Восемь фаз луны

Комната на втором этаже бара оказывается достаточно обычной для любой подобной ей, потому что здесь имеется кровать и пара прикроватных тумбочек, а на окнах висит плотный темный тюль, не пропускающий ни единого луча уличного фонаря вовнутрь. Девушка проходит первой и выключает один из пары настенных светильников, благодаря чему обстановка становится интимнее. В приглушенном свете темные собранные наверх волосы незнакомки восточной внешности кажутся идеально чернильными, а пальцы Роберта, которые тянутся к шпилькам и вытаскивают их из пучка, словно погружаются в шелк. Он внимательно смотрит за тем как прямые гладкие волосы рассыпаются на уже оголенные плечи, а та лишь довольно ловит его взгляд. — Мара, — бросает полушепотом и будто бы просто так, когда толкает его за плечи и садится сверху, стягивает пиджак и принимается расстегивать пуговицы на жилете. — Бо, — в тон ей отвечает Роберт, не задумываясь. Никому в здравом уме не придет называть его настолько фамильярно в присутствии других, а значит представиться подобным образом - идеальный вариант. Впрочем, ему абсолютно не хочется думать. Он позволяет Маре расстегнуть пуговицы не только на жилете, но и на рубашке. А сам наслаждается тем, как ее дыхание оставляет обжигающие следы на собственной шее, там где совсем недавно ему собственноручно приходилось завязывать галстук раз за разом. Оказалось, что камердинер не умеет завязывать галстук и подобное не столько разозлило, сколько рассмешило. И сейчас Роберт не находит ничего глупее, чем: — Умеешь завязывать узлы? На лице девушки проступает азартная улыбка, а в глазах из-за отражающегося света кажется, что загораются огни. — Любитель шибари? — Не с женщинами, — ответ короткий, но достаточный для понимания всей картины. — Ммм, — облизывает губу и проводит пальцами по широким плечам Роберта. Она тянется пухлыми губами к его подбородку, оставляет легкий влажный мазок и после поднимается выше к губам. И тогда он отстраняется. — Никаких поцелуев? На его лице появляется ухмылка. — Справимся без них. Молодой господин задирает платье и кладет свои руки поверх округлых бедер, сжимая те пальцами, словно массируя. Мара же хмыкает ему в ухо и шепчет что-то на языке, который он слышал, но не в состоянии уже разобрать хотя бы одно слово из потока. Ее голос действует чудесным образом, хотя бы по той причине, что мысли о Викторе уходят. А руки принимаются блуждать по загорелой коже пока не обхватывают ягодицы и не переворачивают Мару на спину. Роберт оказывается сверху, спускается ниже к ключице, оставляя на той свое ровное дыхание. Он дает девушке не больше двух минут на то, чтобы она помогла ему справиться с корсетом и после стягивает платье вниз, даже не удосужившись переступить через то. Ему нравится то, что Мара принимает его правила и следует, позволяя вести. Хотя по ней и не скажешь с первого взгляда подобного, потому что она выглядит слишком свободной и знающей чего хочет. В этом ей можно даже позавидовать. Роберту сложно определиться с желаниями, а поэтому отпускает ситуацию. Его ловкие пальцы оказываются на груди девушки, сначала играя с возбужденными горошинами сосков, а после сжимая грудь. Он касается так, будто проверяет реакцию. Будто все происходящее не проявление близости, а лишь проверка собственных навыков. Желание вспомнить привычное, отточенное до идеала. И Мара реагирует так, словно была создана для того, чтобы отвечать на его сигналы. Она прогибается в ответ, когда его рука обвивает ее за талию, а пальцы скользят вверх по ребрам, где каждый сантиметр Роберт вычерчивает заново. Ее кожа мягкая, приятная на ощупь и покрывается дрожью под его пальцами. И, когда ее дыхание учащается, то, значит, стоит замедлиться. Он следит за ее телом, как за противником на дуэли: не ради победы, а ради правильного, просчитанного исхода. Мара не сопротивляется, даже не пытается взять все в свои руки. Именно это Роберта устраивает. Он не хочет слышать голос. Не хочет видеть глаза. Он сам задает темп и сам его нарушает, когда надо. В какой-то момент он прижимает ее запястья к подушке не грубо, но с намерением. И в этот миг она замирает, понимает правила. Играет так, как он позволяет. На ее лице появляется хитрая, почти кошачья улыбка, от которой Роберт возбуждается сильнее. Он чувствует пульсацию члена в штанах, мешающих теперь. Ему нравится ее спина - дуга от лопаток к пояснице. Он проводит по ней ладонью и в этом жесте нет места для ласк, а как бы проверяя, не прогнулась ли от его веса. И Мара держит, давая понять, что продолжать не столько можно, сколько нужно. — Так и будем томить друг друга? — она ведет пальцами по напряженным мышца рук, очерчивая каждую из них. В ее глазах удовлетворение тем, что она видит. И это не может не тешить самооценку. — Терпеть не могу разговоры. Роберт обхватывает ее запястье, опуская руку к собственным штанам. Ей не нужно ничего говорить, потому что Мара сама прекрасно справляется с тем, чтобы расстегнуть пуговицу. Ее пальцы гладят большой подрагивающий член сквозь белье, а следом опускают край резинки вниз. — Ммм, — она облизывает губы, предвкушая. Большим пальцем девушка принимается размазывать выступившую смазку, нарочно задевая уретру, замечая какую реакцию вызывает у Роберта. На его лице разглаживается тень от морщинки на лбу. Он прикрывает глаза, давая себе несколько минут на то, чтобы получить легкое наслаждение и после берет вверх. И в этом вовсе нет разрядки. Роберт ищет момент, где все подчинено, знакомо. Его движения, ее отклики, ритм дыхания. Ничего случайного. Толчки выходят настойчивыми и резкими, ровно такими, от которых Мара прогибается в пояснице навстречу. А пальцы Роберта обхватывают грудь. Ее стоны наполняют душную комнату, забираются в голову и отвлекают. Тянут за собой все дальше от всего происходящего в поместье, позволяя вспомнить, кто он и чего действительно хочет. Она перебирает пальцами завитки его волос на затылке, когда достигает оргазма. Ее тело податливо после. Роберт едва не замирает, засматриваясь на красивые изгибы. И после того, как кончает сам, выходя и забрызгивая поясницу Мары, то он остается на мгновение. Грудь совсем близко к лопаткам. Тяжелое сбивчивое дыхание, но не прикосновение, далеко не объятие. Напоминание о своем присутствии и желание почувствовать кого-то живого рядом. Он отстраняется первым. Поднимается, как будто с постели встал не любовник, а солдат с земли после маневра. Она не спрашивает, а Роберт даже не планирует объяснять. Фламель быстрыми движениями застегивает рубашку, не поправляя воротник. Подхватывает перчатки, запихивая комом в карман штанов. — Все честно, — повторяет он, уже стоя у двери. Она молчит. Мара скользит по его фигуре взглядом снизу вверх: — До следующего раза? Он останавливается в дверях, но не оборачивается. Она не может увидеть как в его взгляде мелькает что-то холодное, не свойственное: — Не думаю. Роберт уходит первым. Между ними изначально договоренность о том, что секс лишь для снятия напряжения. Что же, ему помогает. Хотя бы на время не приходится думать о чем-то, кроме самого себя, и это возбуждает намного больше, чем сама мысль о случайной близости. Когда же он спускается вниз по лестнице обратно на первый этаж бара, то уже глубокая ночь. Среди посетителей можно заметить лишь нескольких явно флиртующих мужчин и женщин, но взгляд цепляется за пару недалеко от бара. На коленях мужчины с длинными собранными в пучок и такими белоснежными волосами, что кажется будто они неестественны, сидит смутно знакомый молодой парень. Он преданно смотрит в глаза светловолосого, будто ожидает команды и, когда тот моргает, то только затем кладет руки мужчине на шею, чтобы затем оставить на той поцелуй. Роберт хмыкает и хочет уже отвернуться, когда старший из них замечает его взгляд и едва кивает головой в знак приветствия. Кажется, он должен его знать. В разговорах с Сиенной Фламель она упоминает о его приезде в Кроусдерн. Ивон Кагатсу — куратор восточного зала, приехал в связи с реставрацией ‘дальнего собрания’. ‘Очень утонченный, почти невыносимо вежливый,’ — так сказала она. — ‘Тот, кто молчит, пока не доверишься, а после его будет невозможно остановить.’ Ивон не отводит взгляда, смотря на Роберта как на равного, которого не видел в комнате раньше. На коленях сидит тот самый мальчик. Слишком молодой, чтобы так уверенно касаться. Слишком покорный, чтобы это выглядело как случайность. И тот поцелуй, который позволяет ему оставить на шее Ивон, - не страсть. Роберт останавливается на секунду. Не потому, что некуда идти, а потому что не знает, что именно его удержало. Он никогда не сомневался в себе. Никогда не нуждался в чужих стандартах. Но есть что-то в этом мужчине - белоснежные волосы, шея с легкой тенью губ, рука, спокойно лежащая на бедре подчиненного… Это заставляет Роберта вспомнить, насколько он не хочет ни власти, ни подчинения. Ему нужна лишь ясность. Ивон не улыбается. Просто слегка склоняет голову, будто говорит: ‘Я знаю, кто ты. Даже если ты пока не решил.’ Роберт отворачивается всего секунду, но остается на прежнем месте. Позади слышно, как пара за соседним столом явно флиртует на третьем бокале вермута, но это не то, что заставляет остаться. Затылком он все еще чувствует на себе тот режущий, словно лезвие, взгляд. Такой словно Ивон вскрыл его подобно ореху, вытащив сердцевину и теперь рассматривает качество. Роберту приходится обернуться. Теперь рука Ивона лежит на затылке парня, словно в его пальцах чаша. Пальцы слегка сжаты не как захват, а как знак принадлежности того, кого держит. Юноша на коленях поднимает глаза, и выражение у него не вызов, а осознанная отдача. Это выбивает из собственных мыслей тем насколько сильно забыто и теперь кажется чем-то иноземным, таким, что вызывает лишь сомнение в возможности произойти. Он видит, как юноша медленно скользит пальцами по груди Ивона, через тонкую ткань рубашки, а тот даже не шевелится, что кажется одним из разновидностей власти без усилий. — Ты задержался, — голос Ивона звучит мягко, словно не к Роберту, но направлен в его сторону. — Или просто наблюдаешь? Роберт молчит, непроизвольно сжимая губы в тонкую линию. — Кажется, я тебя раздражаю, — в голосе Ивона нет веселья. Он даже не улыбается, а лишь констатирует. Роберт хмыкает: — Люди, выставляющие свое, раздражают всегда. — Это не ‘выставлять’ и ‘не прятать’. Ты сам прекрасно осознаешь разницу, — отвечает Ивон, позволяя себе обращаться неофициально. Его взгляд возвращается к юноше на коленях, тот наклоняется ниже на уровень бедра, там, где рука Ивона скрывается под столом. Роберт улавливает сдержанное движение, как будто он одобряет то, чего Роберт не должен видеть. Но до ушей Фламеля доносится глубокий вздох с отдачей, в котором парень очевидно прячет стон. — Ты все еще здесь, — замечает Ивон, не поднимая взгляда. — Забавно. Ты ведь даже не знаешь, что именно хочешь осудить. Он не произносит ни слова больше. Но тело Роберта не дает ему уйти, словно противится. Словно хочет запомнить картину перед собой. Ему приходится отвести взгляд слишком быстро и резко. Пальцы оказываются на вороте и сжимают ткань, но не из-за того, что душно, а от того, что внутри что-то меняется. Холл поместья встречает утренней прохладой, несмотря на солнце. А возвращение самого господина Фламеля слишком тихое для того, кто хотел бы остаться незамеченным. Простое правило, если крадешься — сделал что-то не то. Его пиджак покоится на предплечье, но при этом сложен слишком криво — один из рукавов вывернут наизнанку. Глаза Роберта уставшие и устремлены себе под ноги, словно выискивают самые бесшумные половицы из всех. На его шее следы, видимо, Мара все же игнорирует просьбу без поцелуев в порыве страсти. Однако разве Роберт должен стесняться подобного? — В целом согласен. Новолуние слишком красивое, чтобы проводить ночь одному в таком огромном доме, — раздается голос откуда-то сбоку. Фламель замирает. Он переводит взгляд на источник шума и замечает стоящего в дверях библиотеки камердинера. Виктор облокачивается на дверной косяк, рубашка расстегнута на несколько верхних пуговиц, оголяя его выступающие ключицы. На щеках румянец. Абсолютно несвойственный ему, такой, словно является плодом уставшего сознания Роберта. При этом в глазах присутствует нечто неестественное, не вяжущееся с тем состоянием, которое должно быть у больного или может быть. В них блеск, возможно, даже ирония. — Или вы просто предпочитаете возвращаться домой, когда уже не с кем пересечься? — голос легкий, чуть насмешливый и хриплый, но в нем слишком много. Роберт отводит взгляд так быстро, как человек, которого поймали не за преступлением, но за слабостью. — Не твое дело, — бросает он. Пальцы сжимают ворот рубашки, будто та способна скрыть кожу. — Простите, конечно, — Виктор делает шаг вперед. — Просто… следы, — он делает выразительный жест в сторону шеи. — Обычно камердинеры замечают такие детали. Особенно, когда их просят приготовить смену рубашек. Или…, — на его лице странная улыбка. Она не дарит тепло, не упрекает, но заставляет чувствовать себя идиотом. — Знаете, когда вы долго не приходите, у слуг начинается своя версия хроники семьи Фламель. Роберт молчит, проходит мимо, почти толкая его плечом. И ускоряется на лестнице. Дверь ванной захлопывается с резким щелчком. Изнутри — глухо слышен звук льющейся воды. Он не умывается, а пытается смыть нечто другое. А за дверью оказывается Виктор, с рукой на косяке. Он улыбается все той же странной и понятной лишь ему одному улыбкой. В голове все еще беспорядок, эмоции непонятные, не поддающиеся классификации. Но глаза слишком живые. В них пульсирует нечто далекое от насмешки. Что-то, что приближается к краю.

***

Виктору не хочется жить. Здесь можно поставить точку, закрыть книгу и убрать на дальнюю верхнюю полку. И так поступить можно было бы, если бы семейному врачу этот молодой мужчина был бы безразличен. Если бы несколькими днями назад к нему в комнату не влетел бы сам Роберт III с просьбой помочь. И Эммануэль пытается. Он делает все зависящее, включая разговоры, больше похожие на его собственные монологи с рядом риторических вопросов. Так как камердинер попросту игнорирует все, зациклившись на предметах окружающих его. Спальня Виктора превращается в нечто слишком грязное и далекое от чистого постельного, так как на кровати разбросаны листы с незаконченными рисунками. Их так много, что один смешивается с другим. Даже льющийся из открытого окна солнечный свет не золотой, а рваный, старающейся урвать себе хотя бы кусочек. Проламывается сквозь щели в шторах, оставляя на полу полосы, как когти. Виктор сидит на подоконнике. Пальцы на раме, как будто он держится. Но не за то, чтобы не упасть, а чтобы не выброситься изнутри. Его утренняя рубашка, в которой ранее встретился с молодым господином, сейчас выглядит еще хуже — мятая, одна пуговица в самом верху отсутствует. Кожа кажется становится еще бледнее на контрасте с горящими глазами, словно обдумывает одну идею за другой, не зная за что лучше зацепиться. Слишком быстро мигает. — Я не хочу. Ни жить, ни ждать, ни завтрак, ни вечер, — он говорит быстрее обычного и даже не смотрит на рядом стоящего Эммануэля. Лишь вниз, где виднеется устланная камнем дорога в сад. — Не чувствую ног, но могу пробежать милю. Мне вообще хочется вырвать к чертям собачки кость из груди, — он бьет по ребру ладонью наотмашь, что кожа под ладонью еще горит пару минут. — Вот отсюда. Отсюда растет все. — Тише, — Эммануэль стоит чуть в стороне, в белой сорочке и с глазами, в которых не испуг, а работа. Он делает шаг и еще один. — Ты не обязан объяснять. — А если не объяснять, то что лучше разорваться? — Виктор улыбается, как от холода, — Я сжимаю зубы, и язык прилипает к небу. Это нормально? Он поднимает взгляд. И в этот момент Эммануэль подходит вплотную. Медленно. Как с животным, как с другом, которого сдуло ветром. Его действия выверенные, отточенные за годы сотрудничества. — Это не будет длиться вечно, Виктор. Мы оба знаем, что ты справиться самостоятельно не сможешь, — добавляет он. — Но с лекарством вполне. — Мне не нужно твое лекарство, — выплевывает Виктор. — Мне нужно только одно: чтобы меня оставили в покое. Он поднимается с подоконника резко, отчего перед глазами все немного расплывается. Грудь вздымается от частых вдохов в попытке вернуть через дыхание не расплывающуюся картинку перед глазами. А плечи напряжены, что делает Виктора похожим на выстрел, который уже начат, но еще не завершен. Будто кто-то нажал на курок и не отпустил, а пути отступления нет. Эммануэль делает единственное, что может. Он подходит ближе и обхватывает Виктора обеими руками. Тот дергается от неожиданности, его оголенная грудь упирается в жилет врача. Они молчат, но уже заранее знают, чем все закончится. Виктор дышит все чаще через рот, хватаясь за остатки кислорода. И тогда — поцелуй. В нем нет и намека на страсть или нежность, он, скорее, как остановка. Как если бы Эммануэль сказал: ‘Довольно.’ И Виктор, разумеется, отвечает. Механически, жадно и чертовски бессмысленно. Он идет на поводу действия, теряясь в том что делает и зачем, поступает так, как привык до этого. Его тонкие пальцы впиваются в ткань на спине врача, комкая ту, прижимая тело Эммануэля ближе. На секунду Виктор будто перестает дрожать, выравнивает дыхание и понимает, где находится. Закрывает глаза, позволяет вспыхнуть в сознании тому мужчине отмеченному Зевсом. Пропихивает свой язык в раскрытые губы врача, пользуясь моментом и углубляет поцелуй. Он пытается заземлиться самым знакомым для себя способом — переключиться на физический контакт. Эммануэль ведет руками ниже, оставляя их на ягодицах и аккуратно надавливая. Мужчина позволяет кусать собственные губы, цепляться за спину. У него попросту порой нет иного способа остановить Виктора. Спасти от самого себя. А потом Виктор отстраняется. Глаза сужаются. Губы влажные, приоткрытые. И в этом взгляде далеко не благодарность или растерянность, а что-то совсем иное. Нечто говорящее о совершенной ошибке. Как будто сам факт прикосновения был нарушением свода, внутренней клятвы. И почему-то ощущается изменой. Эммануэль протягивает флакон. — Не больше трех капель. Помни, что ты контролируешь состояние, а не оно тебя. Останови то, что сейчас горит. Виктор вытягивает флакон из сжатых пальцев Эммануэля медленно, словно пачкается в яде. — Лучше бы ты дал мне яд, — говорит он без эмоции. — Тот, что действует без слов. И выпивает. Несколькими часами позднее, когда сквозь окно начинает проникать шум двора, Виктор уже лежит поверх покрывала, не раздевшись. Рубашка так и не застегнута, перекошена на левую сторону и беспорядочно обхватывает вплотную торс справа. Одна ладонь соскальзывает непроизвольно на пол, оставаясь висеть. Глаза открыты, но взгляд рассеянный. Дверь скрипит не сразу. Роберт входит без стука. Как к себе — что, в сущности, верно. Он не знает, зачем пришел. Старается даже не задумываться, а просто убедиться в том, что никто больше не умер в стенах поместья. И, возможно, сказать пару колких слов, которые сейчас в горле не выстраиваются. — Ты… — Я, — отвечает Виктор, не поворачивая головы. Голос глухой, как будто он говорил настолько долго, что теперь ему не хочется больше произносить ни единого слова. Роберт останавливается у изножья кровати. Смотрит сначала на рядом стоящее кресло, потом на окно, флакон. Цепляется за содержимое, которое едва доходит до половины бутылочки. — Что это? — Лекарство, но оно не ваше. Не спрашивайте. Роберт кивает, будто не слышит. — Весь дом уже в курсе, что ты не в форме. Анна почти поскальзывается на сплетнях. — В ней всегда было чуть театра, — отвечает Виктор. Сухо. Почти механически. Роберт сжимает руки в карманы. Хочет сказать что-то из рода: ‘Ты не выглядишь умирающим’, но язык прилипает к небу. Он делает шаг и останавливается. Неровно, будто стул перед ним несуществующий. И начинает говорить не сразу. — Я думал…что ты злишься. Или хочешь уволиться. Или устроить очередной немой бой с прошлым. А ты просто... лежишь. — Я просто сейчас не выдерживаю стоя, — говорит Виктор. Роберт хочет уйти, но не уходит. Почему-то не может развернуться сейчас и вернуться к попытке выполнения обязанностей. Он смотрит на лежащего на кровати раскинувшего руки камердинера и ничего не чувствует, кроме странной, злой, неуютной тишины между ними. И от нее становится хуже, чем от любого признания. — Мне заняться поиском нового камердинера? — А он вам вообще нужен? — Виктор даже не смотрит на него, водит пальцем по рядом лежащему рисунку углем и растирает тот. Кожа быстро окрашивается. — Вы отлично справляетесь сами. — Действительно. Стоит тебя уволить, — Роберт разворачивается, и выходит, не закрывая за собой дверь. Коридор на первом этаже довольно узкий, освещаемый разлитым светом. Роберт идет быстро, почти не глядя под ноги. В руке ключ от верхнего ящика письменного стола кабинета, пальцы на грани того, чтобы сломать ключ пополам. Он замечает Эммануэля только тогда, когда тот поднимает взгляд от книги в руках. Сидит на подоконнике напротив комнаты, в которой несколькими наделами назад Чанселлор Юэнс допрашивал обитателей и гостей поместья. И Эммануэль выглядит так, будто ждал именно Роберта. Ему приходится замедлиться. — Он в порядке? — слова вырываются со злостью и обвинением в голосе. Будто это доктор - причина странной болезни камердинера. Эммануэль закрывает книгу. Никакой улыбки, один лишь ровный взгляд. — Он жив. Это уже достижение. — Сарказм помогает? Роберт сжимает зубы, но интересуется. Ему необходимо получить любую даже самую незначительную информацию о болезни камердинера, так как она может служить доказательством его вины в смерти Виктории Ливенштайн. — Как долго это длится? Эммануэль склоняет голову. Медленно. Не как врач. Как тот, кто уже стоял рядом. — Сколько именно ты хочешь знать? С момента обострения? С детства? С первого пропущенного завтрака или с той ночи, когда он впервые не вышел из комнаты? Роберт смотрит в сторону. Потом обратно. — Я не спрашиваю, чтобы контролировать. — А зачем? Он не знает, как ответить. Никогда раньше не нужно было объяснять, зачем он хочет знать. Эммануэль пусть и не давит, но и не помогает. — Я видел, как он на тебя смотрел, — говорит Роберт тише. — После... этого утра. — И? — Ничего. — Значит, тебе показалось. Молчание. Слишком громкое и оттого понятное. Эммануэль поднимается с подоконника. Подходит ближе. Не вторгается, но делает шаг в зону, где Роберт привык быть один. — Если ты хочешь знать, когда это пройдет, ответ - никогда. Если хочешь знать, сколько продлится этот эпизод, то я тоже не знаю. Но если тебе невыносимо - уйди. Сейчас. Пока ты все еще не важен. Эти слова остаются повисшими в воздухе, а сам врач уже идет мимо. Роберт остается стоять с ключом в руке, с комом где-то под ребрами и вопросом, который не задал: ‘А что, если я уже важен?’

***

Кабинет, ранее принадлежащий Роберту I, пахнет затхлой бумагой, вишневым деревом и табаком застарелым, чужим. Сквозь открытую форточку тянет теплым воздухом с улицы, но внутри всё так же глухо. Запертая тишина, абсолютно гладкая, как поверхность пруда перед бурей. Роберт сидит боком к письменному столу. На подлокотнике кресла пепельница, уже переполненная окурками. Он курит третий подряд. И роется на столе не потому что ищет, а потому что зудит под ребрами. Роберт чует нутром, что под лаком и записями кроется ответ. Тот самый фрагмент, который что-то изменит или подтвердит худшее. Пальцы перелистывают бумаги слишком быстро, как будто скорость способна обмануть истину. Папки с копиями контрактов, старые ведомости, вырезки, чьи заголовки ничего не значат, если не знать, о чем именно умолчано. На каждом уголке — аккуратная маркировка: год, имя, короткая аббревиатура. Ровный, четкий почерк Роберта I. Слишком ровный. — Блядство, — Роберт выдыхает и тушит сигарету в край стола, даже не замечая. Он подходит к ящикам. Один открывается с привычным щелчком. Второй — тоже. Третий… Щёлкает. И глохнет. Заперт. Впервые замечает: на нем латунная петля и крошечная замочная скважина. Та, что раньше была незаметна или незаметно создана позже? Пробует снова. Тянет сильнее, но ящик не поддается. Дергает резче, надеясь на силу, но все мимо. Фламель поднимается с кресла и обходит стол по касательной, устремляет взгляд на стоящий у стены шкафы и решает проверить его. Тут удача улыбается, потому что там он находит связку ключей. И пусть среди них ни один не подходит, но они явно смогут подойти от чего-то другого, запертого в поместье. Бо не удивлен, но раздражен тем, что Роберт I просто издевается в своей привычной манере, пряча все самое ценное так, что даже сам не сможет отыскать в нужный момент. Молодой господин фыркает и возвращается к неразобранной стопке, где под слоем папок обнаруживает плоский, тонкий конверт. Подписан ровным почерком: ‘Личное. Никому не передавать. — R. F.’. Запечатан, но край уже потрепан, как будто его читали или собирались читать. Роберт присаживается обратно, бросает конверт на стол. Смотрит на него как на живого. Как на что-то, что могло бы объяснить всё или напротив разрушить только начинающееся строиться основание. Он не открывает, пока. Лишь вытаскивает новую сигарету, чиркает спичкой и выдыхает, глядя, как дым клубится в подсвеченном абажуре. На улице стрекочут поздние жуки. В кабинете скрип половиц заглушается стуком собственного сердца от того, что вот-вот сорвет пломбу с чужого прошлого и приблизиться к разгадке. Роберт затягивается полной грудью и вскрывает конверт. ‘4 марта, шесть лет назад Виктор не должен был быть здесь. Но, если честно, и я сам должен был бы быть в другом месте. Его семья - потомственные интенданты. Их фамилия была не на первых страницах, но в каждом списке поставок, под каждым приказом в штабе, в подписи, в вычислениях. Его дед - Арнольд Ладимит - подчищал логистику военных кампаний так, что половина побед принадлежала не пушкам, а его чернилам. Его дядя - Адам - хранил цифры, которые могли бы уронить половину командования. В их роду никто никогда не носил форму, но каждый знал, где пролилась кровь. Они никогда не были на параде, но именно они обеспечивали, чтобы парад состоялся. Без них не могло произойти абсолютно ничего, ни один человек не мог попасть в поле зрения, не будучи тщательно изученным семьей Ладимит. Во время Сент-Бернардского соглашения они могли вытащить нас. И вытащили. Но за это отдали все. Адам не крал. Он просто знал слишком много. Я тогда промолчал. Возможно, это спасло сотни, возможно лишь имя Фламель. Но не его семью. Их сделали виноватыми молча. Аккуратно. Чисто. В обмен на то, чтобы наш дом остался неприкосновенным. Виктор не знает всей правды и думает, что оказался в моем доме из жалости. Но я не беру никого в поместье, чтобы пожалеть. Он упрям, остр и чертовски горд. И если бы не эта гордость, я бы подумал, что он сломается, но нет. Он живет, как жил его дед: со спиной прямо и без разрешения быть собой. Если Роберт когда-нибудь узнает… пусть сам решает, как поступить правильно. — R. I. Фламель.’ Роберт перечитывает дважды. Потом в третий раз. В свете лампы его лицо не меняется. Но пальцы чуть дрожат, когда складывает письмо обратно. Он не знал, но теперь знает. И это знание, к огромному сожалению, уже нельзя выкинуть из головы.