Восемь фаз луны

Раннее утро в поместье Фламелей наступает несмело. Оно крадется по этажам подобно только что оправившемуся от мучительной болезни пациенту. Все вокруг замирает в ожидании, камин остывший и ждущий, когда в него закинут первые поленья. Шторы наполовину закрыты, а воздух не успевает пропитать ни вкусом, ни запахом. Лишь тонкие осторожные лучи солнца пробиваются сквозь шторы и ложатся неровными полосами на ковре перед дверью кабинета. Виктор стоит там. Пальцы ощутимо дрожат. Ему приходится зажать их кистью другой руки, так сильно, что он едва не вскрикивает. Он истощен. Вдох. Молодой мужчина выпрямляет спину, поправляет тонкие белоснежные перчатки, которые надевает от желания отгородиться от внешнего мира. Он поднимает рукой поднос и делает выдох. Дверь поддается с легким скрипом. В кабинете запах каменный пыли и табака. В кресле около старинного письменного стола сидит новый хозяин поместья — молодой господин Фламель, вернувшийся на родную землю спустя затянувшегося путешествия. Меж его пальцев зажата сигарета, в другой руке газета. Роберт III не подозревает о том, что это утро станет первым. Что все произошедшее до, только что навсегда осталось за дверью. Никто еще не знает, что начнется между ними. Ни того, что нужно будет потерять,чтобы сблизиться. Ни того, что одному из них придется зайти в горящее здание и научиться дышать гарью. Кабинет наполняется сигаретным дымом, проникая не только в самую глубь легких двух молодых мужчин, но и будто бы пропитывая и деревянную старинную мебель. Виктор не уверен до конца, однако имеет предположение, что письменный стол явно является одним из антикварных объектов, привезенным в поместье Фламелей несколькими десятилетиями назад. От этого ему еще больше становится некомфортно. Подобное отношение к настолько дорогому предмету интерьера кажется актом вандализма. Но буквально пару лет назад подобное ни коем образом его не волновало. Виктор относился к любому предмету интерьера в собственном доме лишь как к мебели, не задумываясь. Теперь же все изменилось. — Не могли бы вы перестать курить? — Виктор просит достаточно вежливо. Его хриплый, не вернувшийся в нормальное звучание после болезни голос, отрывает молодого аристократа от чтения ежедневной газеты. Он стряхивает пепел поверх, переполнившейся еще несколько сигарет назад, пепельницы. После чего отрывает глаза от свеженапечатанной газеты и кратко произносит: — Нет. Виктор молчаливо подходит с левой стороны, становясь за плечом молодого господина. От него исходит резкий запах смолы и мускуса. — Зачем держать в руках газету, если не читаете ее? — он не сдерживается от едкого комментария. За несколько дней пребывания рядом с молодым Робертом Фламелем Виктор успевает раскусить, как тот лишь создает видимость чтения. На самом деле он даже не скользит глазами по тексту, а лишь смотрит в одну точку. — Я спрашивал твоего мнения? — Нет. Виктор протягивает свою руку к пепельнице и ловким движением руки накрывает ее сверху, оставляя расстояние между ладонью и окурками. Край рукава его пиджака задирается. — Курение вредит здоровью, согласно исследованиям, от него может развиться рак. Единственное, — он закусывает щеку с внутренней стороны, — Это известно точно касательно курения трубки. Что касается вреде табака, то… Роберт делает очередную затяжку и после стряхивает пепел. Следующим движением он тушит сигарету не глядя, прямо о бледную кожу тыльной стороны ладони Виктора. — Откуда ты вообще все это берешь? Вместо ответа до его ушей доносится тихое шипение. Боковым зрением он замечает, как Виктор что-то стряхивает с руки. Однако юный представитель семейства Фламель не поворачивается в сторону Виктора, чтобы не показать своей заинтересованности. Он и без того раздражен поведением нового слуги, который умудрился простудиться и слечь в кровать большим, чем на неделю. И, хотя явных признаков сильной простуды семейным врачом обнаружено не было, тем не менее Виктор оставался в кровати. Теперь же он выглядит бледным, словно солнечные лучи никогда не касались его кожи. А темные круги под глазами напоминают глубокие овраги, перекочевавшие на его острое лицо прямиком из лесных угодий. Все это вызывает лишь раздражение, смешанное с недоумением. От того, что из всех возможных слуг Роберту Фламелю оставили в камердинеры лишь болезненного молодого человека, чей внешний вид не вязался никаким образом с его должностью. Молодой господин чувствует себя обманутым, но не может разобраться в чем именно. Это вызывает в нем раздражение, снять которое помогает табак. — Читал, — голос Виктора становится более хриплым, а сам он откашливается. — Не все берут в руки газету с целью посмотреть на фотографии. В нем полно пренебрежения к Роберту III Фламелю. Он действительно считает его недостаточно подходящим под отведенную ему роль на время отсутствия главы семейства Роберта I Фламеля. — Считаешь приличным подсматривать за мной? — Вы действительно хотите узнать мое мнение? — он прижимает ладонь к себе, накрывая прожженную перчатку и покрасневшую кожу пальцами другой руки. С большой вероятностью на бледной коже останется шрам. Молодой человек, едва перешагнувший отметку в четверть века, хмурит брови. От этого в его взгляде появляется некая несвойственная, по мнению Виктора, серьезность. При их первой встрече в начале знойного мая в глазах Роберта читается мир за пределами Оппозитуса. Карие, словно два кофейных зерна, зрачки отражают буйство его натуры, не готовность подстраиваться под общепринятые нормы высшего общества. В то мгновение Виктору кажется, что будь встреча несколькими годами ранее и при других обстоятельствах и между ними могло бы возникнуть нечто. Нечто. — Ты выносливее, чем кажешься на первый взгляд, — слетает с губ Роберта после нескольких минут молчания. Виктор собирает в себе крупицы самообладания, стискивая опаленную руку. Если это колкое замечание связано с недоразумением с пепельницей, то его молодой господин странный человек. Один из тех, кто не способен отделить качества стоящего перед ним от собственных предубеждений. — Слуга, вернувшийся после загадочной болезни, — он сидит спиной к Виктору и не может заметить проскользнувшее на его лице удивление, смешанное с неким удовлетворением. — Звучит почти литературно. — Надеюсь я оправдал ваше ожидание или хотя бы воображение, — слова подчеркивают безразличие к мнению господина. Роберт переворачивает страницу газеты, останавливается на фотографии с лицами будущих выпускников университета Кроусдерна лишь на несколько секунд. Но этого оказывается достаточным, чтобы не ускользнуть от взгляда Виктора. Должно быть он делает вдох громче, чем того стоит, потому что сразу после этого Роберт просит его выйти из-за спины. Его взгляд быстро скользит по излишне изящной фигуре камердинера. Молодой мужчина перед ним выглядит так, словно только что вернулся с войны, а не перенес простуду. Лицо безупречно собранное, не пропускающее ни единого проявления эмоций. Он держится с безупречной осанкой из-за чего от него исходит ощущение того, что это он сам владел поместьем Фламель когда-то. Из-за ровной осанки, будто вшитой в него годами воспитания, Виктор кажется высоким. Роберт не уверен, но предполагает, что они примерно одного роста. Возможно, если бы сам Фламель не позволял себе легкую сутулость и непринужденность, то встань Роберт рядом и их глаза откажутся на одном уровне. Однако, несмотря на идеальную осанку, в глазах, при всей их ясности, кроется усталость — глубокая, вязкая, не театральная и не громкая. Такая, что не кричит, а еле слышно шепчет. Виктор держится аккуратно. Он не осторожничает, но старается не отсвечивать. Это утро становится первым после отступления болезни, из-за чего на его лице все еще лежит тень недомогания. Губы плотно сжаты, словно любая фраза должна быть тщательно обдумана перед тем, как вырваться наружу. Роберт Фламель не может назвать слугу перед собой сломленным, скорее отстраненным. С момента их первой встречи он ни разу не жалуется, не объясняется. Виктор сохраняет молчание и выполняет свои обязанности даже в тот день, когда сваливается от недомогания. Даже когда молчание становится слишком долгим, оно не ощущается рядом с ним неловким. Оно воспринимается лишь как его собственный оно выбор. Его строгий вид — безупречно заправленный воротник, аккуратно уложенные волосы, ни одной складки на тёмной ткани — не тщеславие, а единственным способом сохранить порядок внутри. Это единственное, что помогает держать происходящее под контролем. Его выдает лишь взгляд. Когда Роберт долго смотрит ему в голубые, практически потерявшие всю свою насыщенность, глаза, то улавливает нечто хрупкое. След недавнего падения, о котором Роберту знать не нужно. Ему становится не по себе от того с какой уверенностью держится слуга перед ним, одно лишь исключение — ладони. Одна лежит поверх другой. — Не стоило подставляться, — от взгляда Роберта не удается скрыть покраснение на коже. — Некоторые подставляются не по привычке, а по воспитанию. Виктор позволяет себя взять наполненную пепельницу в руку и стряхнуть ее на бумагу на серебряном подносе, на котором ранее приносит кофе и свежую газету. — Тебе неуютно, признай. — Почему же? Здесь я чувствую себя почти как дома, — его действия, которыми он берет в руку поднос, механические, — Посторонним. Роберт едва поднимает бровь, но на его лице проступает легкая усмешка. Молодому господину приходится по душе ответ нового камердинера. Он возвращается к изучению газеты. — До меня дошла информация, что ты учился в университете. Филология или право? Виктор изучает мужчину перед собой. Скользит по его застегнутой не на все пуговицы рубашке, жилету и останавливается на тонкому шнуре с кольцом вместо медальона. Жест непонятный, скорее интимный. Виктор не упускает возможности, что подобное не более чем насмешка над всеми, вроде него самого, кто пытается найти смысл в каждой детали. В ухе серебряное кольцо, как вызов утреннему кофе и этикету. Он вида Роберта Фламеля у Виктора складывалось ощущение, словно тот за годы своего путешествия и вовсе забыл кем является на самом деле. Это вызывает внутри некое смятение, мысль о том, что за несколько лет возможно забыть кем являешься на самом деле. — Как считаете вы? Роберт хмыкает, после чего делает глоток остывшего кофе из кружки мейсенского фарфора с узнаваемыми на ней синими кобальтовыми узорами. Точно такие же были и в доме Виктора. — На мой взгляд, ты выглядишь как человек, привыкший быть самым умным в комнате. Это раздражает. — А вы слушаете как человек, который привык быть самым важным в ней. Это утомляет. — Ты умеешь красиво говорить, но не умеешь подчиняться, — констатация факта со стороны молодого господина и не более. Он сам прекрасно осознает, что не приходит ни к какому принципиально новому открытию в ходе их несколько колкого обмена репликами. — Подчинение - это тишина. А вы ожидаете диалог? — Иногда - провокацию, — Роберт аккуратно ставит кружку на стол, — В ней есть хоть какая-то честность. Виктор молчаливо соглашается. Его состояние все еще тревожное, а любое проявление эмоций вызывает липкое чувство внутри. Голова же тяжелая после укрепляющего вина, которое приходится принимать в связи с неожиданной болезнью. Мысли путаются, если не сохранять сдержанность и не брать все под контроль. Он делает несколько шагов от Роберта, когда тот улавливает в воздухе травянистый запах лекарств. — Я пытаюсь представить каким ты был студентом, если подобное не сплетни. Одни говорят будто твое обучение было за пределами Оппозитуса, другие же, что ты был исключен за неподобающие связи, — Роберт специально делает паузу и понижает тон, следя за реакцией. Однако лицо Виктора остается невозмутим. — Что из этого является правдой? Правда — роскошь позволительная лишь богатым или безумным, но ни к одной из этих категорий не относится. К первой его можно было отнести тремя годами ранее, а ко второй отнести нельзя лишь пока. Он не знает с какой скоростью способна прогрессировать его наследственная меланхолия. — Выберите то, что вам по душе. Знаете, говорят подобное право есть только у очень обеспеченных и лишенных рассудка. Я, увы, не отношусь ни к тем ни к другим. Его ответ заставляет Роберта усмехнуться в который раз за утро. Ему, если и не нравится, то кажется определенно интересным возвращение слуги. Дни без него казались несколько пресными. Молодой господин Фламель акцентируется не на произнесенных словах, а на паузах, которые слуга делает между ними. — Не могу понять. Твоя манера говорить - это налет образованности или попытка казаться более загадочным, чем есть на самом деле? И твое цитирование… Виктор дожидается пока Роберт допьет давно остывший кофе и затем ставит кружку на серебряный поднос. — Порой цитирование способ говорить не от себя. Меньше шанс быть неправильно понятым. — Или правильно. Не согласиться с подобным утверждением невозможно. Цитаты один из немногих способов преподнести мысль двусмысленно, чем Виктор предпочитает пользоваться с самого первого дня в поместье Фламель три года назад. — Слышали ли вы загадку из старого учебника по риторике? — Как определить врет ли человек, если он говорит как профессор, но одет как слуга? — Роберт достает еще одну сигарету и, кажется, даже не замечает как Виктор тут же щелкает зажигалкой и поджигает ту. Виктор слегка наклоняет голову, словно общается с маленьким ребенком, но на лице нет улыбки. — Ответ прост: зависит от того, кто его слушает. Ему не удается промолчать и из его рта вылетает язвительное: — Вы ведь не читали таких учебников, если не ошибаюсь учеба молодому господину Фламелю быстро наскучила. Роберт прищуривается, его раздражение Виктор способен почувствовать физически. Он прекрасно осознает, что подобное задевает, когда звучит из уст слуги. — Верно, но скука - привилегия аристократов, не твоя. Пальцы левой руки оставляют тонкие следы полумесяцы на внутренней стороны ладони, когда Виктор сохраняет молчание. Отъезд Роберта I Фламеля ощущается еще большим испытанием ежедневно. Особенно после обострения душевной болезни, когда от него требуется быть особенно сдержанным в разговорах с молодым Фламелем. — Вы едва похожи на аристократа. — Ты похож, но им не являешься. — Мое социальное положение не отменяет того, кем я являюсь на самом деле. Впрочем, — он осекается и замолкает. Внук главы семьи Фламель на данный момент лишь наследник в данный период времени замещающий его. Откровенничать с тем, кто не желает понять лишено смысла. — Впрочем? — Прошу извинить, — Виктор делает краткий учтивый поклон. В нем нет ни капли сожаления, лишь ощущение того, что едва не позволил себе поделиться личным. Между Виктором и Робертом далеко не такие взаимоотношения, впрочем характер их отношений уловить сейчас довольно сложно. Молодой господин возвращается к газете и делает долгую затяжку, прежде чем о чем-то вспоминает. Виктор не верит в его напускную важность. И, когда Фламель начинает снова говорить, то он звучит слишком беззаботным. — Проследи за приготовлением к сегодняшнему званному ужину. Виктор вопросительно выгибает бровь, но не задает ни единого вопроса, давая господину договорить. — К шести вечера все должно быть готово от стола в летнем саду до ванных в комнате для гостей и, — он втягивает еще одну дозу никотина, — Проконтролируй, чтобы было больше льда. Сегодня слишком душно, а я не намерен играть в героя. Будет моя семья и.. . В голове сразу же всплывает размытый образ Роберта II Фламеля и его жены с утонченными чертами лица, следы которых заметны в профиле господина. — И несколько человек после долгой дороги, — Роберт преднамеренно не уточняет о том, кто будет. Но пауза затягивается настолько, что у Виктора появляются идеи. Причина, по которой юный аристократ возвращается из заграницы — помолвка или же смерть близкого родственника, за которой последует помолвка. — Договор, — отвечает ему с некой насмешкой. — Я прослежу за тем, чтобы дом выглядел, как и его хозяин, безупречно. — Некоторые семьи судят только по серебру, — недовольно протягивает Фламель, закидывая ногу на ногу. Он придает своему виду беспечности, но нога выдает. Роберт нервно дергает ее в такт часовой стрелки на стене. Виктор забирает поднос со стола и, прежде чем направиться к выходу из просторного светлого кабинета, произносит вполголоса: — А некоторые по тону голоса. Он аккуратно закрывает дверь за собой в плотную. С его уходом кабинет наполняется сигаретным дымом, словно молодой господин Фламель пытается окутать личности приезжающих гостей завесой тайны, которую разгадывает Виктор. Коридор наполнен солнечными лучами, аккуратно пробивающимися сквозь невесомую тюль. На блестящем паркетном полу из орехового дерева, которое буквально светилось под солнечными лучами. Виктор прислоняется спиной к массивной двери в кабинет, закрывает глаза. Вдох. Выдох. Вдох. Он закусывает щеку со внутренней стороны в попытке отогнать подступающую тошноту, вызванную с каплями принятыми утром.

***

Утренний разговор с загадочным камердинером оказывает большее влияние на прислугу в доме, чем себе только мог бы представить Роберт Фламель. Когда его дедушка настаивает в письмах на возвращении в родной Кроусдерн, то среди беглых строк несколько раз упоминает о своем новом камердинере. Он пишет о нем, как о способном организовать любое мероприятие таким образом, что придраться невозможно. Описывает его как человека способного найти подход к каждому даже самому закоренелому обитателю поместья. И молодой Фламель ярко представляет себе при прочтении мужчину средних лет, имеющего за своими плечами опыт долгой службы и заслуживший уважение в глазах Роберта I Фламеля. Однако, при приезде домой в самом начале цветения фиолетовых ветвей глицинии, плетущихся по каменистому фасаду, молодого господина Фламеля встретил практически его ровесник. Его утонченные черты лица контрастировали с его одеждой, а во взгляде читалось некое презрение. Несколькими днями позднее, когда Виктор слег от загадочной для всех обитателей поместья болезни, Роберт лично убедился в том, что с презрением относится не только сам Виктор к некоторым особо не знающим своего места слугам, но и они сами. Он несколько раз становится свидетелем колких разговоров о ‘позволяющим себе слишком много’ камердинере. И сейчас, спуская по лестнице в холл, Роберт останавливается на ступеньках. Его рука покоится на потертом от времени, но по-прежнему выглядящем роскошно, шаре на конце лестничного столба. Перед ним открывается картина на слуг, мельтешащих из кухни к тележке около северного выхода к цветочному саду. На их лицах раздражение, а на языках недовольства. Из кухни доносится звон хрусталя и легкий шелест накрахмаленных салфеток, которые едва заглушают разговоры горничной. Роберт помнит ее с детских лет, во время визитов в дом дедушки, Анна всегда относилась и продолжает относиться к нему словно к ребенку. Ее голос звучит несколько громче остальных двух, которые Роберт различает только приблизившись к кухне. — Я вам скажу, — через дверной проем видно, как женщина аккуратно складывает салфетки, — В этом доме он не слуга, а глаза и уши Фламелей. Везде проникает, подобно тихому яду. У таких, как он, молчание громче слов. — Кто? Виктор? — голос звучит звонко и явно принадлежит молодому лакею, принятому на службу незадолго до возвращения Роберта. — Конечно же, — произносит один раз и затем повторяет снова Анна. — Он знал господина Роберта I лучше, чем его собственный внук, — она делает паузу, а следом говорит тише, — Виктор тут был почти как наследник… — Не говори подобного! — восклицает Миль, раскладывающая на серебряные тарелки кремовые пирожные с вишней. — Здесь даже у стен есть уши, а с Виктором еще и глаза. — Но… Господин Роберт I лично привел его в свой дом, после краха семьи. — Он добропорядочный человек, который не может себе позволить оставить другого в ужасном положении! Господин Фламель даже пристроил на работу в госпиталь сестру Тео, ведь так? — Миль уточняет у молодого лакея. — Да, — его голос звучит несколько нервно, — Верно. Это не ускользает от зоркого глаза Анны, которая слегка усмехается. — Не всякий способен распознать добро. А некоторые так и вовсе делают вид, будто им всё это положено по праву… — Кажется, — подает голос Тео, перебивая речь старшей горничной, — Что Виктор учился вместе со старшей сестрой молодого господина. Но потом… что-то случилось? — молодой светловолосый юноша пожимает плечами, бросая неуверенный взгляд на Анну и тут же отводя его в сторону, — Никто не говорит по какой причине он оказался в доме Фламелей. — Ходит слух, что его семья обанкротилась, — едва слышно произносит Анна, словно боится быть услышанной. Мадам Миль не поднимает головы, следя за тем, чтобы выполнить свою работу безупречно. — Не болтайте языками по чем попадя. И лучше последуйте его примеру и начните работать! Анна едва заметно закатывает глаза, прежде чем вставляет еще один едкий комментарий, проверяя готовность главного десерта. — Виктор может быть и хорош в своей работе, но знаете, это как десерт. Он может полностью потерять свой вкус, если подан не тому. Роберт делает шаг ближе, заинтересованный сплетнями на кухне. Порой через них можно узнать намного больше правды, чем спросив напрямую. Утренний разговор с камердинером служит лишь подтверждением. Он не выглядит как тот, кто готов раскрывать свои тайны даже собственному господину. Анна берет в руку детально расписанный список поручений для подготовки к приезду гостей в закатный час. Она морщится, вчитываясь, а после вздыхает. Роберт не сдерживает легкую усмешку. — Все распланировано до секунды, единственное, что забыл - время, когда расцветет сирень, — фыркает Анна под смех Тео. Тео собирается вставить свое мнение между натиранием вилок до блеска, когда порог кухни переступает молодой господин. Три пары глаз тут же устремляются на высокую фигуру. На Роберте слегка мятая на локтях рубашка с расстегнутыми верхними пуговицами и жилет, доходящий до нижнего края ремня. Волосы находятся в некой небрежности так, если бы он находился в течение долгого времени за скукой и теперь был раздражен тем, что никто не смог его увлечь. — К ужину все готово? Анна тут же принимает за работу, будто не она несколькими минутами ранее инициировала волну язвительных комментариев в сторону молодого камердинера. — Почти, сэр. Виктор дал указания… Роберт холодно прерывает ее: — Вопрос был: ‘все ли готово’, а не ‘какие указания были отданы Виктором’. Тео принимается поправлять собственный темный жилет, замечая дурное расположение духа Роберта. Это не ускользает от его взгляда, что он себе отмечает. — Почти все. Цветы в соответствии с предпочтением вашей матушки, — отчитывается Тео. — Мы также достали фарфор, тот самый, который был привезен из заграницы и подарен господину Роберту I прошлым летом. — Излишняя сентиментальность, — кратко бросает молодой господин. Он не ожидает, что Виктор будет настолько скрупулезен. Подобное растопит сердце его мамы, но для него самого нечто излишнее. — После болезни Виктор мог бы и перестать пытаться учесть предпочтения каждого. Мадам Миль поднимает свой взгляд на Роберта: — Он всего лишь поддерживают атмосферу, созданную вашем дедушкой, господин. — Что же, — Роберт оглядывается по сторонам, — Его здесь нет. У вас новый владелец поместья и учитывать следовало бы его вкусы. О, как же он надеется на то, что последние слова будут, если не услышаны, то переданы Виктору напрямую. Роберт III приносит в поместье перемены, подобному тому как меняют направление ветви глицинии вокруг арок. Анна смотрит исподлобья, явно выражая недовольство желанием молодого господина менять устои, но молчит. В кухне повисает пауза, которую нарушает сам Роберт, оборачиваясь на полпути к выходу из комнаты. — Моя сестра уже приехала? — Некоторое время назад, она находится в библиотеке вместе с маленьким господином Фламелем. Виктор сказал нам не беспокоить их. — Разумеется, — произносит Роберт иронично. Его шаги резкие, но при этом легкие отчего практически не слышны по паркету, когда он уходит. Ему вслед Анна отпускает замечание: — Виктор не забыл кем он был, а Роберт словно боится того, что все другие узнают, не находите? Тео согласно кивает головой. — И все же, почему Виктор оказался в этом доме? — Потому что понравился господину Роберту I, но, знаете, я слышала, что… Мадам Миль бросает на них укоризненный взгляд и просит вернуться к работе пока молодой господин не соизволил вернуться и проверить готовность к приему гостей.

***

Золотые лучи солнца падают на роскошные бутоны пионов и люпинов, делая их цветение более сочным. В саду прислуга с особой внимательностью декорирует стол, расставляя столовые приборы в той точности, которую требует от них Виктор. Он позволяет себя вольность и расстегивает фамильные запонки, оголяя запястья рук. Солнечный зайчик от стеклянного циферблата на его часах прыгает по отполированной посуде. Его голова все еще плохо соображает, что не является привычным после приступов болезни. Однако подготовка приема в первый же день только ухудшает ситуацию. Виктору приходится записывать досконально каждую деталь, чтобы не упустить важное. Из-за капель вся полученная информация о новом господине поместья Фламель путается с теми мелочами, которые он успевает заметить в их первую встречу цветения глициний. — Бокал для воды должен находиться с другой стороны, Люсьен, — Виктор делает замечание, окидывая стол придирчивым взглядом. В такой день он не может ошибиться ни себе, ни другим, а тем более позволить нарушить правила этикета. Пусть Роберт не произносит кто именно прибудет на ужин, но по его тону удивительно легко догадаться о волнении из-за предстоящей встречи. — По левую сторону от бокала для красного вина и позади бокала для белого. Люсьен тут же принимается исправляться, попутно поправляя положение салфеток. Подобное, на взгляд Виктора, некий перебор. Однако госпожа Фламель оценит подобное по достоинству, хоть и не прокомментирует, но на ее лице будет улыбка. Он окидывает сад изучающе, стараясь заметить изъяны. — Пожалуйста, проверьте, чтобы было достаточное количества льда. И никакой близости бокалов для портвейна с графинами. Разнесите все по зонам. Схема рассадки в руке помялась от того, с какой силой ее сжимает Виктор последнюю половину часа. Его фигура возвышается среди остальной прислуги, словно сам хозяин поместья руководит процессом. Потребности в том, чтобы повысить голос нет, так как многие понимают его лишь по взгляду и жесту. Исключением становится Люсьен и Тео, принятые на службу Робертом I Фламелем в середине апреля, незадолго до дня рождения самого Виктора. Хозяин дома тогда комментирует это как ‘подарок’, рассчитывая, что юноши смогут составить лучшую компанию камердинеру нежеле закоренелый состав прислуги. Отчасти он оказывается прав, но болезнь выбивает почву из-под ног, не давая Люсьену и Тео шанса сблизиться с их руководителем. Анна недовольно бурчит себе под нос, раскладывая столовые приборы с геометрической точностью. Она вздрагивает, когда позади оказывается Виктор. — Цветы срезаны? — Да. Садовник все подготовил, сейчас должен начать собирать букеты для композиции. — Не забудьте, что сирень не стоит ставить за стол, — четко произносит, — У гостей может быть аллергия и превратить ужин в балаган в корне гнилая идея. Виктор предполагает кто именно переступит порог, не считая семьи молодого господина, поместья Фламель сегодняшним вечером. Встреча с Сейдж, как обычно называют старшую сестру Роберта, навевает у него определенные мысли. Девушка упоминает о лимонном цвете фамильного герба, как бы невзначай, оставляя Виктору подсказку. Будто бы во всем центральном городе страны нет ни одной более подходящей кандидатуры нежели Виктория Ливенштайн. Дочь влиятельного лица на политической арене Бьяртмара Ливенштайна, стремящегося заполучить поддержку старой аристократии Кроусдерна, которой и является семья Фламель. На взгляд Виктора, подобный брак не более чем выгодная сделка, но зачем подобную заключать Роберту I, не спрашивая мнения собственного сына и внука, Виктор не может даже предположить. Его плечи вздрагивают, когда позади раздается хриплый голос пожилого мужчины. Он выглядит так, словно оказался в этом доме еще на моменте залития фундамента и с тех пор не покидал его ни разу. Через него прошло не одно поколение семьи Фламель. — Согласно вашим часам мы успеваем? — Аластор поправляет свой монокль. — Отстаем на три минуты, — Виктор сверяется по наручным часам с ремешком насыщенного изумрудного цвета, ярко выделяющемся во всем его образе. Аластор цокает, после чего подносит свои часы с целью свериться. — Ваши часы снова отстают на несколько минут. Зайдите к часовщику при следующем визите на площадь. Действительно. Минутная стрелка идет с запозданием, несмотря на то, что он подкручивал их утром. — Подскажите, Аластор, — голос Виктора все еще болезненный и тихий, от чего ему приходится слегка наклониться к собеседнику, — Есть ли у Роберта какие-то особые предпочтения? — Хм. Седовласый мужчина задумчиво поглаживает усы, прежде чем уточняет с какой именно целью интересуется Виктор. — Мне показалось, что он был излишне нервным во время утреннего кофе, — пальцы непроизвольно поглаживают обожженный участок кожи. — У Роберта нет никаких особых предпочтений, за исключением сигарет и выпивки. А его раздраженность, думаю вы и сами догадываетесь, что связана с вынужденным возвращением домой и помолвкой. — Вынужденное? Аластор улыбается, окидывая юного камердинера снисходительным взглядом, таким, как если бы он смотрел на маленького ребенка. — Полагаю, вам и самому известно, что путешествие после службы затянулось, вызвав в его семье излишнюю нервозность. Ситуацию ухудшил и отказ на приказ Роберта I вернуться в Кроусдерн на церемонию прощания с трагически погибшим мужем Сибил Фламель. Виктор замирает. Вдох-выдох. Его мускулы на лице напрягаются, натягиваясь подобно струне, буквально на долю минуты. Следом он возвращает себе контроль над ситуацией и аккуратно переводит тему, не желая акцентировать внимание на событиях минувших дней. — Что касается его привычек до отъезда? Изменились ли они со временем, или, возможно, изменился ли сам Роберт? — Мой ответ не поможет вам подобраться к его сердцу, — Аластор бросает острый взгляд на кухонную совсем юную девушку Лину. — Мы не начинаем подачу блюд ранее 17 часов 50 минут! В дом не прибыли даже господин Роберт II Фламель и его жена. Лина закусывает пухлую нижнюю губу и неловок ставит на накрахмаленную скатерть поднос с закусками. Унести их обратно на кухню она не посмеет. — И все же, — настаивает Виктор с легкой полуулыбкой, изобразить которую на своем лице удается с большим трудом. — Возможно, любимый десерт или особые предпочтения в декоре? Он окидывает накрытые столы цветочного сада, украшенные белоснежными композициями — символом непорочности. Ему хочется привнести сюда дух хозяина дома, при этом отдать дань традициям. — Никаких лимонных оттенков, — Аластор слегка наклоняет голову и следом, сверевшись со своими часами, уходит встречать гостей. Виктор принимается крутить позолоченную латунную шестеренку, настраивая ход минутной стрелки. Он просит Люсьена убрать лимонные подушки с кресел, заменив их на нейтральные бежевые оттенки.

***

В начале шестого вечера, Виктор сверяется со своими наручными часами еще раз, тяжело вздыхая. Его мысли невероятно тяжелые, вытесняющие происходящее в реальности. За тот не один десяток ступеней лестницы на второй этаж перед ним возникает образ Роберта I Фламеля, зовущего его в кабинет на первом этаже для обсуждения прочитанной книги. А после всплывает его лукавая улыбка при упоминании внука, будто скрывающая истинную причину всплывания его в разговорах. Теперь же поместье покинуто своим хозяином, а новый молодой господин старательно игнорирует приятный порядок. Вдох. Виктор опирается на дверной косяк, прежде чем заносит кулак для краткого удара по двери. Выдох. Образ Роберта I постепенно растворяется, становясь лишь тихим голосом в конце коридора, слова которого разобрать не удается. Он мотает головой из стороны в сторону, отгоняя видение. Глухой стук о дверь и через мгновенье за ней доносится ‘входи’. В спальне молодого господина Фламеля стойкий запах табака, несмотря на открытое настежь окно, выходящее на внутренний двор. Сквозь него виднеются цветущие плодовые деревья, утопающие рядом с горизонтом насыщенно-зеленых крон листопадного леса, примыкающего к территории поместья. В нижнее поле зрения устремляется дальняя площадка цветочного сада, устланная пышными цветочными ветвями вишни. Они скрывают от лишних глаз младшую прислугу дома, заканчивающую последние приготовления к прибытию важных гостей. Собачий лай с псарни едва слышен, заглушаемый звуками природы. — Все готово? — Роберт интересуется, поворачиваюсь к Виктору в пол-оборота. В его правой руке зажата сигарета, дым от которой тонкой змейкой поднимается вверх. — Госпожа Сибил принимает решение касательно главного десерта вечера, — Виктор замечает как едва напрягается рот господина, — Все остальное, включая гостевые комнаты, полностью готово. Анна и Лин заменили постельное белье и оставили цветочные композиции, исходя из предпочтений ваших родителей и предполагаемых гостей. — И кто же, по-твоему, предполагаемые гости? — он произносит так, словно усмехается. — Ливенштайны. Сигарета замирает в нескольких миллиметрах ото рта. Кажется, догадка Виктора оказывается верной, поскольку проходит около минуты, прежде чем на лице Роберта появляется улыбка. — Ты не так прост, да? — его вопрос риторический. — Наблюдателен, не более, — Виктор проходит вглубь спальни, останавливаясь около двуспальной кровати, на которой разбросаны вещи. — В этом доме я больше вашего, господин. Роберт тушит сигарету и выбрасывает прямо в окно, игнорируя стоящую на широком подоконнике пепельницу. После чего разворачивается лицом к камердинеру. На молодом мужчине помятая в районе сгиба локтя белоснежная рубашка застегнутая всего на несколько пуговиц по центру, отчего при движении ткань разъезжалась, открывая полосы загорелой кожи — от линии ключиц до середины груди. В свете окна выражались особо четко развитые грудные мышцы, плоский живот, выточенные как по анатомическому учебнику линии пресса. Виктор лишь замечает. Окидывает его, пожалуй, несколько внимательнее, чем следовало бы. Отмечает россыпь мелких родинок чуть ниже ключиц, зеркально отражающих его собственные. У Роберта правильное, красивое тело, ровно такое, какое и должно быть у наследника своего рода. Почти такое же, какое только мог хотеть иметь Виктор. Его собственное болезненно хрупкое. Проступающие сквозь бледную кожу вены, едва можно сравнить с проступающими сквозь мышцы вены Роберта, которые виднеются на предплечье. Он не удосуживается даже раскатать один из рукавов. В каждой детали — небрежность. Вызов. Виктор поднимает глаза чуть выше, сосредоточившись на лице, но даже это движение дается с усилием. Мысли не то чтобы цепляются, скорее прилипают, как пыль к потной коже. Он едва напрягает пальцы — совсем незаметно. Ему не следует обращать внимание на такие вещи. Не в своём положении. Не в его состоянии. Голос Роберта вытаскивает из собственных мыслей, заставляя вернуться. Перестать пустой сравнительный анализ, не приносящий ничего кроме волны ненависти к собственному физическому состоянию. — Собираешь сплетни или ты тот, кто их разносит? — Тот, кто способен собрать информацию из разных источников и проанализировать. Ответ удовлетворяет молодого Фламеля. Легким движением руки он перекидывает один классический костюм поверх другого, окидывая тот оценивающим взглядом. Со стороны создается впечатление, словно ему не нравятся купленные им же ранее вещи. Или же, что его гардероб не соответствует его ценностям на данный момент. — Все не то, — Роберт откидывает в сторону кресла еще один жилет из своего гардероба. — Этот слишком тяжёлый. — Это парадный комплект, — ровный голос Виктора не вяжется с нотами раздражения Роберта, — Я подобрал все, — он окинул взглядом кучу вещей, которую господин уже откинул на стоящую рядом мебель, — К вечеру помолвки. Рубашка на спине молодого господина медленно натягивается, когда он выпрямляется и затем поворачивается. — А кто сказал тебе, что это именно помолвка? Виктор слегка вскидывает бровь. Никакого вызова — только вежливое удивление. — Я готовлю приём. Прибывает семья мисс Ливенштайн, приезжают ваши родители и старшая сестра с сыном. Ужин по протоколу, белоснежные цветы и посуда с гербом, — он перечисляет детали, загибая пальцы, — У меня есть глаза. Роберт окидывает его взглядом, а после произносит с едва уловимой усмешкой. Заметить которую Виктору удается лишь по той причине, что зачастую поступает подобным образом, общаясь с другими. — Такое чувство, будто ты знаешь больше положенного. — Вы — меньше, чем положено. Между ними возникает неловкая пауза. Виктор заполняет ее тем, что предлагает Роберту еще один жилет, который, на его взгляд, сохранит формальность обстановки и при этом передаст своенравный характер. Роберт отводит взгляд первым, раздражённо. Молодой мужчина не может понять почему слова какого-то камердинера задевают. Глазами следит за действиями Виктора в отражении зеркала. Он безмолвно принимается застегивать оставшиеся пуговицы рубашки, невесомо, не касаясь кожи и при этом, делая все так ловко, будто занимался подобным всю свою жизнь. Его движения четкие, но пальцы едва заметно подрагивают. Виктор выглядит, как тот, кому приходится прикладывать усилия для самоконтроля. — Оставь всё, — Роберт не выдерживает и отступает на шаг. Ему хоть и тешит самолюбие, но застегнуть пуговицы он в состоянии самостоятельно. — Я надену тёмный жилет без жемчуга и без этих нарочитостей. — Договор, — хрипло отзывается Виктор, снимая руки с поверхности плотного материала рубашки. Он оценивающе смотрит на Роберта, словно пытается поставить себя на место семьи политических деятелей. — Что-то хочешь сказать? Мужчина поворачивается в пол оборот, рубашка слегка съезжает, оголяя его ключицу. — Нет, мне нечего добавить. В дверь раздается глухой стук, а следом слышится негромкий голос старшего дворецкого: — Прощу прощения,прибыли господин Роберт II и госпожа Сиенна, — произносит Аластор и следом удаляется. В его обязанности входит непосредственная встреча гостей и оставить их одних непозволительно. Виктор тут же делает легкий кивок головы, то ли в знак извинения перед Робертом за то, что не может помочь ему с дальнейшими сборами, то ли в знак того, что принял информацию о приезде родителей хозяина поместья. У Роберта появляется подозрение, что во внешнем виде Виктора, будто бы что-то изменилось. Поскольку его шаги к двери излишне ровны и сдержанны. А свет из окна упав на его плечи, подчеркнул выверенность осанки. И в тот момент, когда Виктор почти пересек порог спальни, Роберт задержал на нем взгляд. Грациозная спина, тонкая шея, — черты, будто не принадлежащие прислуге. Больше — портрету. И это, почему-то, раздражает сильнее всего. Роберт останется в полной тишине, которая кажется слишком большой для одного. Его взгляд возвращается к собственному отражению в зеркале: раскрытый воротник, отсутствие галстука. Он хватает первый из тех подготовленных Виктором заранее галстуков и, раздраженно выдохнув, принимается на автомате завязывать узел. С первого раза выходит слишком туго, словно он пытается сделать себе удавку. Вторая попытка слишком кривая. — Блядство, — грязно ругается себе под нос и дергает ткань вниз. Руки продолжают работать, делая еще несколько попыток завязать правильный узел. В голове же заседает крайне неприятная мысль, что в нем нет никакой злости на Виктора. Он злится на то, что тот позволил себе уйти не обернувшись, оставив Роберта развязывать и завязывать узел по новой.