Go back home

Двенадцать часов назад. Утро. За окном переливается ласковое солнце, вышедшее из-за сгущающихся ртутных туч и обрамляющее щёки лучами. Похоже, сегодня точно будет дождь. Где-то очень далеко, едва уловимо, доносится будильник — резвые крики петуха, который трезвонит и пытается пробудить ото сна всю деревню. Неугомонно щебечут птицы, и Сынмин чувствует себя жаворонком, потому что впервые за долгое время просыпается так рано. Он нежится в тёплой постели, потирая сонные глаза, которые почти не смыкались этой ночью, а лишь ненадолго прикрылись под утро, ибо горланящая природа с лёгкостью подняла с кровати человека, у которого чуткий сон и к тому же множество мыслей, забивающих голову запутанным клубком нитей. Приподнимается на локтях и усаживается на краю, потягиваясь и зевая, после чего неторопливо устремляет взор к незашторенному окну. Встаëт с места и лениво перебирается на кухню, поглядывая на время на настенных часах: ещё очень рано. День только-только начинается, время едва перевалило за пять утра, а все люди продолжают находиться в объятиях беспробудного, крепкого сна. Сынмин решает, что это отличный момент для того, чтобы осуществить запланированное. Всю ночь не удавалось заснуть из-за несмиренного волнения и переполняющего ликования, однако счастье продлилось недолго, когда до осознания дошло одно неприятное «но», о котором всегда было известно. Это «но» тянется за ним уже давно. Он приехал в Хёнри с этим пониманием под боком, которое всегда находилось на периферии сознания. И вот, когда сроки начали поджимать, оно стало явственнее всплывать в голове. Сеул. Сынмин всегда знал, что рано или поздно придётся вернуться. Это долг: там работа, там реальная жизнь. Курорт закончен, сказка подходит к своему логическому завершению. Данная глава жизни — всего-навсего одна из множества других, которая просто послушно останется позади. Или непокорно поплетётся за ним и впредь, прильнув к мозгу навеки, как старая, очерствевшая жвачка под партой. Ему следует находиться в столице, и он это прекрасно понимает. То место повесило на него клеймо смиренного офисного работника, для которого работа превыше всего. Ведь именно ради приличного статуса и значимой репутации приходилось впахивать многие годы, прикладывая немалые усилия и прорываясь сквозь толщу преград. Именно туда он стремился, ещё будучи совсем юным, преодолевая трудности, препятствующие успеху. Но это не то, чего хотелось на самом деле. Поэтому вдруг становится до такой степени плевать на этот аспект жизни, что О готов рискнуть и что-то в кои-то веки поменять. Пора выйти из своей зоны дискомфорта, к которой он привык лишь из необходимости, и найти зону подлинного уюта, что совсем рядом. Жаждет хотя бы раз выбрать себя, а не родителей, ради которых и был устроен весь этот спектакль. Но, стоит отдать должное, нынешняя работа его вполне устраивает и сейчас. Зарабатывать неплохие деньги, и делать это без ожесточённой неприязни — весьма сносно. Есть некое постоянство в жизни, и лишиться его тоже не очень хотелось, потому что Сынмин понятия не имеет, как иначе зарабатывать на хлеб. Можно сказать, его всё удовлетворяет, но не прельщает другое: обыденность бытия, которая никак не походит на жизнь мечты. Она кроется в одиноком холодном доме, зябкость которого сохраняется даже при включённом отоплении, потому что не хватает потенциального человеческого тепла — электричество здесь ни при чём. Хочется больше воли и свободы, хочется простоты и никакого пафоса. Например, остаться в простенькой деревушке с родными людьми, которые всегда ему рады. Всего-навсего быть здесь, проживая спокойную, размеренную и самую лучшую жизнь. Однако вопрос остаётся актуальным: что делать с заработком? Даже если О и решит остаться, не будет же он сидеть на шее у бабушки, у которой и без того одна несчастная пенсия. Это максимально неразумно и неправильно. Так нельзя. Совесть и воспитание ни в коем случае не позволят так поступить, ведь он взрослый мужчина, способный приносить в дом деньги. Когда бесконечный поток этих добивающих и сводящих с ума мыслей затопил голову, затекая в образовывающиеся ущелья и вытекая из трескающихся стен, разум внезапно посетила интересная идея, у которой, куда ни глянь, много плюсов. Благодаря ей можно преуспеть всюду, и это должно сработать. Но для задуманного следует ненадолго отправиться в Сеул, дабы решить образовавшиеся дела. Это последний билет в счастливую жизнь. И поэтому этим ранним утром, когда солнце ещё не успевает окончательно разлепить свои очи и показаться миру во всей красе, он трогается в путь. Нежданно-негаданно покидает гнёздышко, оставляя своей бабушке лишь одну единственную записку, в которой не решается расписать во всех подробностях грандиозные планы, а вводит в курс дела поверхностно, без конкретики. Тайны хочется вскрыть в случае, если провернуть план всё-таки удастся: тогда он устроит сюрприз как Хëнджуну, так и бабушке. Если бы он взял и выпалил всё как на духу, то, потерпев неудачу, признаться в этом было бы невероятно тяжело и грустно. Пока подробности ни к чему. Не к спеху всё заранее выкладывать. Конечно оповестить своего любимого человека о новоиспечённой задумке безумно важно, но он решает, что сумеет управиться со всем за один день, чтобы тот даже не успел прознать о его отсутствии, а затем ринется назад в Хёнри либо с хорошими новостями, либо вообще ни с какими: в противном случае просто придётся умалчивать об испытанной неудаче…

***

Тяжёлые тучи обрушиваются обезумевшим шквалом на всё поселение и за его пределы. Машина гудит, но рёв мотора перебивают водяные капли, окатывающие железную крышу и создающие гулкий шум. Этот шум тарабанит не только по крыше авто, но и по крыше Сынмина, которая потихоньку начинает идти кругом от волнения. Он вернулся не без новостей. Ему есть о чём поведать близким людям, и больше всего он желает поделиться скопившейся информацией именно с Хёнджуном. Сердце щемяще молит лишь об этой небольшой возможности. За какие-то двенадцать часов наконец-таки удалось разобраться абсолютно со всеми делами: доехать до пункта назначения, обратиться к начальству с просьбой и вернуться домой с хорошими новостями. У него всё получилось, и это безумно согревает внутренности. Цель незапланированного отъезда заключалась в том, что Сынмину вздумалось перевестись на работу из дома, потому что сдавать проекты начальству, выполнять просьбы и поручения оказалось возможно и в таком виде. Немудрено, что иногда всё равно придётся посещать офис по каким-то особым случаям, но даже так это звучит гораздо лучше, чем остаться в Сеуле навсегда, что уже сейчас кажется невозможным, ужасно тягостным и мучительным. Раньше можно было стерпеть все свои недовольства, и продолжать отбывать срок в тюрьме под названием «жизнь», но сейчас, окунувшись в другую вселенную, наполненную беззаботными и лучезарными деньками, в которой в итоге оказалась вся его настоящая жизнь: близкие люди, обстановка, тепло семейного очага и уют — ему совершенно перехотелось возвращаться к исходному варианту жития, даже под дулом пистолета. Конечно, он рассматривал вариант остаться в столице, приезжая сюда как можно чаще. Однако это не казалось правильным выбором, потому что столь длинная дорога сильно изматывала бы из раза в раз, а он никак не смог бы бороться с вечным желанием приезжать хоть раз в неделю, хоть в свой выходной. Поэтому выбранное решение однозначно приходится по вкусу и кажется донельзя блистательным и удачным. В итоге такой формат заработка угождает по всем фронтам, и, самое главное, что начальство не стало возражать. Правда, следует ещё приличное количество раз посетить нерадивый Сеул, дабы окончательно разобраться с переводом на работу из дома, а также согласовать с арендодателем свой отъезд и забрать все вещи. Поэтому впереди ещё очень много перемен, но они не страшны, когда рядом есть те, кто всегда поддержат. Машина лавирует вдоль пустых улиц, оставляя следы от шин на уязвимой, мягкой тропе, ставшей вязким месивом грязно-рыжего цвета, состоящей из утоптанной тырсы. Оранжевые поворотники освещают тусклое пространство, готовящееся к непосредственному отдыху и сну. Сынмин напряжённо постукивает пальцами по обивке руля, предвкушая встречу с Ханом, которая обязана состояться прямо сейчас, ни секундой позже. Завидев дом бабушки, колёса ни на миг не тормозят и по-прежнему движутся вперёд, к концу деревни: увидеть Хёнджуна сейчас важнее всего на свете. Он не может подолгу вынашивать в себе тяготящие мысли и чувства, превращающие всё нутро в руины. Плейлист в салоне остаётся нетронутым по той причине, что его отлично заменяет музыка природы — дождя, что теперь кажется ближе и роднее всех бессмысленных депрессивных треков в потёртой магнитоле. Вслушиваясь в звук природного явления, Сынмин глубоко вдыхает и становится безмятежнее на выдохе. Стоит взять себя в руки и заявить обо всех новостях с твёрдой решимостью. Ему несложно поменять всю жизнь в корне, несложно сменить ход событий собственного фильма и стать наконец сценаристом и режиссёром, а не актёром, за которого уже давно расписали все дальнейшие действия, а он, подобно марионетке, придерживается главенствующих правил. Это словно переписать всю историю, нажать кнопку «перезапуск» и создать новую плёнку воспоминаний. Это ядерная смесь из неизвестных и чужеродных чувств, сеющих на душе лёгкое ощущение правильности и удовлетворения. Почти взрыв галактики и мир вверх тормашками. Такой мир, который представлялся реальным лишь во снах и был плодом разыгравшегося воображения. И теперь этот сон может обратиться явью. О уже принял решение и действительно хорошо его обдумал, поэтому абсолютно всё в его реальности — и не только его — потерпит изменения. Самые верные из всех возможных. Бóльшая часть деревни остаётся позади, как промотанный момент. На паузу же ставится волшебный дом у леса, у участка которого паркуется беленькая Kia. Сынмин понятия не имеет, сколько сейчас времени, ведь его телефон выключен, а часов на руке он никогда не носил, потому что неудобно. В голове прокручивается поток мыслей, завертевшийся веретеном, который он собирается озвучить вслух чуть позже. Пытается сублимировать его в связную речь, которую непременно поведает Хёнджуну, а затем стаскивает с груди ремень безопасности. Взглянув на резвые капли, стекающие с бокового стекла, он, не мешкая, рывком выпрыгивает из салона и спешно ретируется к крыльцу без зонта, успевая отхватить влагу, что ложится на волосы и плечи. Не теряя ни секунды, невесомо сжатая в кулак ладонь отбивает по дереву три отчётливых удара. Сначала доносится тишина, а затем дверь со скрипом отворяется. Впереди оказывается госпожа Хан, удивлённо взирающая на него. — Здравствуйте. Мне нужен Хёнджун, — сразу произносит Сынмин и не понимает замешательства в разноцветной радужке. Женщина тут же впускает гостя в дом, чтобы продолжить беседу уже там, не пытаясь перекричать отзвук непрерывных ударов воды о землю. О проходит за порог и запирает за собой дверь, тормоша слегка влажные волосы. — Здравствуй. А ты откуда взялся? Я думала, Хёнджун с тобой, потому что он ушёл ещё в обед. Где он ходит, если ты здесь? — она, явно недоумевая, хмурит брови, разомкнув губы в изумлении. Перебирает в голове варианты возможного местонахождения своего сына, пока О ровно так же само стоит столбом, источая внезапное беспокойство. — Я отлучался в Сеул по работе. Госпожа, вы не знаете, где он может быть? Ещё и в такую погоду… — он нервно сжимает губы и пятерней зачёсывает лезущую в глаза отросшую чёлку. Ноги обеспокоенно топчутся на месте, в голове — вакханалия. Мозг начинает подкидывать неутешительные доводы, почти как дрова в костёр, заставляя ёжится от этих тлеющих дров, потому что они обжигают. У Хана никого нет, кроме матери и Сынмина, а единственные места, куда ходит в свободное время, — это удалённые участки деревни, где бродит в одиночестве, как затворник. Тогда вариантов локаций, где он мог сейчас находиться, не так уж и много: поле, лес или ручей в том же лесу. Почему он вообще туда побрёл? Что подвигло на этот шаг? Точнее, шаги. Пугает лишь то, что на улице холодящий ливень, а Хëнджун находится где-то там. О знает одно наверняка: ему необходимо немедленно отправиться на поиски любимого человека, дабы предотвратить негативный исход его легкомысленного действия. Но для начала следует на всякий случай проверить, не сидит ли он в гостях у бабушки. Это странный домысел, ведь в таком случае он там уже часов шесть и даже без Сынмина. Что там можно делать столько времени? И всё же этот вариант исключать нельзя: следует проверить абсолютно всё, распотрошить каждый закоулок и отыскать исчезнувшего. Госпожа Хан начинает волноваться, и это заметно по её округлившимся глазам и глубокой вдумчивости, словно она пытается решить важную задачу. Мужчина осторожно обращается к ней, стараясь звучать мягче и непринуждённее, в целях вселить спокойствие, но что-то необъятное в голосе определённо выдаёт его собственное волнение: — Только без паники. Хёнджун может сидеть у бабушки. Вдруг пошёл дождь, и он остался переждать? — вторит О, сам не сильно веря в смысл сказанного. Это однозначно спорное предположение, ведь ему неизвестно, как давно в Хёнри начался дождь, да и у бабушки есть зонт, поэтому Хан запросто мог давно отправиться домой. А это в очередной раз подтверждает, что ни у кого дома его нет. Значит ли это, что он мёрзнет где-то под дождём? Но почему? Женщина устремляет настойчивый взгляд прямо в душу и произносит: — Я попробую до него дозвониться, подожди секунду, — размашистыми шагами её фигура удаляется в конец помещения и исчезает за дверью спальни. После чего она выходит оттуда уже с телефоном в руках. От телефона доносятся гудки, но те длятся чуть больше минуты, а затем их сменяет голос автоответчика, и наступает гробовая тишина. Пальцы судорожно нажимают на номер снова и снова, но каждый раз в ответ доносится одно и то же: «Абонент не отвечает, попробуйте позвонить позже». Сынмин тяжело сглатывает и больше не может ждать. Ему становится ясно, как день, что раз тот не ответил уже трижды, то вряд ли что-то изменится, сколько ни трезвонь. Ждать попросту не имеет смысла. — Госпожа, я поеду поищу его, не переживайте, он обязательно найдётся, — уверяет и, завидев отчаянный кивок, рывком покидает помещение, оставляя женщину наедине с голосом автоответчика, который ещё как минимум с десяток раз будет циклично воспроизводить одну и ту же фразу, тем самым изводя несчастную мать, чьё чадо этим пасмурным днём не вернулось домой.

***

Объездив в панике всю деревню, он так и не нашёл, куда запропастился Хёнджун. Осталось одно единственное место, которое казалось последней ниточкой надежды. Если потерянного не окажется и там, то О сойдёт с ума. Он побывал дома, но, как и ожидалось, там была только недоумевающая бабушка, которая заботливо всучила в руки зонт, когда её внук суетливо ринулся дальше на отчаянные поиски. Как в бреду, Сынмин схватил эту вещь не задумываясь, скорее по инерции, и пулей вылетел из дома, садясь в машину. Проверил поле вдоль и поперёк, но не сыскал там ни единой души, ведь кому ещё взбрело бы в голову отправиться в подобное место в такую неподходящую погоду. Зонт остался лежать где-то в салоне авто — до него не было дела. Было плевать вообще на всё, пока в голове безостановочно, как мантра, крутилась самая важная цель: найти. Найти во что бы то ни стало. Любой ценой. И вот машина стопорится у дома Хана уже дважды за день. На этот раз Сынмин таки хватает одинокий зонт, но не для себя, а для промокшего приятеля, который может находиться только здесь — других вариантов не дано. Ну, или он просто растворился в дожде, как сахар. О держит ручку зонта мёртвой хваткой, пока с волос стекают противные стеклянные капли прямо на лицо, затем снова обрушиваясь на макушку, плечи, спину и ноги, заключая в объятия всё тело. Кеды, нехило втаптываясь в грязь, оставляют глубокий след, и пачкают ткань, заставляя поскользнуться. Но удаётся таки изо всех сил удержать равновесие и уверенно проследовать меж растительностью по тропе, внимательно оглядываясь по сторонам раскидистого леса. Мужчина не может проглядеть рыжую копну: она всегда будет светиться ярче всего на свете и освещать путь даже в такой гнетущей мгле, как эта. Он пытается сохранять несуществующее спокойствие, которое расходится паутинкой многочисленных трещин, как хрупкое стёклышко от столкновения с булыжником. Зубы заводятся мотором то ли от холода, то ли от тревоги. Струйки шумного дождя затекают под ворот рубашки. Ткань не покрывается пятнами — она уже и есть одно большое пятно. Голова раскалывается, мазки привычно яркой зелени окрашиваются мрачным фильтром и больше не выглядят так доброжелательно, как раньше. Дышать становится значительно труднее. Кажется, что дождь затёк в лёгкие, и теперь они стали тяжёлыми. Он бежит, как безумец, пребывая в прострации, а из вшитых в подкорку сознания программ лишь: найти, укрыть зонтом и спрятать в тепле. Вязкая земля липнет к подошве, мерзкий ливень морозит кожу, а бешеные зрачки скачут не менее охотно, нежели ноги. Размашистые кроны деревьев едва ли позволяют разглядеть тёмный небосвод и грязно-фиолетовую вату, гремящую и негодующую. Забывая дышать и не чувствуя собственной усталости, Сынмин добирается на дрожащих ногах до самого ручья, когда наконец замечает сгорбленную фигуру в тонкой промокшей футболке, чьи пальцы невесомо ловят накрывающие с головой частички влаги. Первым в глаза бросаются медные волнистые волосы, цвет которых значительно потускнел от обильной влаги. Они стали унылыми и поникшими, почти ржавыми, превратились в ничтожные отблески чего-то яркого и согревающего, хотя раньше являлись полноценным светом. Хёнджун кажется таким же. Зонт в руках наконец охотно распускается, дабы защитить его от грозящей простуды. Эмоции вездесущи, переполняют сознание, загоняя в угол, как беззащитную мышь. О не знает, как реагировать, что сказать и с чего, собственно, начать, но ему очень хочется увести Хана подальше отсюда, подальше от холода. Поэтому стремительные шаги оставляют всё больше следов на ровной поверхности земли, а объект необузданного волнения оказывается только ближе. Ходьба замедляется, зонт накрывает чужую макушку, а на сынминову всё так же неукротимо валятся зябкие прозрачные струйки. Сердце ёкает и неисправно бьётся о грудную клетку, как и он сам мысленно бьётся о стену. До этого никак не удавалось найти себе места, теперь же удаётся. Какое облегчение. — Нашёл, — собственный голос кажется чужим и инородным из-за того, как неестественно сипло и криво звучит. Поникшие, измождённые глаза Хёнджуна нерасторопно скользят с грязи и чужих измазанных конверсов всё выше и выше. А затем, достигая уровня лица, вспыхивают, подобно взорванным галактикам. Хмурые брови выглядят настолько жалостливо, что внутри всё переворачивается верх дном и молниеносно взвывает. Хан молчит несколько секунд, сверяя настолько пронизывающим, меланхоличным и пытливым взглядом, что хочется утопиться в дожде. Но ещё больше хочется примкнуть и коснуться. — Что ты здесь делаешь? — спрашивает О, сглатывая неуместный ком. Хёнджун же ещё долго не отводит этого взгляда, а потом, обиженно стуча зубами, резво поднимается с камня и накидывается с убийственно крепкими объятиями, выбивая весь воздух из лёгких. Зонт отлетает на землю и катится чуть дальше от мокрых кед. Теперь мужчины снова остаются без защиты от предательского дождя, но их это ничуть не смущает, ни на грамм. Сынмин давится чувствами — своими и чужими, которые можно ощутить за километры. Хан весь такой промокший, одинокий, холодный, но почему-то становится тепло. Они оба уже вымокли до ниточки, пока искали друг друга, и никакой зонт больше не может исправить ситуацию, не может обратиться в укрытие. Укрытием становятся цепкие объятия. Холодный нос ведьмы утыкается в мокрую шею. Его глаза сильно сжимаются, словно он боится их открыть и не обнаружить перед собой Сынмина — живого, любящего, самого настоящего. По коже бегут мурашки. Рваное дыхание вперемешку с хромыми всхлипами заставляют трескаться изнутри. Хёнджун мелко дрожит в его руках, почти лихорадочно, так что О начинает переживать, не заболел ли он. Но это вовсе не простуда — это страх. Боязнь потерять возлюбленного, о чём тот пока не догадывается, вообще не имея ни малейшего понятия о происходящем. Сынмин прижимает его вплотную к своей груди, поглаживая мокрые волосы и зарываясь в эту хвилеватую путаницу щекой, носом, не ёжась от холода. Желает спрятать этого человека в карман, угомонить в своих руках, подарить недостающий покой. Глаза невыносимо жмурятся: Хан гораздо холоднее, чем он сам, и поэтому становится больно. Сколько он мог просидеть здесь? Зачем? Собственный подбородок дрожит от всепоглощающего чувства печали, а хриплый голос обеспокоенно тараторит в самое ухо: — Я приходил к тебе домой, но тебя там не было, а твоя мама не знала, где ты. Она беспокоилась. — Хёнджун вздрагивает от осознания, что, должно быть, напугал маму, но не перебивает и послушно дожидается продолжения. — Я очень переживал. Обошёл всю деревню, поле, а потом помчался в лес. А ты здесь… — слова путаются, спотыкаясь друг о друга, и звучат крайне надломлено. Звучат глухо, без укора, мягко и обессиленно: — Что случилось? Почему ты не брал трубку? Хан нерасторопно шагает чуть назад. Руки плавно соскальзывают с поясницы, и эфирно опускаются прямо на грудь. Мелкий вздох. Тушующийся о землю непомерно горький и тоскливый взгляд поднимается, ныряя вглубь зрачков. В горле застревает коварная колючка. — А я? — Колючка разрастается, становясь большой и яростно впивается в стенки глотки. Мурашки неосторожно проносятся по коже, а настороженность вспыхивает ярким пламенем. Сынмин хочет внимать его словам, льющимся из фибр души. И он внимает, замерзая, точно вода в морозильной камере. — Что насчёт меня? Куда уехал ты, ничего не сказав? Я тоже переживал, но, в отличие от тебя, не мог ринуться на поиски, когда ты исчез за пределами Хёнри, — его дыхание сбивается и кажется совершенно нестабильным. Словно внутренний механизм даёт сбой и ломается, принося ряд неудобств. В голосе, что колеблется, как корабли на неустойчивых, бушующих волнах, замирают боль, негодование и выгорание. В конце концов, он устал играть в эти бесконечные прятки-догонялки. — Почему ты не брал трубку? Я очень волновался, думал, что ты не вернёшься, что ты снова пропадёшь… Я, я… Хан больше не может держаться и делать вид, что всё хорошо, когда это никогда не являлось таковым. Его терпению приходит неизбежный конец. Барьер на чувствах хрустит и разваливается, опадая ржавыми лепестками. В груди рождается глубокая яма кратера, а сердце уже давным-давно стало податливым гранатом в руках Сынмина, который растёкся багровыми струйками, и от него оставались лишь жалкие кусочки, пусть тот и не по своей воле выжимал с него все соки. Хëнджун лопается весёлым шариком в грустные ошмётки. Слёзы смешиваются с дождём, но их не спутать, ведь печальные глаза сдают всё с поличным — они не умеют лгать. Они честны, открыты и бесконечно искренни. Эти глаза никогда ничего не скрывали, кроме самого главного — чувств. Но и те по итогу были вывернуты, как карманы. Челюсти сжимаются, губы удручённо канут уголками вниз, глаза кричат: «Очнись! Посмотри, что ты наделал. Вспомни, где ты просчитался. Ты обидел меня в этот раз» — то, чего Сынмин всегда больше всего боялся сделать, но в итоге сделал. Его любимому человеку бесконечно больно, а ему — бесконечно невыносимо от этого осознания. Он кажется самому себе неправильным, словно до кончиков пальцев самый что ни на есть эгоист, не пытающийся разглядеть ничего вокруг, за исключением того, что первым делом бросается в глаза. Поверхностный и бестактный О Сынмин. Продрогшие кулаки Хана вяло, но отчаянно сжимают ткань чужой рубашки, вымещая всю свою обиду и горечь на этой тонкой промокшей вещи. Его грустные глаза стреляют молниями, гораздо более устрашающими, нежели настоящие. От них становится не боязно, нет, другое слово — совестно. А это пуще самого страшного кошмара. Очи пытаются просверлить прорубь в груди, и Сынмин явственно ощущает, как медленно гибнет в ней. Лесные глаза цвета кедровых орехов и ели мрачнеют и стекленеют, но даже так выражают любовь, пускай и приправленную густым маревом печали. Словно человек перед ним готов разочаровываться из раза в раз, но прощать каждую ошибку. О чувствует, что это так, но ему совершенно это не нравится. Ему хочется, чтобы Хёнджун разозлился, как хмурая туча, и высказал каждое слово, запертое внутри, яростным ливнем, ведь он имеет на это полное право. Он может поклясться, что видит в зрачках напротив тёмное отражение собственной души. Кажется, что он сам стал злодеем их истории, внёсшим в их маленькое измерение непозволительно много черни. Запятнал всё живое густыми пятнами чернил. — Ты звонил? — О готов вынести себе смертный приговор после всего услышанного и увиденного. Тут же, не веря в действительность, он немедленно выуживает из карманов штанов свой телефон, который безудержно трясётся в руках. Пальцы едва ли зажимают выпуклую кнопку в боковой части гаджета, и тот включается. Он трясёт его специально, поторапливая к пробуждению. На экране блокировки бегут капли дождя и светятся пропущенные вызовы от неизвестного номера — Хана, которого нет в телефонной книге, потому что не успел записать, потому что забыл. Не из-за того, что не хотел поддерживать связь на расстоянии, вовсе нет, просто так получилось, что времяпровождение с Хёнджуном заставило упустить из виду существование телефона на целых две недели. Да что уж там, он и вовсе его выключил ещё в начале месяца и после этого ни разу не включал. Нажимая на это уведомление, система перекидывает в последние входящие, и сердце с ужасом замирает, когда обнаруживается, что там светятся почти пятнадцать пропущенных. — Прости, Хёнджун, я… — паника всецело охватывает разум, запечатывая его в стеклянную банку, почти как узорчатых и пышнокрылых бабочек. Ему есть что сказать в своё оправдание, но в то же время до одури желанно услышать чужие слова до конца, позволив партнёру дать волю чувствам и наконец оказаться услышанным. Дождь лаконично перетекает по траве, устремляясь в ручей и создавая грязевые потоки в небольших земляных лунках. Он всё ещё холоден и беспощаден, но тело свыкается и даже перестаёт замечать существо этого погодного явления, зацикливаясь на высказываниях дорогого человека и ни на чём более. — Я так испугался, что ты исчезнешь, как тогда… — Хан тяжело сглатывает, старательно пытаясь унять дрожь как в голосе, так и во всём теле. Последнее дрожит не только от переживаний, но и от физического параметра — холода. Сынмин изучает каждое микродвижение мышц его лица, ни на секунду не уводя напористого взгляда от нервно дрожащей нижней губы. Проникается этим зрелищем до зияющей пустоты в груди от доламывающей, немыслимой боли тихого голоса. Не убирает его продрогшие руки со своей рубашки, позволяя им находиться там и касаться вздымающейся грудной клетки, под которой сердце. Чувствует, что сжатые кулаки фантомно сдавливают четырёхкамерное, порождая смешанные чувства. Хёнджун заслужил того, чтобы собственноручно разорвать его сердце в крошки, как и О когда-то поступил с его сердцем и продолжает неосознанно, опрометчиво делать это по сей день. Молнии молчаливо скребутся в тучах, наблюдая за тем, как двое мужчин метают такие же искры друг в друга одними взглядами. — Я действительно много думал, хотя и понимал, что вряд ли бы ты так поступил со мной вновь, но всё равно волновался. Ведь в последний раз, одиннадцать лет назад, ты исчез именно после поцелуя, — обдумывая что-то несколько секунд, он делает паузу в повести, а затем бросает весьма парадоксальное наблюдение: — Я боялся, что наши поцелуи прокляты и обречены на погибель и несчастье, — испускает вялый и измученный вздох, что режет ушные перепонки наглухо. Сынмин пытается дышать, но грудь изнывает и негодует от любой частицы кислорода, даже самой незначительной, что впивается колкими иглами. Она обжигает его своей недоброжелательностью и душит. — Хёнджун, это не так, пожалуйста, послушай. Я остаюсь здесь, в Хёнри, с тобой, — ладонь проводит по оледеневшей, бледной и волглой скуле, оточенной наждачкой, режущей кожу. Хан всегда был безумно худым, с торчащими костями и рёбрами. Его неверящий взгляд, оторопелые, изумлённые глаза, заполненные пузырьками бликов, и отпрянувшие от несчастной рубашки дёрганые кисти — всё выражает крайнюю степень ошеломления. Сынмин даёт время на то, чтобы размотать этот поразительно запутанный клубок нитей и бережно замотать его обратно, убирая в коробку к остальным разноцветным моткам. Хёнджун немо хлопает ресницами и не может произнести ни слова, ни буквы. Пальцы осторожно и почти невесомо дотрагиваются до его трупно студёной кожи щёк, вытирая капли, усыпанные всюду, генерирующиеся раз за разом, сколько бы их ни пытались стереть. Они похожи на пыльные воспоминания об этом месте, которые так же не выходит удалить и выбросить из головы, из-за чего О в итоге сдался и решился на этот судьбоносный шаг. — Мне жаль, что я заставил тебя переживать, правда, прости. Мне стоило сказать, но я так резко рванул в Сеул, что совсем забыл обо всём на свете. Важнее всего для меня было во что бы то ни стало остаться здесь и сделать для этого всё возможное. И я бы просто не смог бросить тебя после всего, что было. Не смог бы, даже если бы ничего не было, клянусь. Но внезапно всё заиграло новыми красками и начало налаживаться. После того, как мне впервые за долгое время удалось ощутить яркий вкус жизни, не пресный, и всё благодаря тебе, я влюбился ещё больше, чем тогда, когда нам было по шестнадцать, — мягко взирая в хрусталики напротив и поджигая сетчатку теплом, он вырезает на них самую настоящую любовь. Хёнджун забывает, как существовать, от этого проницательного признания и чистой благодарности. Он превращается в уязвимую, обмякшую бумагу, сгибающуюся напополам ещё и ещё от каждого нового слова. — Размышляя о нас всю ночь, я принял решение остаться. Насовсем. Насовсем. Это чистая правда. У Хёнджуна сердце в пятки уходит: от счастья и самой ошеломительной новости за всё время. Всё, в чём он убеждён: происходящее сильно походит на мираж и ничуть на истину. Всё, чего жаждет: ущипнуть себя, дабы убедиться, что не умер и не попал в рай. Хотя, даже будь это так, не был бы он сильно против. — Это решение не было спонтанным. Мне, наоборот, кажется, что мысли подобного рода всегда скитались где-то во мне. В Сеуле меня всё равно абсолютно ничего не держит, за исключением хорошей работы. Поэтому, чтобы не остаться безработным, я решил перевестись на удалëнку и ездил оформлять документы по этому поводу. Мне уже удалось договориться об этом. С каждым словом глаза Хана округляются всё больше и больше. Он впитывает информацию, словно от этого зависит жизнь — что в самом деле так — и не может не изумляться данным известиям. То, что всё настолько хорошо, даже кажется подозрительным. Брови взлетают, а ладони касаются груди напротив: невесомо, нежно. По телу Сынмина проходит ток, и, немного погодя, он продолжает речь: — А затем я съездил в свою квартиру и забрал оттуда особенно важные вещи на данный момент. Потом планирую съездить туда повторно, дабы забрать оставшиеся и оповестить о своём переезде арендодателя. Так как в квартире изначально были необходимые приборы и мебель, не придётся думать над тем, куда это всё забирать. Иногда, конечно, всё равно придётся ездить в Сеул по работе, что неизбежно, но это не страшно, ведь в любом случае бóльшую часть времени он будет находиться именно здесь, а не где-то далеко, видя лица друг друга лишь по фейстайму. Слова Сынмина проливают свет на всю образовавшуюся ситуацию, и опешивший Хёнджун, медленно разлепив губы, пытается собрать километровый пазл в голове. Дождь сбавляет обороты с каждым произнесённым словом, становясь всё более безмятежным и ненавязчивым. Хёнджун теряет дар речи, но находит в себе силы не упасть из-за подкосившихся коленей. Они глядят друг на друга, намереваясь поглотить взглядами, выуживая из глубин душ нечто ценное и самое дорогое: любовь, привязанность, пылкость, ласку — всё читается в этих взглядах. А Хан всё ещё ни во что не верит. Ему требуется доказательство, и Сынмин удивительно вовремя подаёт голос, спустя почти минуту колебаний или просто зависания и отключения мозга до режима энергосбережения: — И наши поцелуи не прокляты. Я могу доказать обратное, — говорит негромко, аккуратно, так, словно пытается накормить птичку и остерегается, что она испугается и отскочит. — Как? — Мы поцелуемся снова, и после этого я останусь рядом навсегда и больше никогда не уеду. Поверишь мне? Но Хёнджун больше не запуганный воробей — его приручили. Он открыт и готов на всё ради своего счастья. И он верит. Верит Сынмину, как никому и никогда. Потому, не теряя ни секунды их драгоценного времени, за которое готов бороться хоть всю свою жизнь, тут же примыкает вплотную, как магнит, и целует в губы: долго, осторожно, невесомо и захватывающе, так что желудки скручиваются от несносной любви. Зализывает ранки, образовавшиеся на шершавых губах О из-за нервозности, заглушая в себе одиночество, излечивая все шрамы и собираясь по жалким крупицам. Так, что задыхаются от чувств оба. Трепетно, до чёртовых пархающих в животах бабочек, зудящих от холода и ласки губ и застывшей в жилах крови. Невыносимо и любяще. Так, как хотелось всегда. — Я правда очень счастлив, что ты здесь, — расторгает тишину Хёнджун, находясь настолько близко, что ниточка слюны, тянущаяся у их губ, не сразу растворяется в воздухе. Дождь наконец заканчивается, и следом за ним выходит тусклое и почти бессмысленное солнце, что никак не согревает, но его присутствие само по себе очень радует и сеет покой. Хёнджун дышит, опаляя дыханием кожу лица и устало шепчет в красные, зацелованные губы: — Счастлив, что теперь тебя никто у меня не заберёт. Не посмеет, — прибавляет твёрдости в тон. — Я так боялся, что снова останусь один. Не знал, что мне делать, в голове было пусто, словно я утерял нечто самое важное. И это правда так. Сынмин, ты даже не представляешь, насколько важен для меня, — признаётся с гулкой дрожью в голосе. А тому и представлять не надо — всё как на ладони: возьми и оставь себе. Знает, каково это, ведь чувствует абсолютно то же самое. Лелея любимого, как зеницу ока, он бережно целует его мокрую щеку, а затем чувственно мажет по родинке у зелёного глаза — глаза, в который боится заглядывать каждый, чья нога хоть раз ступала на землю этой суетливой деревни, но Сынмин, как и всегда, не видит в них ничего ужасающего, кроме красоты. Они всегда были и остаются ужасно красивыми. Потрясающими. В них хочется утопать вечность — так было всегда, и он уверен, что в них кроется вечность. Хёнджун вперяется согревающим взглядом, в котором плавают чаинки слегка остывшего чая — в меру горячего, и О плавится в нём, как мёд. Это история о том, как в одночасье мир может неудобно перевернуться вверх тормашками, а затем совершить кульбит и уже встать на правильное место. Но для этого следует запастись терпением и любовью. Ведь только если чувства настоящие, можно попробовать начать всё с чистого листа, даже спустя сотни лет. В итоге жизнь Сынмина становится красочной, как он всегда и мечтал, потому что он наконец вернулся в свой настоящий дом, к своему истинному смыслу, что кроется в очаровательной ведьме с длинными рыжими волосами. И отныне это место он больше не покинет никогда. Так одна бесцветная душа обрела самый цветастый дом, когда-либо существовавший во всём мире.