Go back home

Сынмину двадцать семь лет. У него есть вообще всё сдобное для комфортной жизни: небольшой дом, неплохая машина, постоянная работа. И вдобавок ко всему — кричащее желание исчезнуть. Стать чем-то крошечным, бесформенным и совершенно ненужным. Чтобы от него перестали постоянно чего-то требовать и ожидать. Затеряться среди лего деталек, закутаться в мягкое одеяло, пролежать вечность в пыльной книжной полке или обратиться в мягкую игрушку. Или всё вместе. Да вообще кем и чем угодно, лишь бы весь этот груз и ответственность взрослой жизни перестали тяготить и плашмя швырять в бездну. Перестать бы являться нынешним собой. Но это слишком сложно, как показала практика. Он делал всё правильно, как велели: отучился на престижную профессию, стал офисным работником, заработал себе на существование. Всё как по линейке, всё как у всех. Но почему же тогда, если жизнь так хороша, он сейчас едет на своей машине в какую-то глушь, дабы попытаться отыскать в этом месте проблески хоть чего-то светлого, хоть какую-то надежду на счастливое будущее. О хочет вернуть красок в своё существование, и тщательно размышляет над тем, были ли они когда-либо вообще, или его жизнь изначально являлась серым куском пластмассы. В какой момент житие пошло под откос? Возможно, когда мужчина оставил всё самое ценное, что у него только было, и уехал из небольшой деревушки, в которой прожил все свои детские воспоминания, в, по словам родителей, «амбициозный и полный возможностей», на деле — монотонный мегаполис. Сынмин же ничего примечательного в нём не сыскал до сих пор. Тот лишь славился перманентной печалью и вечно снующим под носом чувством меланхолии. Его безбожно доламывали серые многоэтажки, смазанные образы абсолютно безликих людей, загрязнённый воздух и угрюмость обстановки. Настолько жалко выглядела цветовая гамма, что не шла ни в какое сравнение с теми пёстрыми зелёными воспоминаниями из детства, наполненными жизнью, именно с тем самым чувством истинного и подлинного счастья — именно жизнью, а не пустым существованием и безвылазным странствием в поисках хотя бы какого-то маломальского смысла. Он, как утопающий, отчаянно хватался за любую ветвь в попытке уловить ускользающее понимание собственного предназначения. Чёткая картина мира стёрлась ластиком, мысли о будущем размякли, как бумага на воде, а он сам перестал осознавать свою значимость и надобность. Словно её никогда не было. Или она была, но со временем затерялась в рутинном бытии. Сынмин прекрасно помнил, почему, где и когда она утеряла его собственный след и безвозвратно заблудилась. Хотелось бы вернуться в тот момент, отмотать плёнку вспять, и вовсе остановить время. Нажать чересчур продолжительную паузу длиной в вечность, дабы будущее никогда не наступало и не душило, сковывая холодными цепями мрачной реальности. Просто навсегда остаться шестнадцатилетним мальчишкой с глупой, но настоящей, невымученной улыбкой и пачкой мармеладных мишек в дырявом кармане, которые он непременно съест по пути к журчащему ручью в компании кого-то близкого, но ставшего таким далёким… Молодой человек растратил частицы себя, которые собрать в единую сублимированную массу станет непосильной задачей со звёздочкой. Растратил частицы всего живого, что было чудовищно ценно. В этом маленьком мирке, что чрезмерно дорог сердцу, как долгожданный праздник, заношенные кеды или самый лучший слушатель; мирке, в котором каждый житель знал друг друга в лицо, а звёзды в небе светили ярче надоедливых витрин пафосных и элитных бутиков, должно быть, осталась его душа. Город возможностей, что иронично, лишил его каких-либо возможностей и перспектив. Загнал в клетку, как заблудшую запуганную дворнягу. Перекрыл кислород напрочь. Казалось, что такая «идеальная» жизнь его не устраивала и не особо впечатляла. Это всё не для него. За одиннадцать лет пребывания там, он запомнил только вакуум в голове, и вечное желание восполнить недостающий сон. Как рыбка в маленьком аквариуме, Сынмин вынужденно продолжал флегматично и скучно двигать плавниками в единственной точке, думая лишь о том, как здорово там, где его нет, — там, где бескрайнее море. Свободное, не скованное сферой. Думал о далёком, почти неосязаемом, но желанном пространстве извне. Деревня была его морем, воздухом, солнцем, душой, сокровищем и, в конце концов, сердцем, которое он потерял. Лишился важной частички себя. Самой важной. Помнится лишь как замазывал каждое утро синяки под глазами, чем, впрочем, занимался и сегодня тоже. Как долго сидел за компьютером, какое непомерное количество горького кофе вливал в глотку за неделю, и как медленно рыл себе могилу. Если другие считают это великолепной жизнью, Сынмину их даже жаль. Городские, проживающие в мегаполисе с самого рождения, никогда не узреют красоту деревень в полной мере. А Сынмин был свидетелем и непосредственным участником тех лет беззаботной мальчишеской юности, когда все горы по колено. Помнит запах свежести, аромат выпечки, влажное поле после дождя, свой пыльный, но самый любимый велосипед, ухабистые протоптанные тропы заместо привычного растресканного асфальта, заношенные кеды с развязанными шнурками и многое другое. Помнит, как смеялся, плакал. Помнит его. Помнит, как смеялся и плакал рядом с ним. Как прощался. Словно это было только вчера. Отчётливо и так ярко помнит, что сердце разрывается. Хочется с жадным упоением вгрызться в вдарившие воспоминания и уродливо рыдать. Но любые попытки преграждает табличка рядом с въездом в вечно живое и самое ценное место на всей планете с надписью «Хёнри». Раньше таблички тут не было, но Сынмин и так узнал бы родную местность. По зову сердца. Обязательно узнал бы. Молодой мужчина встречает всё цветущее и кишащее красками с гордой улыбкой. В одночасье мир переменился, а в груди вспыхнуло ощущение трепетного жжения. Словно сквозь тело начали прорастать ромашки, пуская свои хрупкие корни в самое сердце. Показалось, что он наконец выбрал правильное решение, которое обязательно поспособствует его душевному равновесию и принесёт немало радости. Будто сделал самый верный выбор из всех возможных. Это чувство появилось так внезапно и резонно, что Сынмин ощутил дрожь. Он взволнован и взбудоражен. Когда бабушка получила от него неловкий звонок со словами: «Привет. Как у тебя дела? Я хотел бы приехать в деревню, надеюсь, меня там ждут. Прости, что исчез на одиннадцать лет…», то очень удивилась, но с щенячьим восторгом залепетала о том, как рада слышать своего внука и что ему здесь рады даже спустя годы. Не сказать, что он звонил пожилой женщине часто, но стабильно раз в несколько месяцев, дабы поинтересоваться её здоровьем и спросить, как протекает жизнь, или поздравить с каким-нибудь праздником. Мужчина всегда старательно избегал разговоров о приезде, потому что эта тема являлась для него триггерной. Он отсутствовал достаточно долго, чтобы заявляться так внезапно. И в целом чувство ненадобности давало свои плоды: порождало страх, потому что он жаждал оказаться действительно желанным гостем, хотя и являлся когда-то непосредственной частью этого маленького мира. Но это в прошлом. Должно быть, после столь желанных услышанных слов, старушка еле сдерживала слезы и ощущала, как щиплет в глазах от скопившейся влаги. Сынмин после этого звонка необузданно плакал. Это было странно, потому что он был убеждён в том, что город высосал из него буквально все чувства, и способность выражать эмоции в полной мере. Но почему-то именно в тот момент, впервые за огромный промежуток времени, дал волю чувствам и одаривал громкими удушающими всхлипами тёмные комнаты блеклой квартиры на пятом этаже несколько десятков минут. Он плакал впервые за десять лет. В первый год после расставания с деревней преисполниться слезами удалось настолько, что пришло осознание: толку от этого мало. Потому, семнадцатилетний Сынмин заблокировал данную функцию насовсем. Да и повзрослел. Рано, правда, но что поделать. Стал значительно терпеливее, выносливее. Впрочем, как и все взрослые люди. Он был яростно убеждён в том, что поступает правильно, но существовало всё же кое-что, что не давало покоя. Точнее — кое-кто. Брошенный и одинокий, как усохший куст среди бескрайней пустыни, но бесконечно драгоценный и любимый. Тот, кого не следовало оставлять. Интересно, как он там поживает… Палящее солнце проникает в салон машины, и усаживается прямо на глаза водителю, из-за чего приходится слегка сощуриться. Лёгкий ветер гладит лицо сквозь щель приоткрытого окна, и развивает пряди волос, пока автомобиль движется вглубь деревни. Дорога шероховатая и неровная, посыпанная тырсой и ничем более. Ни о каком асфальте речи идти не могло, ведь это всего-навсего богом забытая пустошь. Кого вообще волнует её цивилизация? Потому из-за плохого рельефа, камней и неглубоких впадин автомобиль порядком потряхивает в разные стороны, что является непривычным явлением для человека из города. Чем дальше Сынмин едет, тем размашистее его окутывает чувство чего-то родного, близкого и убаюкивающего. Привычная тревога, что крепкими корнями намертво вплелась в тело и разум, начала скоропостижно отступать. Удивительно, ведь это только начало его путешествия. Глубокий вдох насыщает лёгкие качественным кислородом. Пейзаж в виде семенящих по мере скорости движения небольших домов и различных деревьев с плодами на них в придачу вызывает необъяснимый восторг. Всё вдруг кажется роднее его дома в Сеуле. Оно и понятно, ведь парень прожил именно здесь большую часть своей жизни. Прожил тут самую позитивную часть существования, что немаловажно. Что вообще важнее всего, по сути. Некоторые объекты из его воспоминаний преобразились, перестроились или видоизменились в корне. Например, он отчётливо помнил детскую покоцанную площадку рядом с местной школой, мимо которой как раз сейчас проезжает, но заместо убитого металла замечает пустоту: площадку снесли. Возможно, это к лучшему — старая уже была, небезопасная. Машина плавно тормозит на обочине. Мужчина несколько медлительно открывает дверь и выходит наружу, вперив взгляд в знакомую местность. Вдыхает тёплый летний воздух родного поселения. Ладонь над лбом, вместо козырька, прячет глаза от солнца. Начало лета ощущается довольно душным. На лице нет улыбки: рядом с конкретно этим местом вряд ли будет. Школа оказалась не самым приятным опытом. Люди — тоже, за исключением одного. Единственного и самого особенного. Вместе с тем в голове всплывает хаотичное воспоминание…

Flashback.

Сынмину девять лет. Скрип качелей, на которых маленькое тело раскачивалось взад-вперёд, начинал порядком раздражать слух. Солнечные лучи пробрались сквозь нелепую панаму и начали добротно бить по макушке. Щёки поалели из-за аномальной весенней жары, на лбу выступили испарины, а за спиной виднелось здание школы с облупившейся штукатуркой. Остался один последний урок, потому, воодушевившись, ученики выбрались на улицу, дабы повеселиться, хотя температура воздуха стояла излишне высокая. Мгновенно вздумалось вернуться в класс, ведь в нынешней обстановке всё равно ловить было нечего. Но что ему делать в здании? С Хёнджуном сейчас поговорить не выйдет — тот велел делать вид, словно они не знакомы, а виной тому противные и одиозные одноклассники. Сынмин злостно скалит зубы, когда думает об этих ненавистных существах, а после слышит позади себя звонкое: — Эй, Сынмин! — и оборачивается. Выражение лица не меняется. Хочется скривить его ещё сильнее, словно не сверстников увидел, а лимонного сока наглотался и подавился. «Если они узнают, что ты общаешься со мной, то станешь таким же отшельником, как я. Этого хочешь?» Возможно, именно этого Сынмин и хочет. Он сам не понимает почему не высказал другу, что ему всё равно, какого о нëм будут мнения, если такая безобидная правда всплывёт наружу. Вообще, с радостью бы с этими людьми не контактировал — они пустые и неинтересные. А Хёнджун… он другой. Неземной. Самый потрясающий. Кровь в жилах стынет от одного взгляда в его сторону. И другие люди отличаются от Сынмина, потому как у них источником такой бурной реакции служит страх, а у Сынмина — безудержное влечение и интерес. Он решительно возжелал пробраться к отстранённому однокласснику ближе. Узнать о нём больше. — Ты что, дружишь с этой проклятой ведьмой? — доносится писклявый голос неприятного знакомого, и О понимает, что, оказывается, есть звуки противнее ржавой качели, с которой, чуть помедлив, спрыгивает, и устремляет яростный взгляд на низкорослого мальчишку. Рядом снуют ещё несколько таких же одногодок, что дожидаются продолжения торжества с непонятными выражениями лиц. Значит, о его маленькой тайне всё-таки прознали. Сынмин на это зло закатывает глаза. — А ещё я дружу, точнее, дружил, — подчёркивает, — с бестактной свиньёй. Таких уродов ещё поискать надо, Ынхо. Не думал, что ты такой жалкий. Ещё одно подобное высказывание в адрес Хёнджуна, и будешь жрать лицом асфальт, если повезёт — землю. Тут уж от тебя зависит, выбирай местечко комфортнее. А вообще, с глаз моих долой! Больше видеть тебя не хочу, придурок, — выплёвывает с видимой злобой, с примесью разочарования и уходит прочь, сердито и неверяще усмехаясь от абсурдности ситуации. Услышать подобное из уст «друга» он не ожидал совсем никак. Видимо, и такое в жизни бывает. О прекрасно понимал, к чему сейчас всё сводилось, что было очевидно по враждебному настрою бывшего приятеля: ничего хорошего тот не предвещал. Сынмин просто ускорил процесс расторжения их общения. Ему ни к чему время на такие пустяки тратить. Видимо, лишился троих друзей одним махом. Ну, оно к лучшему, ибо таких стоит отсеивать сразу. Что же, теперь-то точно можно пойти к Хёнджуну. Скоро вообще все прознают его тайну, ибо Ынхо то ещё трепло. Смысла отрицать правду нет, да и не особо хотелось, но приходилось, ведь это единственная просьба Хана. Сынмин не мог ослушаться. Интересно, как у него дела, ел ли он сегодня, о чём думал и… Из потока мыслей вырывает чья-то рука, повёртывающая корпус тела в противоположную сторону. Перед глазами вновь мельтешит надоедливый Ынхо. — Чего ещё надо? — не успевает сориентироваться Сынмин, как неожиданно ему прямо в лицо прилетает удар. Чужой кулак с слабой силой проходится по скуле. И всё бы ничего, однако кольцо с выпуклым пластиковым камнем таки весомо царапает нежную кожу. Отметина вдруг щиплет, и маленький Сынмин проводит по ней подушечкой пальца, созерцая размазанную свежую кровь. Он невольно шипит от дряблой боли и приходит в бешенство. — Это что сейчас было, урод? Тело срабатывает мгновенно, и вот Ынхо, которого с остервенением пнули в живот, лежит притоптанный к асфальту. Над ним возвышается Сынмин. Он укладывает ногу на чужую щеку, придавливая к поверхности пыльного пола и твёрдо сжимает зубы, чуть ли не до скрипа. — Надо было в другом месте меня доставать, желательно, где мягкая земля. Она вкуснее асфальта, уж поверь, — глумится мальчик и с каждым разом изрядно в большей степени надавливает грязной подошвой сандалий. Тело под ним хнычет и психует от собственной никчёмности и беспомощности. Дети вокруг ошарашенно наблюдают за их перепалкой. Несколько забегают в школу, попутно выкрикивая имя учителя. Следовательно, скоро Сынмину влетит. Жаль, ведь бабушка может запретить ему гулять, а это значит, что и Хёнджуна ему не видать. Действительно очень досадно, а всему виной грёбаный Ынхо. Теперь ещё больше хотелось ему врезать, если бы он только умел… Он вообще не сильный, но повезло с соперником, ибо, в силу низкого роста и щуплого телосложения, тот значительно уступал Сынмину. Нашёл кого бить. Но, увы, язва в лице «грозного» Ынхо никак не унималась и продолжала верещать. — Ты козёл! И Хёнджун твой проклятый. Ты что слепой? У него волосы рыжие и глаз зелёный, а ты водишься с ним, безмозглый! Вот увидишь, он на тебя порчу наведёт, и ты умрёшь от какой-нибудь ужасной болезни! Так тебе и надо! Нет, ну это уже запредельная наглость. Сынмин подмечает про себя, что мальчишка совсем бесстрашный, отбитый и тупой. — Заткнись, придурок, — гневно цедит Сынмин, у которого терпения осталось меньше, чем желейных мишек в рюкзаке, а мишек он и вправду любил всем сердцем, поэтому, скорее всего, они всё-таки закончились. Значит терпение тоже. И в итоге не выдерживает. Злость окутывает его и поглощает целиком, не оставляя ни малейшей проплешины, ответственной за здравый смысл. Поэтому он усаживается всем телом на чужое и впервые в жизни бьёт кого-то кулаками так сильно, что у самого костяшки болят от каждого удара, но остановиться уже не может. Лицо Ынхо кривится, но он даже не пытается вырваться из чужой хватки — постиг свою слабость. Дети вокруг начинают верещать от ужаса, а Сынмина этот хаос уже порядком утомляет. Он успевает сделать последний заключительный удар по чужой скуле, и его тут же одёргивают от вымученного Ынхо чужие крепкие руки, как оказалось, учителя физкультуры. Растерянная классная руководительница с откровенной паникой подбегает к избитому, у которого красуется рассечённая губа и проявляющийся, почти как полароидный снимок, фингал под глазом, а также всякие прочие мелочи, что в целом, по субъективному мнению Сынмина, являются незначительными. За всё то, что тот наговорил своим поганым ртом, этого даже критически в недостатке. Сынмину однозначно достанется за то, что он побил мальчонку, но не это главное. Он ещё больше звереет от омерзительного осознания, что даже учителя будут на стороне Ынхо, потому что они все здесь одинакового выстроенного мнения касательно Хёнджуна. Все помешались на том, что он ребёнок зла. Никто не знает, каким конкретно колдовством владеет Хёнджун, потому и осторожничают, но тем самым оставляют на психике ребёнка серьёзные травмы. Они даже не думают о его чувствах, пока целиком и полностью зациклены на своей эгоистичной безопасности. Все убеждены в том, что он чудовищная ведьма из-за парадигмы и исходных прототипов, схожих на него существ. Не то, чтобы его боятся, (ведь для этого даже не было ни малейшего повода и примера, если не брать в учёт необычную внешность), скорее опасаются, на всякий случай. Мало ли и вправду маленький мальчик способен навредить взрослым тётям и дядям. Сынмину легче было понимать и ладить с ведьмами, нежели с людьми. Ему никогда не познать их необоснованный страх за свою жизнь в ущерб чужой. Они инфернальные и кровожадные. В них самих полно зла, но они его не видят. Эти существа и есть самые настоящие монстры, коих следует страшиться и перед кем робеть. Но их много, а ведьм совсем мало, потому побеждают сильнейшие, а первые вынуждены являться изгоями, и всю жизнь чувствовать себя некомфортно, как не в своей тарелке, находясь в окружении людей. И Сынмину настолько обидно, что, глядя на чертового Ынхо и всех детей с учителями в округе, он не выдерживает и начинает предательски рыдать. Глазами он выцепляет образ испуганного Хёнджуна среди образовавшейся толпы, который с явным переживанием выглядывает из-за чужих спин, пытаясь пробраться ближе к единственному другу. Сынмин срывается на крик, и откровенно рвёт глотку, пытаясь донести простую истину. Он практически перестаёт различать образ Хёнджуна из-за пелены слёз, что превращают худого мальчишку в серое пятно, но истошно вопит. — Да когда вы уже поймёте? Боже, откройте наконец свои глаза! Хёнджун всего-навсего ребёнок, и ему грустно от того, что все вокруг обходят его стороной и ненавидят. Ему так тяжело… Вы вынуждаете обычного ребёнка, которому причинили больше боли, чем он вам… чёрт, да он же вообще вам ничего плохого не сделал! Сынмин неукротимо брыкается в чужих руках, которые пытаются его удержать и успокоить. Впереди на него устремляются несколько десятков удивлённых глаз. Все слушают отчаянную речь, но никто не слышит. С самого детства этим детям внушили нелепые предостережения, что стали в их глазах истиной в последней инстанции. Хёнджун в толпе испуганно, как маленький загнанный крольчонок, изгибает брови домиком и одним своим взглядом просит остановиться, потому что знает, что мышление этих людей уже не переменить. Сынмину за это ещё больше нагоняя достанется. Не хочет, чтобы из-за него страдал единственный близкий человек. Люди всегда будут думать так, как им велели. Хан отчаянно машет головой в разные стороны в попытках остановить образовавшуюся вакханалию, но Сынмин намерен высказать абсолютно всё. Ни за что не упустит этой возможности. Голос снова срывается. Он звучит с каким-то гневным рыком, с явным осуждением и отключкой режима самосохранения. Плевать. Это слишком долго копилось в нём. Юношеское сердце не способно принимать тот факт, что с несправедливостями приходится мириться. Он не хочет. Несправедливости нужно предавать огласке, иначе они навсегда останутся в тени, и тогда уж точно все будут с ними уживаться. Учителя просят его прекратить устраивать бедлам, пытаются успокоить. Они говорят: «Сынмин, хватит. Угомонись!». Не хотят его слушать. Ни один из них. Ынхо, должно быть, медленно шаркает с учителем в медицинский пункт, но Сынмин его не видит, пока глаза щиплет от слёз, всё плывёт и искажается, но душа не может перестать изливать переполняющее вездесущее негодование. Горечь неприятно оседает на кончике языка. Если не выскажется сейчас, если даже не попытается внедрить в головы людей свою правильную позицию, то очень пожалеет. Другая возможность вряд ли представится когда-нибудь снова. — Вы вынуждаете его прятаться от вас, чтобы его не видели. Представляете вообще, каково это жить, пытаясь быть невидимым? Да что вы вообще знаете! Вы поверхностные и глупые! Ничего не смыслите! — уже откровенно распоясывается. Рамки приличия, воспитание и прочие формальности — ерунда. Почему он должен уважать людей, которые не собираются делать того же для его близкого человека. Плевал он на них с высокой колокольни. — Хёнджун не плохая ведьма, а всего-навсего обычный мальчик со способностью исцелять таких, как вы, но никто этого не ценит из-за устоявшегося стереотипа. Это вы плохие! Вы все просто ничтожны, — показательно обводит каждого дрожащим пальцем и наконец затихает. — Жалкие… — добавляет тихим голосом, загнанно дыша. И замолкает полностью. Шмыгает, вытирая нос рукавом кофты. Познаёт, что с несправедливостями мирятся даже маленькие дети. Теперь он понимает это, как никто другой. Тело не хило трясёт. Больше не кажется, что его попытаются понять. Скорее всего, этого вообще никогда не случится. Людей трудно исправить, тем более когда их много и они все грозные взрослые, а ты лишь самый обыкновенный крошечный ребёнок, что не может заснуть без любимой игрушки и плачет от кошмаров. Неравный бой. Нечестно это всё. В итоге история заканчивается тем, что бабушку вызывают в школу и отчитывают Сынмина за плохое поведение. Самого Сынмина в определённый момент просят выйти за дверь, дабы о чём-то побеседовать с женщиной наедине, и мальчик прекрасно понимает, о чём будет идти речь. После, обеспокоенная пожилая женщина выходит из учительской и по пути домой отчитывает уже смиренного внука, у которого заметно сел голос. Она обещает, что ближайшую неделю у того не будет ни малейшей возможности вылезти из дому. Что ни с каким Хёнджуном больше дружить не сможет. Снова пытается объяснить то, как этот ребёнок опасен. Но всё тщетно. Как и Сынмину пытаться доказать обратное. Это был первый раз, когда он осознал, что с Хёнджуном они лишь маленькие беззащитные олени среди стаи крупных и голодных гиен. Миром правят злодеи. Спасения не будет. Герои и сами, должно быть, давно сдались. Однако, несмотря на все печали, которыми пришлось преисполниться в этот день, ему крайне необходимо повидаться с Хёнджуном и извиниться, потому как саднящими от непомерного количества слёз глазами вышло уловить чужие разочарование и огорчение. Наверное, Сынмин облажался. Поэтому, просидев дома всего меньше часа, он не выдерживает ни секунды больше и незаметно сбегает через окно своей комнаты в домашних тапочках прямо к Хёнджуну. Бежит сломя голову. Бабушка будет в ярости.

***

Маленькие ножки несут тело запханного мальчика сквозь заброшенную часть деревни. Домашние тапочки с динозаврами протаптывают поросшую травой тропинку, а на лице всё ещё явственно саднит царапина — остаётся лишь надеяться на то, что на этом месте не поселится шрам. Солнце снова напекает макушку, а спина слегка потеет, оставляя незначительное пятнышко на зелёной футболке. В такой обуви бежать субъективно неудобно: она слетает с ног и приходится молиться всем богам, дабы не поскользнуться о землю и не свалиться к чертям собачьим, украсив своё тело дополнительными ранами. Сынмин поспешно проходится тыльной стороной ладони по губному желобку, утирая с него капельки пота и продолжает бежать. Осталось совсем чуть-чуть. Он запомнил данную местность достаточно досконально за два года ведения дружбы с ведьмой-затворником, когда доводилось наведываться к маленькой хижине у чащи леса на отшибе. Маршрут был изучен на все сто. И вот, наконец, ухабистая тропа остаётся позади, а перед глазами красуется одинокий, ничем не примечательный деревянный домик. Из примечательного в нём только Хёнджун. Окна совсем старые, да и с многочисленными занозами на рамках, вкупе с облезлой краской. Сынмин стучится пару раз в облупленную дверь, и спустя минуту ожидания слышит тихие шаги. После шумного скрипа в дверном проёме показывается яркая макушка, и её обладатель осторожно выходит на крыльцо, тихонько прикрывая за собой дверь и одаривая гостя ленивым взглядом. Глаза мило щурятся от дневного света, а мятая серая майка слегка задирается, создавая ощущение домашнего уюта. — Мама спит, — объясняет он, между тем зевая, и Сынмин понимающе кивает. Значит, они будут беседовать вполголоса, потому что у госпожи Хан чуткий сон и тонкие стены. Рыжеволосый делает несколько шагов вперёд, побуждая друга к идентичному действию и присаживается на ступень. Сынмин устраивается под боком. — Ты чего в домашних тапочках? Забыл переобуться? — чужой взгляд озадаченно проходится по его ногам, вскидывая брови, а затем уже оборачивается в сторону лица, дожидаясь объяснений. Он сразу же замечает броское увечье на коже, и до того спокойные глаза заметно округляются, загораясь встревоженностью. — Твоё лицо… — руки машинально тянутся вперёд, но тут же осекаются на полпути. Мальчик сглатывает. — Я из дому сбежал, — заключает мальчик, и опускает потускневший взгляд к собственным рукам, сцепленным в замок, почёсывая ладонь от признака тревожности. Кривая улыбка выдаёт истинное беспокойство с потрохами, что не остаётся незамеченным внимательным Хёнджуном. Он жуткий эмпат, хотя по нему и не скажешь. Птицы снуют в воздухе, и заводят свою размеренную песнь. Трава чуть колышется от слабого ветра. Дуновение приходится и по волосам, особенно развивая непослушные Хëнджуна, что значительно объемнее копны Сынмина. Последний закусывает губу, напряжённо размышляя над чем-то особенно важным. На сцепленные руки опускается маленькая ладошка. Удивлённые глаза тут же поднимаются и утопают в чужих, с разной радужкой. Мягкий взор напротив действует успокаивающе, даже рентабельнее ромашкового чая. Сынмин задыхается и плавится от ощущения тепла, когда кожу поглаживают длинные пальцы. — Прости, — вырывается первым из собственных уст, не в силах больше скрывать пожирающее изнутри переживание. Каре-зелёная радужка излучает изумление, а уголки губ затем юрко приподнимаются в ободряюще жесте. — Нет. Всё в порядке, — уверяет мерный голос, сразу понимая, о чём идет речь. Сдавливающее грудь в тисках ощущение непосильного давления разрушает расслабленность. Однако некоторое чувство вины всё ещё гложет где-то в закоулках сознания. — Но ведь я устроил настоящий балаган и… — начал было порывисто тараторить О, с явным чувством вины за содеянное, но его тут же перебили кротким: — Спасибо. — Хёнджун благодарит неизвестно за что, и Сынмин совсем ничего не понимает. Только теряется от неожиданности и приоткрывает рот в немом шоке, неотрывно пялясь вперёд. Мысль о том, что творится в чужой голове, всегда заставляла ломать собственную и зависать раз за разом. Но ведьма, завидев чужую озадаченность, медленно поясняет суть сказанного: — Ты, конечно, вёл себя беспечно и устроил шумиху, — причитает без укора, просто перечисляя факты, — но искренне желал меня защитить. Я чувствую это не только благодаря своей магии. Просто чувствую. — По телу пробегает стая мурашек. Хёнджун впервые откровенничает. Впервые открывает душу вот так просто. Он доверяет Сынмину. — Поэтому я вдруг ощутил себя нужным. Понимаешь, я всегда считал, что везде, где бы ни оказался, я всегда лишний. Должно быть, без меня всем было бы лучше… Чужие мысли, касательно этой ситуации, звучат довольно самокритично. Но так ведь нельзя. Тем более, когда вины на самом деле нет. Вину должен чувствовать не он. Кто угодно, причиняющий ему боль, но уж точно не он. На хрупкие плечи взвалились слишком непосильные тяготы. Хёнджун заслуживает самого лучшего отношения. Он не должен терзать себя мучительными мыслями. — Нет. Даже не думай об этом. Без тебя мне точно не было бы лучше, — встревает твёрдым голосом Сынмин, хотя тот слегка дрогнет в моменте. Он уверен в своём утверждении даже больше, чем в том, что манка с комочками на вкус отвратная. Что на самом деле было так. — Но это так только для тебя. Хотя я рад, что на моей стороне именно ты. Этого больше, чем достаточно. А вообще забей на людей, потому что ничего не изменится. Останется как прежде. Это обычная дилемма. Просто ты тоже к этому привыкнешь. Ты уже сегодня уловил суть. — Сынмин обречённо вздыхает и смотрит жалобно, словно познал самую угнетающую мысль. Возможно, так оно и есть. Куда обиднее, что Хёнджун говорит об этом печальном известии с едва заметной улыбкой. Улыбка даже не кажется слишком печальной, какой должна, по идее, быть. Больше походит на смиренную — от того ещё больнее. Сынмин фыркает. — Я не хотел, чтобы другие дети знали о том, что мы дружим, дабы ты не стал белой вороной. Жить в одиночестве — так себе затея. Грустная это история. Сердце безбожно раскалывается на сотни осколков каждый раз, когда доводится улавливать в чужих эмоциях блёклую серую горечь. Сынмин даже на один процент никогда не познает, насколько другу вечно тяжело. Во всех аспектах. Никогда не прознает, что творится в чужом естестве. Насколько сильно изнывает его собственное четырёхкамерное. Не сможет залезть, ощутить, потрогать. Каких усилий стоит зарывать обиду под толщей напускного безразличия и мягкой улыбки — тоже не поймет. Никогда. Но очень хочется, чтобы с ним делились этой ношей, дабы не так в напряг в одиночку было её тащить на своих хрупких плечах. А Хёнджун очень худенький и маленький человек в этом большом гнусном мире, потому ему, должно быть, ещё стеснённее. — Мне плевать хотелось на то, что обо мне будут думать другие. Пускай отворачиваются, да вообще пожалуйста! Хотя я бы первым от них отвернулся, — недовольно буркает. — Куда важнее, чтобы остался ты, — чеканит Сынмин, и получает в ответ зависший взгляд на своей физиономии. Хёнджун словно сокровища увидел, хотя, возможно, Сынмин являлся для него чем-то даже большим, нежели бездушные драгоценные камни. Он был драгоценным сердцу. Хотя так было отнюдь не всегда. На доверие понадобилось время, но Сынмин послушно ждал — чему Хан чрезмерно благодарен. Он самый удивительный человек в его жизни. И самый единственный. — Дурак, — смущённо отмахивается довольная ведьма и слегка рдеет от чужих слов. А затем ярко улыбается, обнажая зубы, да так, что глаза превращаются в полумесяцы. Так светло, что затмевает своей красотой ослепительное солнце, звёзды, да вообще всю вселенную вместе взятую, потому что сам является этой вселенной. Для Сынмина уж точно. Перечисленные объекты ничто в сравнении с лучезарной эмоцией напротив. Ему так шло счастье, что Сынмин хотел, дабы оно навсегда поселилось в чужом сердце. Чтобы реальность не кусалась, не выпускала клыки, не вгрызалась с ожесточением. У самого непроизвольно вырисовывается радость, а кончики ушей розовеют. Побитый, обиженный на жизнь и канувший в несправедливости, но самый счастливый в этом сегменте. Хёнджун останавливается и цепляется взглядом за участок кожи лица с засохшей кровью и просит подождать, неожиданно поднимаясь на ноги, после чего уходит. Скрывается в темноте дома. Сынмин послушно его дожидается, как и было велено. Он тянется ладонью в небо, ловит ослепительные лучи солнца и пропускает их мимо фаланг пальцев. Играется. Мягко улыбается мыслям о Хёнджуне и слышит, как плавно отворяется дверь. Ведьма возвращается обратно, держа что-то цветное в руке, а затем усаживается на своё нагретое место под заинтересованный взгляд друга и просит повернуться к нему корпусом. — Дай сюда, — тонкие пальцы осторожно дотрагиваются до линии челюсти Сынмина, и тянут лицо ближе к себе. Хан отвлекается на секунду, дабы отодрать плёнку с клейкой стороны весёлого пластыря с забавными кроликами, и наконец приближается к лицу снова. Сынмин, как заворожённый, безвылазно таращится в безмятежные очи друга, который словно ненароком не замечает на себе пристального изучения. О забывает о необходимости дышать, поскольку сильно вперивается в осознание происходящего. Хёнджун о нëм заботится. И это действие с его стороны ощущается слишком притягательным. Сынмин давится воздухом и рвано вздыхает, когда рану бережно накрывает милый пластырь. Он не выдерживает и хихикает, застенчиво прикрывая рот кулаком, стараясь скрыть вырвавшуюся эмоцию. — Почему? — вдруг не понимает Хёнджун и вопросительно изгибает бровь, чуть креня голову вбок. — А? — Сынмин вдруг тоже не понимает и глупо моргает глазами. — Почему засмеялся? Выглядишь странно. О чём думаешь? — А, ты об этом. Подумал, что ты милый, — дразняще признаётся Сынмин и подымается с засиженного места. — Ладно, я пошёл. Нужно вернуться до того, как бабушка заметит моё отсутствие, если уже не заметила. Спасибо, что не сердишься. И за пластырь тоже спасибо, — искренне благодарит за всё и собирается уйти, но слышит вслед лаконичное: — Я бы не смог на тебя сердиться, — тихое заявление Хёнджуна бьёт под дых. Между тем, тот встаёт следом и когда выравнивается с О, то его глаза-бусины, напоминающие кроличьи, юрко блестят, переливаясь в свете дня, как сказочная пыльца. Сынмин снова залипает. — Бывай. Увидимся завтра. Приходится мгновенно отвиснуть. И Сынмин слегка рьяно и, как назло, вновь рдея, до последнего машет рукой рыжеволосому и удаляется, исчезая в куче цветений и зелёных мазков зелени. Хёнджун провожает его взглядом, и продолжает это делать, даже когда в зоне видимости остаётся лишь крошечное очертание мальчишки. Сынмин не снимает пластырь до самого конца дня, и ему, если честно, даже не хотелось отрывать подарок Хёнджуна (всё, что вручает Хёнджун, автоматически становится ценным подарком, ведь подобные случаи по пальцам сосчитать можно) или, не дай бог, выкинуть. Но каково же его удивление, когда, пересилив себя, сойдясь с внутренним «я» на том, что пластырь он сохранит на память и не выбросит, О взглянул в зеркало и на месте раны не оказалось даже малейшего рубца. Идеально гладкая кожа без единого изъяна и намёка на былую отметину. Волшебство. Он снова довольно улыбается и светится от счастья от осознания того, что всему виной мастерство кудесника. Ведьма способна исцелять людей, но её ни во что не ставят и теряют такую великолепную возможность. Хотя ни для кого не секрет, что люди в принципе глупые и непонятные существа. И плевать, что Сынмин тоже человек. Он отличается мышлением и безудержно горд тем, что не попал под их бесхребетную плеяду. В такой культ не присоединится ни за что. Хёнджун наслал магию на этот смешной пластырь. Хёнджун волшебный по всем параметрам. Самый удивительный. Ынхо говорил что-то о том, что Хан способен наслать проклятие и убить тяжёлой болезнью? Пускай заткнëтся, потому как этого никогда не случится как раз таки по той причине, что ведьма всегда рядом. Она попросту не допустит такого исхода событий. Двое мальчишек всегда будут защищать, оберегать и исцелять друг друга как только умеют. Пока они рядом — ничего не страшно: зло можно преодолеть, счастье поделить напополам. По крайней мере Сынмин тогда не знал о том, что связи с людьми склонны обрываться, и их особенная связь с Хёнджуном не стала исключением из всех правил…

End of flashback.

Окунувшись в воспоминания, Сынмин ощущает вихрь эмоций и одновременно с тем пустоту, стирающую разбитое сердце в порошок. Он давно лишился тех моментов, потерял способность чувствовать что-либо к чему-либо. Внутри постепенно окаменел, обратился в пластик. Стал роботом, что лишь выполнял свои обязанности, которые встроили в механизм, и ничего более. Никаких эмоций: они словно под запретом. От них он абстрагировался, или его к данному действу принудили. Изъяли последнее живое, что указывало на то, что под усталой маской прячется реальный человек, а не груда стали. Когда якобы держал всё под контролем — внутри умирал. Он не сильный, вовсе нет, просто так нужно было, дабы держаться на плаву. Дабы не кануть на дно. Хотя он всё равно делал это, каждый раз возвращаясь к одним и тем же воспоминаниям. И неясно: благодаря ним он шёл на дно или всплывал вверх. Сожалел о том, как жил сейчас, в сравнении с тем, что было раньше, или радовался, что хотя бы когда-то в его жизни существовал смысл. У него правда было сердце. До тех пор, пока город не сгрыз всё до единой крошки. Теперь Сынмин состоит из ран и ссадин. Поломанный, разбитый — и только внутри. Пластыри Хёнджуна накладывались на кожу, а сам Хёнджун являлся панацеей для сердца, и потому всё было просто замечательно. А потом не осталось ни пластырей, ни Хёнджуна. И ничего живого тоже, к слову, не осталось. Мегаполис ужасная штука, особенно для таких, как Сынмин, которого принудительно скинули в неизвестность. Мужчина сжимает губы в тонкую полоску, и скорость смены пейзажей за окном начинает замедляться, после чего и вовсе прекращает свой ход. Шины колёс стопорятся, машина останавливается. И сердце Сынмина тоже. Он вернулся домой спустя столько лет, и очень надеется, что этот выбор окажется самым верным из ранее предпринятых, причём даже не им самим. Он потакал родителям слишком долго, так что наконец пришло время сделать выбор в свою пользу. Шестнадцатилетний мальчик, боявшийся перечить взрослым, вскоре повзрослел и сам. Теперь он будет делать то, что ему вздумается. Только так. Таков эликсир счастья.