Go back home

Машина, остановившаяся прямо на обочине у дома бабушки, лаконично затихает. Рёв мотора больше не гудит: доносится лишь лёгкий ветер, который колеблет подолы клетчатой рубашки. Начало июня ощущается чем-то светлым и приятным, должно быть, впервые за долгое время. Тёмная чёлка не уложена волнами по обе стороны ото лба, как мужчина любил делать ранее. Она просто закрывает лоб. На причёски, дабы выглядеть идеально, тратить время не хотелось. Какая разница до этих формальностей, когда путь намеревался не в привычный офис, где нужно выглядеть подобающе, а лишь в искомую деревеньку? Никому не будет дела до его совершенности. Он может быть хоть потрёпанным, хоть неотёсанным. Отросшая чёлка сползает на глаза, и мужчина поправляет её рукой, но это не помогает, ведь она всё равно бестолково мешается. Ну и ладно. Впереди маячит знакомый обветшалый дом, внешний вид которого совершенно никак не видоизменялся все эти годы: такие же деревянные стены бирюзового цвета, всё те же облезлые и старые. Всюду поросла трава. Старушка, в силу своих возможностей, смогла оборвать её лишь у тропы, ведущей к двери, которая вдруг распахивается раньше, чем Сынмин мог ожидать. На небольшом расстоянии от него появляется старушка, которая, едва прихрамывая, волочит своё тело к любимому внуку с лучезарной улыбкой, подчёркивающей морщинки. К слову, их на лице приумножилось с последнего визита. Время никого не щадит. У него нет любимчиков. Мужчина машет ей рукой, идя навстречу. Он преодолевает расстояние и оказывается в распростёртых объятиях. — Вернулся наконец-то, негодник. — воркует пожилая женщина, сжимая крепкую спину. Она стала гораздо ниже, чем казалась раньше. Точнее, очевидно, Сынмин стал выше. — Ай да как вымахал! — юрко отрывается и, придерживая за плечи, вглядывается в родное лицо. Несчастной приходится поднять голову выше, несмотря на то что Сынмин и так пригнулся, дабы ей было удобнее до него дотянуться. — И я рад тебя видеть. — широко лыбится в ответ, сжимая глаза в щёлки. Искренне приятно повидаться спустя почти вечность. Пока не совсем понятно, как следует себя вести, ибо О отвык от этого места и ему слегка неловко. Но тем не менее бабушка уже сейчас располагает к себе, излучая и внушая безмятежность. С ней здесь всегда было комфортно, поэтому зарождается уверенность в том, что на привыкание потребуется не так много времени, ведь они не чужие друг другу люди, в конце концов. Пожилая женщина проводит морщинистыми ладонями по щеке внука, ласково поглаживая. Сынмин терпеливо ждёт, пока она налюбуется, и её сердце наконец угомонится, забьётся размереннее — поверит в то, что происходящее не сон. Должно быть, она очень скучала. Мужчина её всецело понимает, так как и сам долгое время жаждал сорваться в Хёнри. Но страх оказался сильнее, да и работа обязывала сидеть на месте, не рыпаясь. Старушка лишь поглаживает макушку, до которой дотягивается с трудом, и зовёт пройти внутрь дома. — Мне нужно достать вещи из машины, подожди немного, пожалуйста. — вспоминает Сынмин и возвращается назад к машине. Багажник отворяется, а руки хватают небольшой тёмный чемодан с одеждой, который кажется довольно увесистым. Опустив его на землю, он закрывает багажник. Ключи, извлечённые из кармана, запирают машину. Кругом летают птицы и изучающе наблюдают за ним с высоты неба и веток деревьев. В траве стрекочут цикады, а перед лицом вихрем пролетают две белые бабочки, словно целующиеся в полёте, прильнув друг к другу так плотно, что их крылья смешиваются. Сынмин тащит тяжёлый чемодан, который кренится в разные стороны из-за колёсиков, то и дело попадающих в ловушки утоптанной ухабистой тропы и шумно тарабанящих по поверхности. Бабушка в курсе, что Сынмин решил провести весь свой трёхнедельный отпуск в этой глуши, так как ранее сообщал об этом по телефону. Она уже тогда сильно удивилась его спонтанному решению. Во-первых, приезд спустя одиннадцать лет казался сюрреалистичной новостью. Во-вторых, неужели он вправду хотел расточить долгожданный отпуск здесь? Она, конечно же, только рада подобному стечению обстоятельств. А как могло быть иначе, когда тема, которую избегали раз за разом, обратилась в непосредственную явь. Что могло подвигнуть Сынмина на такой шаг та ещё загадка. И только сам Сынмин знал, по какой причине наконец совершил давно желанное. Запах выпечки щекочет нос, когда О переступает порог ветхого дома. Поднимая взгляд к обстановке вокруг, он даже не удивляется тому факту, что буквально всё осталось как прежде. Тот же дряхлый стол, за которым он уплетал бабушкину самую лакомую стряпню на протяжении всего детства и даже какую-то крохотную часть юности. Тот же кинескопный телевизор, по которому даже сейчас крутятся блёклые картинки какого-то древнего канала. И вдобавок ко всему — глиняная ваза с витиеватыми узорами, покоящаяся на тумбе около телевизора, которую он однажды чуть не разбил волейбольным мячом. Запах, обстановка, особенная атмосфера — всё мгновенно возвращало в родное прошлое. У Сынмина даже перехватило дыхание от этой наводящей мысли. Словно он сыскал машину времени и вернулся туда, где мысленно оставался все последующие годы. Сердце забилось молоточком, взгляд зацепился за благоухающий пирог. — Твой любимый испекла — черничный. Помнится, ты мог уплетать его кусочек за кусочком, пока живот не заполнялся досыта. Всегда просил добавки и ещё готовить его чаще. — издаёт смешок старушка и движется к столу, дружелюбно подзывая рукой присесть. Сынмин настолько давно не ел ничего подобного, что желудок тут же протяжно взвыл, сдавая его с поличным. Бабушка ярко улыбнулась и потянулась к маленькому чайнику, разливая уже слегка остывший чай по чашкам с изображением крошечных ромашек. Мужчина последовал к столу, оставив чемодан у двери, — вернётся к нему позже. Жизнь в городе сильно отличалась от той, что плавно протекала здесь, без какой-либо спешки и стресса. Первое время после переезда Сынмину очень не хватало любимой домашней еды. Родители вечно проводили время на работе, мама никогда не готовила, предпочитая быстро перекусить чем-то на скорую руку: рамёном, покупным кимпапом или простой яичницей. Разбалованный вкусностями, Сынмин долго приспосабливался к такому нелёгкому опыту. Поначалу пытался повторить хоть что-то из огромного списка блюд, которыми его кормила бабушка. Начал с хоттоков, но те пригорели и на вкус оказались несъедобными. После этого было ещё несколько попыток приготовить пуноппан, тток, хоппан и прочего списка той еды, что незамедлительно отправилась в пищевые отходы. Не собираясь сдаваться, Сынмин возжелал просто купить заветное и не мучиться, сражаясь со своими кулинарными навыками, точнее, их отсутствием. Но, несмотря на то, что еда была вполне сносной, она не казалась такой же домашней и вкусной, как та, что с душой готовила бабушка. В ней словно не было тепла, даже если она была свежей. И обстановка разнилась с деревенской: серая пустая квартира, лишённая гостей и чего-либо светлого, не шла ни в какое сравнение с уютным деревянным домиком в компании любящей бабушки. У квартиры было много отличий. Точнее, несколько сотен. Всё-таки очень важно то, с кем и где ты трапезничаешь — в совокупности эти факторы задают атмосферу и настроение. В итоге, покупная выпечка, которой он пытался восполнить жажду недостающей домашней, только разочаровывала и напоминала о том, как мило жилось у бабушки. Вместе с тем, парень лишился привязанности к еде, что была раньше, и стал питаться исключительно ради того, чтобы поддерживать жизнедеятельность. Всё, что бы ни попадало в рот, походило на безвкусный пенопласт, но уже было плевать: как минимум, не только еда стала бесцветной. Это меньшее, что его волновало. Забот хватало с лихвой. Но сейчас, впервые за столько лет, ощущая именно эту драгоценную атмосферу и такой потрясающий аромат выпечки, он понимает, что такое настоящий рай на земле. Его рай — это сладкие хлебобулочные изделия, винтажные вещи снующие повсюду, глупые шоу на убитом жизнью телевизоре и этого более, чем достаточно для чувства успокоения. Некой стабильности и расслабленности. Уверенности в том, что завтрашний день будет таким же спокойным и нерасторопным. Не будет никаких сюрпризов. Нечего бояться. Можно просто спокойно млеть, ни о чём не задумываясь и тихонько попивать вишнёвый компот или хрустеть тостами с мёдом. Благодать. Его рай — это весь Хёнри: каждый его закоулок, миллиметр земли и всякий глоток воздуха. Сынмин садится на мягкий стул напротив бабушки и благодарно улыбается, произнося тихое: — Спасибо. — и тут же цепляется ладонями за ручку расписной чашки. Дует на чай, дабы поскорее его остудить, делает осторожный глоток. Замечает как бабушка отрезает ему большой кусок выпечки и подвигает тарелку ближе. — Кушай побольше. Потом ещё возьми, а то вон как исхудал! В детстве хоть щёчки были, а сейчас кожа да кости. — заботливо причитает старушка, как и все уважающие себя люди в её возрасте. А Сынмин уверенно кусает мягкое сладкое тесто и блаженно мычит от удовольствия. Бабушка гордо наблюдает за его реакцией, хотя сама не притрагивается к еде, лишь медленно пьёт чай и наблюдает, с каким аппетитом внук поглощает её пирог. Должно быть, все эти годы готовить было особо не для кого и женщине было ужасно одиноко, но теперь она не может налюбоваться тем, насколько её кулинарные шедевры нравятся людям. Как они откликаются в их сердцах. Уже и забыла, каково это. — А сама чего не ешь? А ну-ка! — Сынмин прерывает трапезу и тянется за ножом. Отрезает кусок для слегка удивлённой бабушки и бережно кладёт в маленькую пустую тарелку, пододвигая в противоположную сторону. Та улыбается, обнажая зубы, и искренне ликует, что смогла воспитать такого внимательного внука. Они едят и разговаривают обо всём, но ни о чём конкретно. Бабушка продолжает то и дело поглядывать в сторону молодого человека с теплотой в глазах. Стрелки часов издают размеренное тиканье и меняют своё местоположение с необычайной скоростью. Старенький телевизор корпит и от него доносится тихое, но надоедливое дребезжание. Размеренно работает вентилятор, охлаждая воздух. Холодильник тоже громыхает под аккомпанемент своих товарищей. И вдруг становится так спокойно и уютно, что хочется запечатлеть этот момент в памяти навсегда, отложить в отдельную ячейку в мозгу, чтобы он всплывал яркими красками каждый раз, когда Сынмину будет плохо. Чтобы напоминал о том, что ему всё ещё может быть хорошо, стоит лишь вернуться домой. Такова дилемма его жизни.

***

— Ба, я пойду вещи расставлю по местам. — сообщает о своих намерениях Сынмин, когда, после почти целиком съеденного пирога, из-за которого ощущает приятную тяжесть в животе, встаёт из-за стола, помогая женщине убрать с него всё лишнее, и вспоминает про чемодан, покорно дожидающийся своего часа у порога. — Да, конечно, иди и отдохни, устал, небось, от поездки. — ласково доносится в ответ. Сама женщина усаживается в излюбленное кресло-качалку, и берёт в руки пряжу, начиная вязать какую-то мягкую красную вещь. Сынмин решает не спрашивать о том, что именно она мастерит, и просто понимающе кивает на её слова. Крепкие руки держатся за ручку чемодана, и тело нерасторопно ретируется в сторону тёмного коридора, в котором всегда находились две двери: одна вела в спальню бабушки, другая — в его. Точнее, так было раньше. Сейчас Сынмин понятия не имеет, во что превратилась его коморка, и, вероятно, она претерпела некие изменения. Он на секунду осекается от железной ручки, глубоко вздыхает и, наконец, совладав с собой, тянет её вниз. Дверь отворяется с хаотичным скрипом, взгляд тут же устремляется вперёд, а сердце с остолбенением замирает: оторопело обнаруживает, что абсолютно всё находится на своих местах. Осталось ровно так же, как прежде. Послеобеденное солнце пропускает лучи сквозь маленькое окно над кроватью, шторы мерно развеваются от тёплого ветра, проникающего через приоткрытую форточку. Удивительно, что те самые вещи, которые он не смог забрать с собой из-за их количества, продолжали покорно дожидаться своего владельца всё это длительное время. И вокруг ни малейшей толщи пыли, что указывает на то, что за комнатой ухаживали. Мало того, её даже не переделали в какое-то другое помещение, а просто оставили как есть. Будто возвращения Сынмина ждали. Сам Сынмин, у которого по инерции неверяще размыкаются губы и мурашки табуном пробегают по телу, проходит вглубь детской комнаты, останавливаясь у тумбы подле кровати: на ней стоит будильник. Правда, он вряд ли уже работает, зато молодой человек отчётливо помнит, как ненавидел назойливый писк по утрам, когда следовало просыпаться и щеголять в школу. Рядом мельтешит резиновая игрушка черепашки-ниндзя, но не удаётся даже имени её вспомнить. Усаживается на мягкую пружинистую кровать и оставляет чемодан с вещами прямо за изголовьем. Выуживает из кармана упаковку желейных мишек и, с шелестом вскрывая её, закидывает первого попавшегося медведя в рот, неторопливо пожёвывая. Эти желейные мишки стали с ним неделимым целым. Единственными друзьями, напоминавшими о деревне, о его цветущем детстве. С учётом того, как часто доводилось жевать цветастые желейки, можно было уже давно выдвигать научную гипотезу касательно того, что Сынмин сам начинал превращаться в эти сладкие изделия, и состоял из них на все девяносто девять процентов. Удивительно, насколько он им предан. С самого детства и до сих пор, съедает парочку за день точно. И неважно в каких ситуациях: тревожных, когда грудь сковывала паника, тоска и одиночество, а разноцветные приятели становились лучшей компанией, или когда было просто радостно — что, к великому сожалению, случалось гораздо реже. Просто они всегда пребывали где-то рядом и покорно дожидались своего часа. Без них Сынмин ощущал себя не в своей тарелке. Становилось некомфортно, неуютно, грустно. Взгляд заостряется на чём-то куда более увлекательном — на полках небольшого шкафа с прочими мелочами. Рот приоткрывается, тело немеет: перед ним оказывается любимый браслет, который он потерял в самый ответственный момент, в тот самый роковой день перед отъездом. Он тогда обыскал каждую полку, каждый угол в доме, заглянул за каждую щель, но так и не смог отыскать столь ценную вещь. Хотелось взять её на память в то место, куда отправлялся на очень долго, чтобы каждый раз с трепетом вспоминать о том, что Хёнджун сплёл украшение из жёлтого бисера, думая о Сынмине. Он, опрометчиво потеряв его, жутко сожалел об этом в будущем. Куда и каким образом тот мог запропаститься прямо перед отъездом — было неясно. Но сейчас, найдя его спустя одиннадцать лет, Сынмин не может подавить горькую улыбку. Это настолько поразительное событие, что он не верит в его реальность. Тело напрягается, пальцы судорожно и пронзительно цепляются за чуть выцветший тусклый бисер. Из уст вырывается рваный облегчённый вздох. Он взволнованно прижимает потерянную вещь к груди и прикрывает глаза. Воспоминания вновь уносят его в далёкое прошлое…

Flashback.

— Сынмин, собирайся быстрее, у нас вообще-то дела. Сколько можно искать эту безделушку? — сквозь толщу шума в ушах, созданного горемычными и многострадальными мыслями, доносится голос негодующей матери. Шестнадцатилетний Сынмин отчаянно носится по комнатам, скоропостижно ретируясь из одной в другую с усиливающимся чувством тревоги, которое не удаётся заглушить или хотя бы снизить в параметрах громкости. Он мысленно молит всех возможных богов, дабы те проявили хотя бы каплю милосердия, и помогли сыскать потерянный браслет из жёлтого бисера. Этот день выбил из колеи. Череда неудач началась со слов бабушки, обратившейся к ничего не ожидавшему внуку с неутешительной новостью, которая грозила ему скорым отъездом из родной деревни. Причём это произошло настолько неожиданно и спонтанно, что у Сынмина тотчас же подкосились ноги. Страх пронзил каждую клеточку тела. Чувство безысходности скрутило желудок. Первая мысль, назойливо завертевшаяся в голове чудовищным вихрем, светилась одним только именем — «Хёнджун». Она пугала больше всего, даже больше неизвестности, связанной с грядущими переменами. Парня тут же заставили собрать все необходимые вещи и быть полностью готовым к отъезду, ибо возвращаться назад из-за его забывчивости никто не собирался. Родителей, по всей видимости, особо не смущал тот факт, что они явились без приглашения. Как и не смущало чувство безответственности, когда они поступили совсем не по-взрослому, оставляя своего ребёнка на попечение старушке десять лет назад. И, видимо, вернуться за сыном без предупреждения, ни на секунду не задумываясь о его собственных чувствах и даже не спрашивая, а хочет ли он возвращаться к таким людям, тоже показалось замечательной идеей. Вынужденно принимая решение собраться как можно скорее, поскольку другого варианта у него попросту не было, он стал запихивать в новую купленную мамой сумку самые необходимые вещи. К слову, на это ему было выделено всего около получаса. Времени оставалось критически мало, когда он осознал, что потерял самую важную вещь из всех возможных, а на прощание с Хёнджуном у него было не больше пятнадцати минут. Отец отошёл на улицу покурить, мама нервно продолжала давить на мозг, подгоняя и требуя справляться стремительнее. Глаза защипало от обиды. Слишком много чувств разрывали грудную клетку, но Сынмин топил их в себе, потому как расплакаться, подобно маленькому ребёнку, было бы весьма зазорно. Он с силой закусывает нижнюю губу, раздосадованно забрасывая затею с поиском подаренного браслета, и пулей вылетает из дома. Бабушка с искренней жалостью созерцает эту картину, в то время как злобная мать негодует и бесится вслед исчезающему сыну. Пожилой женщине не хотелось, чтобы любимого внука так внезапно у неё отняли. И хотя она прекрасно понимала, что его родители имели на то полное право, это всё равно ощущалось чем-то несправедливым и нерациональным. Понятное дело, ребёнку сложно переварить взвалившуюся информацию, как и сложно справиться с переполняющими эмоциями и, наконец, сориентироваться в пространстве, когда всё буквально рушилось на глазах, а взамен строилась новая реальность, которая мальчишке задаром не сдалась. Он растерялся, запутался, испугался. Ощутил себя загнанным, как никогда раньше. Ощутил себя абсолютно маленьким и беззащитным человеком, не способным противиться неудачам и несправедливости. Чувство тревоги поселилось в сердце, но он и подумать не мог, насколько долго оно затянется. Его родители оставили Сынмина бабушке, когда тот был ещё маленьким ребёнком лет шести. Тогда они не могли поступить иначе, ибо оба работали, дабы накопить достаточно средств на проживание, а оставлять сына с няней было слишком затратно. Поэтому они почти синхронно вспомнили о существовании госпожи О, у которой, по их мнению, совершенно точно не было других забот, кроме как заниматься воспитанием зашуганного ребёнка, который по приезде даже слова вымолвить не мог и только и делал, что безудержно плакал. Эта перемена сказалась на нём наихудшим образом. Он, как и любой другой ребёнок на его месте, элементарно скучал по своей, пусть и непутёвой, но всё же матери. Казалось бы, что сложного в том, чтобы присматривать за своим единственным ребёнком? Ведь он не требует многого — это не пятерых детей нянчить. Всего один. Возможно, желание скопить состояние ради его благополучия было лишь прикрытием, за ширмой которого таилось обыкновенное безразличие и отсутствие какой-либо заинтересованности в участии в формировании личности их нерадивого ребёнка. Родители наведывались в гости, бывало, крайне редко: всего несколько раз в год. Им словно было вообще всё равно, а приезжали, чтобы успокоить свою совесть, и оставить пожилой женщине деньги на расходы их сына. Госпожа О всегда твёрдо от них отказывалась. Не было в них души: ни в деньгах, ни в родителях. Она на самом деле любила своего внука всем сердцем. А деньги казались неким поощрением за воспитание. Каково было бы Сынмину, если бы он только узнал, что за его присутствие в этом доме платили суммы, а без них он никому не был бы нужен. Выходит, что всё вокруг вмиг случилось бы фальшивым, лукавым и лживым. Его мир тогда, несомненно, рухнул бы. Если бы он только так подумал, то бабушка непременно возненавидела бы себя. И Сынмин тоже чувствовал, что милым родителям до него не было дела, потому толком с ними не контактировал. Он словно затаил на них обиду, хотя так оно и было, по сути. Но приходилось притворяться, что всё в порядке, дабы не вызывать море подозрений, которые сплелись бы в массу допросов о том, что его не устраивало и вообще почему он такой неблагодарный, ведь это исключительно ради него все так стараются и упорно впахивают, прилагая немало усилий. Будто ему больше всех надо. Однако Сынмин в их подачки верит не больше, чем бабушка. Он нуждался в родительской любви и заботе, но никак не в упрёках в том, что он непутёвый сын, который не может понять их намерения. Внимание со стороны мамы и папы, прослеживающееся по мере приезда в чуждую глушь, казалось мнимым. От этого осознания становилось невыносимо, словно нечто невидимое начинало с нажимом давить на гортань, перекрывая доступ к кислороду. От их притворства всегда было только тошно. В общем, лучше бы эти люди вообще исчезли навсегда и никогда не появлялись в жизни Сынмина с внезапным инстинктом праведных родителей, которые решились-таки вернуть своё чадо на место. Только вот проблема в том, что его место уже давно переменилось. Юноша больше не относил себя к той квартире в городе, словно её вообще никогда не существовало и он никогда там не жил. Деревня заменила тесную гнусную обстановку, и с охотой согревала ледяное сердце, что до этого с каждым днём покрывалось толстым слоем льда. Его настоящий дом теперь здесь. Родители нарушили баланс спокойствия и привычной обстановки. Нагло вторглись в чужое пространство, и начали диктовать свои правила. Сынмин их за это презирает. Он всей душой ненавидел тот факт, что ему придётся последовать за ними — за теми, кто ему ненавистен. Но в итоге, помимо смирения, пришлось также притворяться паинькой, дабы не навлекать на себя лишние скандалы. Канючить строго-настрого запрещено — себе же дороже. И вот Сынмин в сумраке ночи, истошно устремляется вдаль, в забытую богом часть деревни — к Хёнджуну. В последний раз. Он то и дело подавляет всхлипы. Тапочки мажут по мягкой грязи, и Сынмин падает прямо в тёмную жижу. Но он стойко поднимается, вытирает испачканные руки о футболку. Предательские слёзы всё-таки подступают к уголкам глаз, а падение становится спусковым крючком, и лицо начинает заливаться солёной жидкостью. Грязные руки утирают последствия эмоциональной встряски, превращая щёки в несуразное месиво. Сынмин шмыгает носом, преодолевает усеянный кустами путь к поросшей зеленью хижине и сразу же бросается к крыльцу. Старается стучать как можно тише в деревянную дверь, ибо в его планы не входит напугать кого-либо сильным шумом. Ноги нетерпеливо топчутся на месте, пытаясь унять дрожь, а ничего не подозревающий Хёнджун спокойно отворяет дверь и застаёт ужасающую картину: заплаканный Сынмин с грязью на лице, руках и светлой футболке, с безудержно трясущимся телом, смотрит на него самыми печальными глазами на свете. Это служит веским поводом бить тревогу. Его собственные глаза тут же выражают встревоженность и искреннее беспокойство о чужом состоянии. Он тут же захлопывает дверь и подходит ближе. Растерянные зрачки бегают по всему телу, блики в глазах ходят волнами, брови кривятся домиком. — Сынмин, что… — его перебивают. — Я уезжаю, Хёнджун, далеко уезжаю. Надолго и совсем не знаю, когда вернусь. А ещё я совсем не хочу думать о том, что могу больше никогда не вернуться к тебе. Мне так страшно, Хёнджун, я очень боюсь. — Сынмин не говорит, нет — он почти что кричит. Его тон звучит довольно зычно, хотя он и пытался сдерживаться. Всхлипывает, рвано вдыхает воздух, словно задыхается. Сердце ломается, трескается по швам. Он и сам ломается. Вместе с тем, по щекам стекают грязные слёзы, что смешиваются с размазанными отметинами, и капля за каплей стремятся к асфальту у ног. Сынмин не знает куда себя деть, что предпринять и как повлиять на ход событий происходящего кошмара. Как проснуться, остановить этот ужасный момент, и вырезать его из собственной жизни. Его также не волнует то, как побито и неопрятно выглядит сейчас, потому что знает, что Хёнджун примет его любым. Поднимая голову, парень сжимает губы в тонкую полоску, но всё тщетно — боль слишком сильна, чтобы её можно было так запросто остановить. Хёнджун, с кристальными глазами-стёклышками, в полном шоке наблюдает за развернувшейся впереди сценой. Его собственное сердце болит так, словно его пронзили ножом, хотя он и не до конца понимает суть сказанного. Внешний вид взвинченного Сынмина более чем достаточен, чтобы попытки прийти в себя оказались безуспешными. Недоумение и плохое предчувствие всецело охватывают разум. Хёнджун ринулся вперёд, приблизился и аккуратно схватился за чужие плечи, спросил: — Что значит «никогда не вернёшься»? — вселенский ужас замер в круглых глазах. Мозг завис, не принимая реальность и отрицая её всеми силами. Он продолжал услужливо дожидаться ответа и ощущать фейерверк в пульсирующем виске. — Чёрт возьми, я сам ничего не знаю! Мне нужно вернуться домой через десять минут. У нас мало времени. Но я так не хочу возвращаться, ведь это значит, что я могу больше тебя не увидеть. — Хёнджун молчит. Он ничего не понимает и думает о том, что сейчас не время для размышлений, а выпытывать информацию у друга в таком состоянии — затея гиблая. Потому коротко вздыхает и делает то, чего раньше никогда не делал. Глаза Сынмина наконец распахиваются от нещадного наводнения. На секунду они превращаются в две монеты, но затем юношу ещё больше поглощает истерика от осознания, что Хёнджун обнял его. Хан Хёнджун, который всегда боялся прикосновений, как ожогов, ибо они ему чужды, подался вперёд ради объятий. Немыслимо. Он бережно уложил чужую голову себе на плечо и нежно поглаживал макушку, как никогда раньше. Просто позволил Сынмину вдоволь нарыдаться в тонкую майку, превращая ткань в мокрую тряпку. — Что мне делать? Я не хочу лишиться тебя. Пожалуйста, скажи что мне делать. Я совсем ничего не могу придумать. — Сынмин не сдерживался и выливал эмоции дождём из глаз. Хотя, казалось, в его случае это был целый ливень. От этого действия со стороны Хёнджуна, который избегал тактильности всем своим нутром и ни разу в жизни не прикасался к нему так чувственно, хотелось простоять в таком положении вечность, не меньше, и ни на секунду не сдвигаться с места. Хёнджун, который никогда раньше не допускал ничего подобного, сейчас совершил именно это. И всё ради Сынмина. Возможно, это его прощальный подарок. Глаза Хана намокали по какой-то неведомой причине. Да, он почти никогда не плакал — такие случаи были единоразовой акцией по сравнению с Сынмином, который часто ревел по пустякам. Но ведь Хёнджун тоже человек, а сейчас ему больно не меньше Сынмина, поэтому слезы скатываются и по его щекам с частой периодичностью. Он плачет тихо, спокойно, сам не знает абсолютно ничего о том, куда, зачем, с кем и насколько долго уезжает его единственный друг. Сынмин плачет надрывно, со злобой и ненавистью, направленной на родителей. Осознание того, что Хёнджун останется совсем один, добивает его. Сам он вполне способен найти других друзей в новом месте, в отличие от Хёнджуна, у которого буквально нет ни единого шанса. Мало того, что ему будет совсем одиноко, а косые взгляды отовсюду будут ранить раз за разом, так ещё и некому его защищать и оберегать. Они же почти клялись, что будут рядом несмотря ни на что. Они ведь не могут существовать друг без друга. Это невозможно. Но, как оказалось, в жизни происходят разные вещи, поэтому их мир был разрушен. — Я уезжаю, мой дорогой Хёнджун, — признаётся Сынмин. Он нехотя разрывает объятия, но руками всё ещё отчаянно ухватывается за чужие худые предплечья. Задыхается. Отдышка мучительно перекрывает адекватное поступление кислорода к лёгким. О словно выплёвывает воздух назад и в итоге ломается внутри. Судорожно удерживает чужие руки своими дрожащими тонкими пальцами, словно боится, что Хан может исчезнуть раньше, чем истекут последние десять минут или сколько их там вообще осталось. Хёнджун сжимает губы в полоску, подавляет слёзы, внимательно слушает обрывочную и несуразную речь. Жаждет продолжения. — Не знаю, насколько долго меня не будет. Я сейчас вообще ничего не знаю и знать не хочу. Хочу только, чтобы ты был рядом, чтобы завтра не наступало, а если так тому и быть, то будь моим «завтра». — За тобой вернулись родители? Ты ведь говорил, что они тебя не любят, тогда почему вдруг объявились и забирают тебя? Я ничего не понимаю, — тихо произносит Хёнджун дрожащим голосом и болезненно всхлипывает. Этот голос ещё долго будет сниться Сынмину в кошмарных снах. Он ещё очень долго будет прокручивать его в своей голове, словно заевшую пластинку. Сынмин машет головой в разные стороны. Грудную клетку сдавливают тиски, лицо кривится от ужаса и нескончаемой грусти. — Я уезжаю с ними жить в город. Хёнджун, я так не хочу возвращаться в это место. Там мне будет плохо. Там меня не любят и никогда не любили. А ты? Что насчёт тебя? Хотя бы ты меня любишь? — Сынмин не знает, какой ответ его устроит. На что он надеется и почему так искренне желает услышать мнение именно этого парня с золотистыми густыми волосами и впервые заплаканным лицом, тоже недоумевает. Просто уверен, что в этой жизни на него не всё равно только двум людям: бабушке и, конечно же, Хёнджуну. Иначе как объяснить его бурную реакцию на переезд друга? Он привязан. Они оба. И никто не ведает, как отвязаться, дабы грядущее одиночество так сильно не болело. Если Хёнджун ответит «нет», то Сынмин ему не поверит. Но это поспособствует тому, насколько быстро он сможет отпустить близкого человека. Хотя, вероятно, не сможет в любом случае, но психосоматика внушит, что отъезд не такая уж и плохая идея, раз уж он ошибочно полагал, что важен хотя бы ему. Что, опять же, очевидная ложь, но что мешает поверить в сладостное враньё? Если вдруг признается в том, что всё-таки да — Сынмину станет, должно быть, больно и приятно от осознания, что приятель хотя бы в самом деле был в нём заинтересован все эти годы и их дружба — это поистине глубокая связь, а не ситуация, в которой Хёнджуну приходилось держаться бок о бок от безысходности. Но Хёнджун не такой — в этом можно быть уверенным. Он бы точно не стал так поступать. Оба ответа могут ранить по-своему, но Сынмин стремится узнать конкретную причину своей собственной боли вдали от ведьмы. Поэтому парень напряжённо выжидает реакцию всегда честных глаз, которые с нескрываемой печалью рассматривают его в ответ, о чём-то размышляя. Родные брови хмурятся, а за этим действием следует другое, что вонзается в сердце остриём ножа, предварительно смоченным перекисью, — попытка излечить последствия травмы. Причём так блаженно утыкается, что четырёхкамерное изнывает и наливается кровью. Сынмин безнадёжно взвывает. Хёнджун отзывается на поставленный вопрос не словами, а чем-то более весомым. Его холодные ладони опускаются на сынминово лицо; дрожащий палец вытирает грязный мазок мокрой земли, а затем примыкает к солёным и потрескавшимся губам своими, задерживается на несколько секунд, дабы распробовать в полной мере. Сынмин рвано вздыхает от внезапности прямо в поцелуй и ошеломлённо сжимает глаза, ощущая, как гулко гремит сердце внутри. Как трещит. Если слёзы были дождём, то сердце, несомненно — серая туча, кишащая молниями. Хёнджун медленно отстраняется. Их первый и последний поцелуй получился на вкус как горечь, тоска, промёрзлое одиночество, холодный дождь и осколки стекла. Он ощущался как злосчастное прощание и неуместные чувства; чемоданы с собранными вещами и потерянный накануне браслет. Сынмин изумлённо насупил брови и завис, подобно видеоигре на стареньком телефоне. Рвано вбирая воздух в лёгкие, он поражённо заскулил, как беззащитный щенок. А затем начался дождь. Даже небо разделило чужое горе и заплакало. Их время подошло к концу, уже пора было возвращаться домой, но Сынмин яростно не желал этого делать. Однако не ему было решать оставаться, прятаться или уезжать, покидая родное гнёздышко. За него решение приняли гораздо раньше, и сверяться с его собственным мнением на этот счёт никто не собирался. Хёнджун поднял взгляд, взирая прямо в душу. Выдержал нерасторопный зрительный контакт, несколько раз моргая длинными ресницами. Приблизился вплотную. Тихо и скованно поинтересовался: — Это уже не имеет смысла, правда? Наверное, не стоило нам так затягивать. Теперь слишком поздно. Глаза вновь наполнились влагой. Сынмин потянулся вперёд, заключая маленькое тело в свои объятия. Он, прикусывая губу до металлического привкуса, уткнулся мокрым носом прямо в шею, вбирая в лёгкие родной запах, который запамятовал раз и навсегда. Убедительно прошептал осипшим голосом: — Я вернусь. Не знаю сколько времени мне потребуется, но обещаю, во что бы то ни стало, я обязательно вернусь. — и, посеяв в сердце Хёнджуна крупицу надежды, сбежал. Хёнджун истошно прокричал вслед продрогшим голосом: — Приезжай в любое время, слышишь? Я всегда буду ждать тебя! А Сынмин сбежал, утирая слёзы грязным запястьем. Бежал, не оглядываясь, словно за ним охотилась стая волков. На деле же ему просто было слишком больно видеть разочарованное лицо Хёнджуна. Невыносимо тяжело созерцать растерянность, тоску и испуг в его глазах. Мчался и скрылся в сумерках ночи под завывание ветра, когда из-за туч начинали виднеться звёзды, наблюдавшие за ним и освещавшие путь через тёмную тропу. Он хотел сказать ещё многое, например, как гулко колотилось сердце от невероятной красоты Хёнджуна. Как тяжело сдерживаться и не прикасаться к нему каждый чёртов раз, ведь тот до сих пор не привык к подобному, а Сынмин уважал его личное пространство. Ужасно жаждал признаться в том, как трепетно волшебный мальчик с рыжими кудрями отзывался в его сердце и, кажется, засел там навечно, как любимая мелодия. Но не стал. Непременно поведает ему обо всём этом при следующей встрече, которая безусловно обязана состояться. Ведь так? В тот день одинокая ведьма продолжала изо дня в день теплить надежду на возвращение любимого человека. Дни сменялись месяцами, месяцы — годами, годы обратились в десятилетие. Погода то и дело преобразовывала свой облик. А затем наступило одиннадцатое лето без Сынмина. Но даже тогда одинокий Хёнджун продолжал терпеливо ждать, ведь Сынмин ему обещал, что вернётся. А он ему верит. И верит только ему.

End of flashback.

В итоге Сынмин приезжает в деревню спустя столько лет по нескольким причинам: сначала банально не было времени. Он осваивался в новом месте, искал друзей среди одноклассников, к слову, ни один даже на малейший процент не походил на Хёнджуна, и это не расстраивало. Потому что ему никто и не нужен был. Он знал, что где-то в трёх часах езды его всё ещё ждут каре-зелёные глаза. Потом поступление, колледж, работа. А затем и вера в то, что он до сих пор нужен обладателю рыжей копны волос, начала угасать. А не слишком ли много лет прошло? Захочет ли тот его видеть? Эти мысли преследовали год за годом, мельтешили, как стая пчёл, и стоило пошатнуться, как они взбесятся и ужалят. Потому лучше стоять и дожидаться чуда. Оттягивал до последнего и в какой-то момент остановился. Подумав, он решил обмануть себя мыслями о том, что хочет отвлечься от рутины и лишь по этой причине отправляется в стрёмную деревушку, чтобы ему стало легче уговорить себя на этот шаг. На деле же питал веру в то, что все его ждут. Но боялся разочароваться по приезде, когда ему глубоким и самым красивым голосом произнесут: «А вы кто?» Ведь ещё никто не зажёг его глаза так ярко, как это смог сделать однажды Хёнджун. Однажды и навсегда. Каждый раз он вызывал фейерверки внутри чужой роговицы. Это же его Хёнджун. Чёрт возьми, почему он боится? Его уж точно не осудят, ведь собственной вины в отъезде не было. Просто так сложилось. Так бывает, когда ты человек. Многое случается по этой причине.