окружающей Мэя среде. В общем-то, все оставались в плюсе. Резюмируя, Брайан изрядно покривил бы душой, если бы заявил, что с момента появления в его жизни ходячего (простите, скачущего и прыгающего*) рекламного табло аддералла ничего не изменилось. Со временем амальгамация даже наоборот, зашла слишком далеко, когда Мэй ощущал, что Тейлор с ним рядом, такой знакомый и ни на что больше не похожий, даже когда он у себя в квартире или спит; со временем это превратилось даже в мини-традицию, просыпаясь, прислушиваться к тому, что сосед сегодня напевает, пока ставит кофе или собирает свое барахло в колледж. Роджер был не против и не считал это чем-то стремным — однажды он даже признался, что занимается ровно тем же самым, каким-то шестым чувством мониторя все происходящее этажом ниже. Пожалуй, у них обоих там, где метилась графа под бравады о достижениях в личной жизни, зияла обгоревшая по краям дыра. Первые семестры академического года не щадят никого. Хотя определенно переносить недосыпы, недоедание, недоотдых и еще кучу всяческих недо- было значительно проще, когда под боком возится кто-то ровно настолько же потрепанный, измученный и ахуевший от происходящего. Брайан убедился на своем опыте, с первых минут пробуждения лыбящийся, как последний больной Ангельманом (и это в шесть-полседьмого утра во вторник!), зараженный доносящимися сверху фальшивыми монодиями роджеровых связок — что-то из репертуара Хендрикса, Леннона-Маккартни или Пресли. Кофе они обычно шли ставить уже вместе — Мэй мог определить это по громким матерным возгласам и неестественно грохочущей табуретке (какого хрена Тейлор с ней делал), вовсе не куртуазно вписывавшимся в строчку песни. Звучало это примерно так: «…Молли поет в группе, и тогда… Десмонд говорит ей: мне нравится тво-ойсукагорячо!» — чужой голос панически взлетает на пару октав и обиженно звякает улетевшая в неизвестном направлении алюминиевая ложечка. «…И когда он протягивает ей колечко, Молли, беря его за руку, начинает… Молли начинает… Молли, блять! Пара по биоэтике!» — торопливая возня, как в мышиной норке, шум-гам и роджеров топот по маршруту спальня-кухня раз пять. «Дети заняты делом, Десмонд остался дома… Десмонд занят своим лицом… Успеть бы на этот ебучий автобус, ебучий автобус, и дело с концом, да!» — звонкий щелчок пальцами, скрипение половиц и мерное стучание в такт — настроение сегодня у соседа хоть куда. «Об-ла-ди, об-ла-да, та-да-бля! Ключ!» — звякает, грохнувшись на пол, связка; недвусмысленно хлопает чужая дверь. Брайан как раз делает финальный глоток кофе и не спеша покидает квартиру. Он-то не Тейлор, и при выборе жилья думал головой, вместо того чтобы советоваться с коварной карманной жабой — не пожалел денег на аренду, пожалев оные на льготный билет на автобус и лишние полчаса драгоценного сна (возмутительный оксюморон, а сон никогда лишним не бывает). Однако, кажется, он снова увлекся. Точно… Анри Пункаре. Прикладная математика. Хаос детерминированный… Брайан с мысленным вымученным стоном опускает голову на сложенные руки. Профессор, чью фамилию он вполне осознанно и почти наверняка намеренно забыл, что-то уныло вещает с кафедры. Тим, сидящий по правую руку и с унылой физиономией ведущий свои пидорские конспекты (педантские, он хотел сказать педантские), косится на Мэя с неприкрытым подозрением уже вторые сутки, но из своего бараньего упрямства продолжает только обвинительно молчать, периодически бросая на Брайана чертовски говорящие взгляды (говорящие преимущественно как раз ни о чем ином, как о том, что Стаффел не будет придерживаться своего статус-кво слишком продолжительное время, и со дня на день будет готов прибегнуть к более решительным мерам выуживания информации). Брайан, ожидаемо, будучи ничуть не менее стервозным ослом и тотальным невротиком, готов оборонять, аки Жанна д’Арк, в нынешнем статусе своей личной жизни повальное инкогнито до тех пор, пока не будет, согласно все тому же сюжету преподобной Орлеанской Девы, сожжен на костре по ходу инквизиционного процесса. Он, вообще-то, страдает от неразделенной любви, и никто не в праве указывать ему, в какой момент времени он должен перестать это делать. Так что, чисто в теории, Брайан может страдать столько, сколько захочет. Чем он, собственно, и планирует заниматься, прежде чем его совершенно бессовестно и прозаично отвлекают. Тим пихает Мэя под локоть и молча протягивает смятую в кривой квадратик бумажку. Почерком ровным, со строгим наклоном вправо на оной выведено кристально четкое и незамысловатое: «Что с тобой снова за хуйня творится, Брай» Пояснения тут совершенно не нужны. Остерегайтесь любых знакомых вам лиц, которые вы таковыми определяете уже больше лет семи, как минимум. «Затрахала эта учеба» — больше из вредности, чем из каких бы то ни было тактических соображений врет Мэй, возвращая другу бумажку. Стаффел чертовски показательно в ответ кривится. «В следующий раз мог бы и поработать над оправданием чуть больше нуля минут и полутора секунд» Брайан демонстративно сует письмецо в сумку, даже не потрудившись нацарапать достойный ответ, тем самым обрывая их великосветский диалог. — После пары поговорим, Брай, — угрожающим шепотом обещает Стаффел. Мэй вслух только тихо фыркает, старательно игнорируя мерзкий холодок внутри. Увы, но планам Тима было предначертано накрыться медным тазом — после пары раскрасневшйся от спешки, довольный донельзя Тейлор крадет их на заднем дворе универа, и на все вопросы о том, какого хрена он тут забыл, только лыбит счастливый кукурузник и гордо заявляет «сегодня ебланю последнюю пару по биохимии», выглядя при этом так, словно он ответственен за героическое спасение котенка из двух пожаров одновременно, по меньшей мере. Мэй ловит себя на мерзком желании скрутить барабанщика в пружинку от йо-йо, сжать и никогда не выпускать. Эта немощность и отвратительно немеющие конечности злят его до невозможности — в конце концов, он нормальный парень или шестнадцатилетняя целка? Какого черта? Брайан ведь даже не терпит жаргонизмы подобного рода. Держать руки при себе, а себя — в руках. Мэй должен справиться с этим, даже если кожа почти пузырится от необходимости сделать хоть что-нибудь…с ним. Сотканным из лучиков солнца, улыбчивым и похожим на квазар или милую гусеницу. Еще патлы эти его, дурацкие. Как куча тех пушистых хвостов миниатюрных пони, почти выбеленных под злым светилом. Голоса у него мало, но тот немногий, оставшийся — мягкий и хриплый, как в сонное утро, и напоминает песочное печенье. Брайан не знает, что ему со всем этим делать. Он ведь и раннее наблюдал все…это. И не было никаких проблем. Не было красных щек, неприличных картинок и мыслей с отчетливым оттенком перванша. Точно, во всем виноват перванш. И квазары. Не Брайан. Брайан тут вообще потерпевший. Потерпевший уныло перебирает струны уже поздним вечером того же дня, пока его нейроны лениво пережевывают всю ту же тягучую мешанину из липкого сахарного песка, прикладной математики и пушистых хвостов миниатюрных пони. Раньше у Мэя никогда не было навязчивых мыслей о хвостах пони, но теперь он знал, что мог бы купить себе кисточку с конским волосом и писать ей портреты. Много портретов. Ровно столько, на сколько хватит прямых солнечных лучей — с Роджером в непосредственной близости, руку протяни и постучи сыплющийся штукатуркой, словно ванилином, потолок, — это предостаточно. Струны отзываются на ребро монетки непривычным гудящим звоном, похожим на звучание ситара. Угадай-с-трех-раз-кому пришедшая гениальная идея — отточить деревянный струнодержатель так, чтобы он стал той же высоты, что и лады. Роджер всегда был чертовски мозговитым парнем. Брайан хватается за виски — напасть какая-то, не иначе. Еще чуть-чуть, и Тейлор умрет, так и не перестав икать, а Мэй, терзаемый горячими порывами души, примется щелкоперствовать один на один с бумажным листом и номером телефона ближайшего печатного учреждения. Или ближайшего психоневрологического диспансера. Зависит от того, как далеко он зайдет со своей неистово прогрессирующей роджер-апофенией. Может, это и имел ввиду под ничтожными причинами томный ребусник Пуанкаре? А хрен его знает, если честно. Математика у него, может, и прикладная, но из однокоренных в случае Мэя просится только приложиться головой об стену. Возможно, ему все-таки стоит сжечь свой образец «Science et methode», но пока единственное, на что Брайан твердо решается — это с высоко поднятой головой признаться во всем Тиму и основательно впасть в сладкий летаргический сон до следующего повторения минувших столетий, ибо терпеть это более невозможно. Походу в лесу сегодня сдохло что-то по-настоящему крупное, но, в любом случае, сегодня Брайан не находит в себе сил даже дожать один-единственный аккорд. Среди гипотетических претендентов на крупное: семейство мамонтов и сам Мэй. Он обязательно разберется со всем этим…позже. А до тех пор ему так и будут сниться пони, квазары, и желтое песочное печенье. В конце концов, все это — лишь затянувшееся продолжение ебучей метафоры про яйца.