Восемь фаз луны

У летних дней есть одна особенность — они пролетают абсолютно незаметно, утягивая один вслед за другим. Так и июнь, не успев начаться и принести в жизнь поместья сомнения касательно добропорядочного образа жизни камердинера, достиг своего экватора. Роскошные многочисленные ветви глицинии прекратили цветение, добавив садовнику и прочей прислуге дополнительную работу, убрав у Виктора возможность прятаться между раскидистых ветвей и курить незаметно для всех. Теперь у него осталось лишь одно более менее укромное место в тени вишневой листвы на окраине цветочного сада. Окна из главной комнаты туда не выходят, а из кабинета молодой господин сможет его заметить лишь при должном желании. Его же у него не наблюдается. Напротив, стоило душевной болезни Виктора отступить, как она унесла с собой и излишнюю внимательность к его персоне со стороны Роберта. Он перестал быть тому интересен, что, разумеется, хоть и принесло облегчение, но взамен принесло рой других назойливых мыслей. — Виктор! — громкий и достаточно звонкий голос псаря Райана застает его врасплох. От неожиданности Виктор выкидывает сигарету себе под ноги, стыдливо придавливать ту туфлей. — В чем дело? — Там, — мужчина показывает большим пальцем за свое плечо, — Приехал детектив и говорит тебя ищет. — Чанселлор? — наконец, в поместье происходит хоть что-то способное вернуть Виктору интерес к происходящему на должный уровень. — Если мы про мрачного бледного типа, то да? На лице камердинера проступает мягкая улыбка, которую Райан воспринимает знаком согласия. — Подскажи, он остался около парадного входа или внутри дома? — камердинер поправляет воротник, отдаляя его подальше от шеи. Из-за резко подскачившей температуры за последние несколько дней, Виктору дается тяжелее соблюдать принятый дресс-код в поместье. — Обсуждает что-то с господином Робертом около входа в цветочный сад, я не был бы уверен, но, кажется, говорят о чем-то важном. Виктор многозначительно угукает и, извинившись, направляется в сторону указанную псарем. Вот только внутри все снова начинает приходить в движение лишь спустя несколько шагов. Сердце учащается, дыхание начинает сбиваться, словно он снова участвует в забеге в университете, представляя факультет. Вдох. Пара шагов вперед. Выдох. Осматривается в саду, стараясь переключиться от тревожных мыслей. Визит Чанселлора никогда не предвещает ничего хорошего, потому что каждый из них заканчивается очередным приступом, вызванным психоэмоциональным перенапряжением. С ним приходится думать, анализировать каждое сказанное слово, чтобы не оказаться в неловкой ситуации. С молодым господином Фламелем в подобном нет нужды, а это в какой-то мере начинает пугать. Чувствовать собственное превосходство, ощущать себя гроссмейстером на шахматной доске — удел Хайнсов. Виктор предпочитает оставаться королевой, чувствовать реальность. Никому неподвластно руководить другими, но вот только присутствие Чанселлора в поместье Фламель то и дело грозит подорвать истину. И от этого Виктор не торопится. Каждый шаг по плитке террасы обувь камердинера стучит ровнее, четче, как будто каждое касание — часть какой-то репетиции, которую приходится повторять ежедневно с момента возвращения Роберта III Фламеля домой. Отвратительная ситуация с заболеванием не позволила Роберту I Фламелю объяснить устаканившееся, а теперь Виктору приходится играть по новым правилам. Учиться угадывать ход оппонента наперед, подстраиваться под стиль игры. Пальцами он стягивает перчатки, убирая в карман. Ткань неприятно влажная от жары, но не подать виду — важнее. Словно все что требуется от Виктора идеально следовать заданному темпу, надеясь что покладистость сыграет на руку. Выполнять четко обязанности камердинера с целью заслужить доверие — выглядит как заранее проигрышная стратегия, но Виктор любит сложные задачи. Настолько сильно, что готов потерять самого себя в процессе решения. Глухой с характерными для курящего крепкие сигареты голос Чанселлора звучит ещё до того, как Виктор выходит из-за колонны: — А я начал думать, что в этом доме кто-то намеренно держит меня подальше от камердинера. Роберт оборачивается первым. И выражение его лица странно не совпадает с тоном: — Ну разумеется. Мы тут специально прячем слуг друг от друга, чтобы не дай бог кто-то успел договориться о перерыве. — Или о молчании, — добавляет Чанс, не глядя на Роберта, а прямо на Виктора. Камердинер появляется в полной мере — выровненная осанка, расслабленные плечи, воротник всё же немного сбившийся с правой стороны. Он намеренно не поправляет. Это должно сказать о состоянии намного больше слов, подбирать которые в доме с убийцей требуется излишне аккуратно. Хватает и без того подозрений из-за вылетевшей из часов шестеренки в ненужном месте. Виктор непроизвольно тянется рукой к запястью, потирая подушечкой большого пальца корпус. Холодная поверхность помогает заземлиться не так хорошо как с этим смог бы справиться кусочек льда, но за неимением отлично справляется с непредвиденной функцией. — Если вы обсуждали чаепитие, — голос Виктора мягкий, но внутри привычная холодная сталь, — тогда надеюсь, что вы не забыли, господин Роберт, как вы не выносите зеленый жасмин. Чанс усмехается. Роберт, наоборот, качает головой: — Обязательно портить мне настроение? — Привычка, — легко отвечает Виктор, а потом добавляет с лёгким наклоном головы, — профессиональная. Между мужчинами воцаряется пауза. Слишком короткая, чтобы стать неловкой. Слишком долгая, чтобы быть нейтральной. Та, которая напоминает о недосказанности между ними. О необходимости обсудить состояние здоровья, выяснить падают ли подозрения на Виктора из-за хода следствия или дело лишь в личной неприязни, о природе которой требуется узнать несколько больше. — Как и говорил ранее, профессия может перестать быть таковой в любой момент. — Как и говорил вам раньше, — Виктор смотрит молодому господину прямо в глаза. — Вы вольны делать все, что вам заблагорассудится. И его слова явно вызывают у Роберта двойной подтекст, отчего на его лице расцветает ухмылка. — К счастью, у меня отличная память. — И должно быть только она, — бросает камердинер с вызовом, осознавая, что тем самым лишь ухудшает собственное положение. — Но будь я прав в этом и вы бы уже растратили все состояние, господин Роберт. Значит что-то у вас есть. Чанселлор отступает на шаг, предоставляя пространство — не из вежливости, а чтобы посмотреть, кто из них двоих уступит первым. Ему по душе играть роль наблюдателя за словесными поединками Виктора, словно они подпитывают энергией необходимой для полноценной жизнедеятельности. Роберт переводит взгляд на детектива с прищуром. Камердинер уверен, что на языке господина уже вертится колкий и ставящий на место ответ, но вот только в отличии от него самого Роберт старается держать лицо семьи в обществе. Именно по этой причине он возвращается к гостю. — У нас незаконченный разговор. — И он таким и останется, — отзывается Виктор прежде, чем Чанс успевает ответить. — К слову, вам поступили новые бумаги, господин. Они ждут в вашем кабинете. И, боюсь, пара из них требует подписи до вечера. — Иначе? — Иначе, — Виктор делает шаг ближе, почти незаметно касается плеча Роберта лёгкий, будто случайный жест, — иначе придётся общаться с представителем военного министерства… еще раз. На эту неделю уже достаточно неожиданных гостей, не так ли? В его интонации ледяная вежливость, прячущая разгорающуюся искру. И взгляд брошен через плечо на Чанса. Не враждебный. Просто... равнодушно знающий. Роберт хмыкает. Он ещё не уверен, раздражает ли его это. — Черт тебя подери, тонко манипулируешь. — Слуга, помните? — легкая улыбка на лице, которая выглядит несколько чужеродно на фоне событий предыдущих дней, когда у Виктора на лице невозможно было рассмотреть хоть что-то. Роберт не может не бросить взгляд на то насколько красивым становится лицо камердинера с ней, не может отогнать мысль о том, что хотел бы видеть улыбку чаще, а поэтому уходит первым. Оставляет после себя только запах табака и вишни из одеколона. Чанс молчит. — Тебе его не перехитрить, — тихо произносит Виктор, перекидывая взгляд обратно на Чанселлора. — Не пытаюсь, — так же тихо отвечает тот. — Я просто смотрю, как вы оба устаете, но упрямо делаете вид, что вам плевать. — Поверь, последние несколько дней последняя вещь, которая может со мной произойти — усталость. Виктор откидывает внимательным взглядом террасу, прежде чем предлагает сесть на обитые цветочным гобеленом. Он дожидается пока сядет детектив и только затем позволяет себе сесть следом, закинув ногу на ногу. Рядом с Чанселлором камердинер позволяет себе некую вольность. — Ты пришел сюда из-за меня или настолько сильно желал сообщить что-то Фламелю лично? — Предпочитаешь фамильярность в адрес своего господина? — на лице легкая усмешка смешанная с заинтересованностью в глазах. — Предполагаю твое присутствие продиктовано и не следствие об убийстве Виктории, а, скорее, попыткой прочитать какие у меня отношения с ним, — Виктор бросает взгляд в сторону двери дома, не желая упоминать имя лишний раз. — Следствие нуждается во взгляде со стороны, поскольку рискует стать излишне субъективным. — Тогда следует заменить детектива на кого-то кого не связывает дело об убийстве Пабло Блуберри, верно? Чанселлор не сдерживает усмешку, бросая внимательный взгляд на Виктора. На его лице ни тени напряжения, которое преследовало того ранее при одном лишь упоминании и подобное говорит об одном… — Как прошла очередная вспышка болезни, Виктор? — Откуда ты… Ах, да, — он позволяет себе вытащить из внутреннего кармана жилета пачку сигарет и предложить одну Чанселлору, которую тот принимает. — Настолько очевидно? Молодой мужчина едва кивает и, прежде чем воспользоваться зажигалкой с гравировкой, понижает голос. — Фламель не в курсе? — Нет. Никто кроме Эммануэля не знает, — Виктор благодарит и делает первую затяжку. В голове сразу становится несколько тише. — Где он был в вечер помолвки? — В поместье, тогда у меня прошло только пару дней после приступа. — И он может подтвердить, что ты действительно принимаешь некие препараты, влияющие на психоэмоциональное состояние? Вместо ответа кивок и после: — К чему ты ведешь? Чанселлор делает несколько затяжек и замирает на мгновенье, прежде чем выпустить изо рта никотиновый дым. Мужчина откидывается на спинку кресла, окидывает Виктора изучающим взглядом, словно пытается проникнуть под кожу, влезть в процесс работы головного мозга. — К тому, что ты вполне мог сделать нечто о чем забыл в дальнейшем. Нельзя не учитывать знание о том, что в период твоих приступов случаются пробелы в воспоминаниях. — Они свойственны не только мне, но, к счастью, в отличии от тебя мои можно предугадать. — Грубо заявлять подобное тому от кого зависит собственная судьба. — Серьезно? — бровь Виктора выгибается, а в голосе звучит не столько обида, сколько обвинение. — Хочешь стать еще одним вершителем моей судьбы? Что же, можешь попробовать, но стоит учесть важную деталь… — Виктор, — Чанселлор смягчается, понимая какую тему задел. — Чанс, у меня действительно есть засвеченные пятна в событиях вечера помолвки и будь я виноват, то я попросту не мог бы вспомнить этого. Паузе между ними не дает образоваться запыхавшийся и раскрасневшийся Пьер, который появляется словно из ниоткуда. Однако он явно становится свидетелем последней сказанной фразы камердинером. — В чем дело? — Виктор тушит сигарету, оставляя окурок рядом с другими от Роберта. — Ищу господина. — Несколько минут назад зашел в дом, посмотри в кабинете, — он сохраняет паузу все время пока младший слуга пересекает террасу и затем еще несколько минут, чтобы убедиться, что до его слуха ничего не дойдет. Чанселлор едва сдерживает усмешку. Чрезмерная бдительность веселит. А после он чуть прищуривается, разглядывая Виктора так, словно пытается определить — тот действительно держится ровно или пытается хорошо сыграть роль. — Ты выглядишь лучше, чем в нашу последнюю встречу, — наконец произносит он. — Но это не значит, что мне стоит перестать беспокоиться. Виктор медленно поворачивает голову в его сторону, благодаря чему можно увидеть красные пятна на его шее. То ли аллергия, то ли потница вызванная жарой и нуждой застегивать воротник вплотную большую часть дня. — Беспокойство — бесполезная трата энергии, Чанс. Особенно в этом суетливом доме. Что не день, то очередное происшествие разное по масштабу, но одинаково раздражающее. — Не согласен, — спокойно парирует детектив. — Ты, пожалуй, единственный в этом доме, кто вообще заслуживает, чтобы о нем волновались. Прекрати прибедняться. Пауза между ними вязнет, как густой утренний туман в саду в ночь, когда было найдено тело Виктории. Чанселлор тянется к внутреннему карману и достает сложенный вчетверо лист бумаги, чуть мятый, будто он вертел его в руках не один час. — Причина моего визита не только в интересе о твоем здоровье. — Подозреваю, — тихо бросает Виктор. — Ты всегда приносишь что-то помимо вежливых вопросов. Чанс разворачивает бумагу и кладет на край столика между ними. Он не раскрывает, но продолжает следить за листком. Словно скользит по строчкам и еще раз убеждается в написанном кривым размашистым почерком. Виктор способен сразу определить — заключение писал Айзек. Именно он занимается вскрытием и установлением причины смерти, Гелия же предпочитает бумажную работу. — Виктория не просто умерла, — говорит он негромко. — В ее крови найден некий токсин. А значит убийство было крайне осторожное и явно со знанием дела. Виктор чуть откидывается в кресле, взгляд его становится острым, как лезвие. — Отравили? — Ты понимаешь, что я имею в виду. Это не несчастный случай и не вспышка ярости. Это было… рассчитано. Чанс замолкает на мгновение, давая Виктору переварить сказанное, а потом добавляет: — В ее крови Айзек обнаружил не яд в привычном смысле. Это токсин, который может входить в состав некоторых препаратов… в том числе тех, что назначают при твоем диагнозе. При большой дозировке и реакции с некоторыми веществами, содержащимися в выпечке, он может привести к летальному исходу. Виктор не отводит взгляда, но пальцы на выдают едва заметное дрожание, когда он кладет их на колено. Вдох-выдох. Глубокий вдох. Все выглядит отвратительно. — Намекаешь на совпадение? — Я констатирую факт, — спокойно отвечает Чанс. — Совпадение — это слово, которым пользуются те, кто боится признать закономерность. Виктор опускает взгляд в чашку холодного чая, затем поднимает его снова — в голосе уже слышится тихий, но опасный металл: — Тогда давай называть вещи своими именами. Ты считаешь, что я мог… передать ей лекарство? Или воспользоваться им иначе? — Я считаю, что это единственная нить, ведущая к тебе, — Чанс гасит сигарету и добавляет тише, — и что кто-то мог ей воспользоваться. Виктор просит еще одну сигарету и затягивается, но дым в этот раз уходит медленнее, словно он тянет время, обдумывая слова Чанса. Доступ к лекарствам имеет Эммануэль, сам Виктор, а также горничные во время уборки комнаты. И, разумеется, сам Роберт III. Вот только последний не славился своими визитами к Виктору в спальню и точно не в курсе о препаратах, принимаемых Виктором. Роберта можно вычеркнуть из списка. — Значит, вещество могло быть в ее крови из-за моих лекарств… Но доступ к ним ограничен. — Официально — да, — Чанселлор поправляет складку на брюках. — Неофициально — есть люди, которые заходят в твою комнату, а еще те кто мог подойти к аптечному шкафу и не вызвать ни у кого вопросов. — Кто, например? Чанс наклоняется вперед: — Пьер. Имя, брошенное почти без интонации, заставляет Виктора приподнять бровь. — Серьезно? Обвиняешь мальчишку, который даже на ложку иногда смотрит как на оружие? — Вспомни вечер помолвки, — Чанс не дает сменить подозреваемого . — Он подавал профитроли. И лично подал орцию Виктории. Виктор молчит, но взгляд уходит в сторону, в память. — Профитроли… с кремом. Легкий запах ванили, и… — он хмурится, — странная горчинка. Я подумал тогда, что это коньяк. — Возможно, это был не коньяк, — тихо говорит Чанс. — Если добавить препарат в крем — вкус почти не изменится. А из-за сладости теста и ванили… никто не заметит. Виктор убирает сигарету, погасив чуть резковато. — Пьер не умеет готовить. Он мог только перенести готовое. — И кто сказал, что он сам что-то добавил? — Чанс пожимает плечами. — Возможно, ему просто дали задание: ‘Подай это Виктории и никому другому’. А если мальчишка настолько бесполезен, как ты о нем говоришь, то мог и не знать, что несет в руках. Виктор переводит на него тяжелый взгляд. — Или знал, но не понимал последствий. Чанс кивком подтверждает. — В любом случае, он был последним, кто держал в руках еду, оказавшуюся на ее столике. И это делает его нашим первым конкретным подозреваемым. Виктор откидывается в кресле, скрещивает ноги, а в голосе появляется хрупкая, но ощутимая сталь: — Если Пьер замешан… я выясню, насколько глубоко. Чанселлор встречает этот взгляд и понимает: теперь Виктор не просто объект расследования — он становится участником охоты. И это пробуждает внутри него приятное и тягучее, словно мед, чувство интереса. Расследование всегда вызывает легкий азарт, а когда к нему подключается кто-то достаточно умный, чтобы помочь не только проверить догадки, но и выдвинуть собственные — приносит удовольствие. Чанс уже собирался что-то ответить, когда из-за двери веранды раздался быстрый, резкий стук каблуков. Роберт появился в дверном так, словно только что пробежал половину коридоров дома. На щеках легкий румянец, дыхание ускорено, в глазах — раздражение, перемешанное с какой-то скрытой тревогой. — Чанселлор! — окликнул он, не обращая внимания на Виктора. — Немедленно. Псарю нужна ваша помощь. — Псарю? — Чанс приподнял бровь. — Я, конечно, разбираюсь в характерах, но собак, кажется, допрашивать не приходилось. — Оставь свой юмор при себе, — резко отрезал Роберт. — Одного из псов нашли с… повреждениями. И я хочу, чтобы вы это увидели сами, пока дворняга еще жива. Резкая смена обращения с ‘ты’ на ‘вы’ кажется камердинеру забавной. Но свое замечание кажется неуместным. Особенно на фоне обеспокоенности молодого господина. Чанс бросает на Виктора быстрый, почти извиняющийся взгляд. — Мы продолжим, — негромко бросает детектив, поднимаясь. Виктор не отвечает, только медленно зажигает новую сигарету, следя, как детектив и молодой господин спешно уходят, растворяясь в саду. Тонкая струйка дыма поднимается в неподвижный воздух, а в голове камердинера звучит одно имя, не давая покоя: Пьер.

***

— Пьер! — голос Роберта требовательный и полон злости. — Почему ты сразу не позвал Мануля? Слуга хмурит брови, явно не понимая о ком вообще идет речь. Он бросает взгляд на Виктора рядом с господином, а затем на псаря. — Речь о Эммануэле, как я понимаю, — на помощь приходит Виктор. Его голос звучит спокойно, несмотря на сжатые руки в кулаки. Ему неприятно смотреть на развернувшуюся сцену, но позволить себе отвести взгляд повторно, когда Роберт сидит рядом с собакой, попросту не может. Все тело пса трясет мелкой, неконтролируемой дрожью; лапы скребут по земле, будто он пытается подняться, но сил не хватает. Из пасти тянется густая белесая пена, пузыристая, липкая, стекающая на шерсть и оставляя влажные следы на руках хозяина. Глаза животного, некогда темные и живые, теперь закатываются, обнажая белки, а дыхание прерывисто свистит, словно каждый вдох дается ему ценой нестерпимой боли. И эта картина — хрипящее, захлебывающееся собственной пеной существо в руках молодого Фламеля — отпечатывается на сетчатке камердинера, как одно из травмирующих событий. Ему стоило бы отреагировать подобным образом на труп в саду, но почему-то большее потрясение вызывает именно это: животное, умирающее на руках своего хозяина. Псарь, широкоплечий мужчина с обветренным лицом, падает на колени рядом с псом. Точным движением он удерживает голову животного, пальцами пробуя разжать судорожно стиснутые челюсти, другой рукой вытирает пену, чтобы собака не захлебнулась. Он приговаривает что-то тихое, словно молитву, хотя знает, что слова уже не помогут. Каждое действие — попытка уменьшить мучения. А у Виктора внутри все сжимается в точку. Чанселлор в свою очередь предпочитает не мешать, выполняя то, что умеет делать. Он обходит площадку по кругу, цепляясь взглядом за каждую мелочь: пустую миску, примятую траву у конуры, следы на сырой земле. Он задерживается у ведра, проводит пальцами по внутренней кромке, нюхает, щурится. И молчит. И Виктор прекрасно знает значение этого молчания, от которого бросает в холодный пот. И он переводит все внимание на Роберта. Он сидит на земле, прижимая собаку к себе, словно хочет силой рук удержать её сердце в груди. Гладит по шее, вытирает пену с морды, и в его движениях так много отчаянной беспомощности, что камердинер не знает куда себя деть. — Держись, слышишь? — хрипло шепчет Роберт. — Еще немного…Штрудель, держись, солнышко… Виктор стоит на расстоянии двух шагов. Его руки плотно сжаты в кулаки, потому что он боится прикоснуться к плечу Роберта — слишком интимно, слишком рискованно для обоих. Однако он не может оставаться в стороне. Просто не позволяет себе проявить холод, когда ощущает острую потребность физического контакта. Проявления тепла по отношению к тому, чье отсутствие ночью и яркие отметины на шее вызывают внутри бурю. И он делает единственное, что может позволить себе: опускается на колено рядом, кладет ладонь на спину собаки, помогая псарю удерживать тело, когда начинается новая судорога. Его пальцы сильнее, чем должны быть, но в этом жесте — не только поддержка животного, но и попытка разделить тяжесть с Робертом. Роберт бросает короткий взгляд — злой, полный боли, но без отторжения. Он не отстраняется. И это молчаливое согласие позволяет Виктору остаться рядом. — Го… Роберт, — тихо произносит Виктор, глядя в глаза молодого господина. — Она не одна. Речь вовсе не о собаке. Они прекрасно знают. И в этот миг для обоих неважно, кто виноват, кто под подозрением. Важно лишь то, что они вместе держат умирающего пса, пытаясь не дать ему уйти слишком быстро. А Чанселлор, выпрямившись, смотрит на них обоих, потом вновь на ведро. И в его глазах ясно читается: здесь не случайность. Здесь — та же рука, что коснулась Виктории. И то же самое подозрение в сторону Пьера, отчаянно ищущего господина минутами ранее. Слишком подозрительно. Почти также как и то, что Виктор находился на псарне пока не подошел на террасу. Детектив щурится. Судорога проходит, тело пса обмякает, дыхание становится прерывистым и сиплым. Роберт прижимает морду к себе, пальцами вытирает липкую пену с шерсти, будто еще можно восстановить дыхание. Виктор рядом, ладонь все еще на спине животного — крепкая, устойчивая, словно он удерживает не только собаку, но и самого Роберта от того, чтобы сломаться. Псарь опускает голову, сжимая зубы, и шепчет что-то о травах, о настойках, которые, может быть, помогли бы, если бы только… если бы раньше. Но сейчас уже поздно. Чанселлор наконец возвращается к ним. Он медленно отряхивает ладони, хотя к ним не прикоснулась ни грязь, ни шерсть. Он делает вдох, и голос его звучит негромко, но жестко: — Собака не была больна. Роберт поднимает на него красные, полные слез и гнева глаза. И выглядит совсем как мальчишка, слишком яростно и открыто. Так, как может себе позволить только уверенный в себе человек перед другими. Фламель не потеряет авторитет, показав свои чувства. — Что ты несешь ? — Я говорю, — Чанселлор делает паузу, переводя взгляд с ведра на обмякшее тело в руках молодого господина, — что эта собака получила то же самое, что Виктория. Одно и то же вещество. Роберт резко втягивает воздух, будто его ударили в грудь. Его руки сжимаются на шерсти пса, но он не отпускает. — Ты хочешь сказать… она… ее отравили? И теперь… снова? Чанс кивает. — Да. Кто-то проверяет, как работает яд. Или путает следы. Но случившееся точно не случайность. Обстановка повисает тяжелая, густая. Даже Райн, опустив голову, не решается что-либо возразить. Он лишь бросает взгляды в сторону остальных вольеров, из которых доносится собачий лай. Виктор, наконец, медленно убирает ладонь со спины животного, но остается на колене рядом с Робертом. Его лицо неподвижно, но глаза горят той холодной сталью, которую он всегда прятал за привычной маской. — Значит, — говорит он тихо, словно для себя, — убийца в доме. И теперь он не боится, что мы это заметим. Роберт сглатывает и кивает, прижимая к себе пса так, будто не отпустит его никогда. А Чанселлор смотрит на обоих и понимает: с этого момента расследование больше не будет игрой в вежливость. — Пьер, сходи за Эммануэлем, — наконец, произносит Райн. — Я проверю других псов, господин. Мужчина скрывается в помещении, оставляя Роберта, Виктора и Чанселлора в звуках разрывающегося лая. И камердинер одергивает себя силой, чтобы не поместить руку на плечо господина. Они не в тех отношениях, а его поведение вызывающее бурю внутри — побочка от собственной болезни, перетекающей в другую фазу. Когда же звук становится тише, а Виктор поднимается с колен, оставляя тело собаки, то двор разрывает ровный стук каблуков по камню. Не спешный — уверенный, отмеренный, будто каждая поступь часть траурной процессии. Им даже не требуется поворачивать голову в сторону гостьи, потому что эта походка характерна только одному человеку — Гелии Хайнс. — Роберт, — голос на удивление мягок, но в нем по-прежнему сквозит холод. Они оборачиваются как по команде. Рядом с псарней стоит девушка в строгом черном платье, подчеркивающем изгиб бедер. И в облике читается что-то похоронное, неотвратимое, как у тех, кто слишком часто стоит рядом с открытыми гробами. Хайнс остается верна себя, приходит ровно к часу смерти. Она задерживает взгляд на Роберте — и на его руках, все еще прижимающих умирающую собаку. На мгновение ее глаза дергаются, а ноги подкашиваются на что едва ли не реагирует Чанселлор. — Мне поручили известить: к обеду завтрашнего дня ты должен явиться в военный комиссариат. Лично. — голос остается ровным, несмотря на состояние. Роберт резко вскидывает голову. Лицо его и так исказилось злостью и горечью, но теперь в нем читается и протест. — Комиссариат? Сейчас? Когда всё… рушится? — Для них рушится лишь дисциплина, — тихо сказала Гелия, сделав шаг ближе. — Все остальное — детали. Ты сам прекрасно знаешь. Чанселлор внимательно смотрит на нее с легким прищуром. Очевидно высматривая только ему известное и знакомое. То, что должно было дать знак стоит ли подходить ближе. Тем не менее в ее интонации не было ни жалости, ни участия: лишь сухая констатация факта, как сообщение врача о смерти пациента. И от этого еще хуже. Виктор встает чуть позади Роберта, и, хоть не произносит ни слова, но всматривается слишком внимательно. Старается прочесть подтекст, вкладываемый Хайнс. — Ты обязан явиться, — повторяет она, глядя прямо в глаза Роберту. — Отказ не примут. Роберт крепче прижимает собаку к груди. На секунду Виктору кажется, что он сорвется — закричит, выгонит Гелию прочь. Но он сдерживается, только стискивает зубы, и в его взгляде читается упрямство. — Передай комиссариату, что я приду. Но если они думают, что вырвут меня из этого дома сейчас и заставят забыть… — он замолкает, и слова тонут в шумном рваном дыхании. Он хватается за кислород, как тонущий. Все предпочитают делать вид, что не замечают. Виктор старается сообразить как можно помочь, но, кажется, Роберт справляется самостоятельно. Крайне интересная деталь. Гелия уже собирается отступить в сторону, когда Чанселлор тихо, но требовательно произносит, обращаясь к ней: — Подойди. Ее взгляд задерживается на нем и становится спокойным, почти непроницаемым, но в этом спокойствии ощущается что-то тревожное. Чанс слегка кивает на собаку в руках Роберта. — Тебе стоит это увидеть. Ее неспешные шаги, как удары метронома, отмеряющего время до конца. Она приближается, и мягкий шлейф ее духов пряный, с едва уловимым оттенком лилии смешивается с горечью крови и запахом пены из пасти животного. Гелия останавливается совсем близко, не говоря ни слова, лишь склонив голову. Роберт, не может найти в себе силы подняться. Прижимает пса к себе так, что суставы на пальцах бледнеют. Он все еще ощущает редкое дыхание собаки, рваное прямо у груди, и с каждой секундой оно становится тише. Фламель не поднимает взгляда ни на Гелию, ни на Чанса, потому что любое отвлечение от собаки станет предательством. Виктор не выдерживает и все же шагает назад, возвращаясь к господину. Он опускается на колено так, что их плечи почти соприкасаются, хотя он изо всех сил сохраняет дистанцию. Камердинер делает глубокий вдох и затем кладет руку рядом, на холку собаки, но взгляд — на Роберта. Между ними повисает напряжение — не абстрактное, а телесное, физическое. Каждый вдох Роберта Виктор ощущает так, словно делает его сам. Тяжелый, полный осознания неминуемой смерти. Сухое тепло кожи молодого господина пробивается сквозь ткань, и Виктор сжимает пальцы, чтобы удержать себя от неосторожного движения. Роберт не отстраняется. Сидит слишком близко, слишком доверчиво, как будто принимая его присутствие за данность. Чанс остается чуть в стороне, внимательно следя за реакцией Гелии. А она, наклонившись, смотрит на собаку теперь с тем же выражением, что и на мертвую Викторию: ни ужаса, ни жалости — лишь констатация факта. — Видишь? — произносит Чанселлор тихо, почти для нее одной. — Причина не болезнь. Это то же самое, что и с Викторией. Гелия чуть приподнимает голову, взгляд скользит по Чанселлору. На мгновение между ними пробегает нечто известное лишь им двоим то ли согласие, то ли скрытое знание. Виктор ловит этот обмен и чувствует, как в груди холод смещается в глухую тяжесть. Ту самую, которую желал бы никогда не испытывать после истории с Пабло. Но сейчас речь не о нем. И его место рядом с Робертом. И каждый из присутствующих сознает, что теперь в доме все изменилось.