Go back home

Небо, позарез заложенное графитовыми сгустками туч, выглядит весьма мрачно и понуро. Южный ветер бьёт плёткой по ногам, запястьям и лицу, рьяно пробираясь под одежду. Листья с ветвей деревьев опадают от очередных порывов прохлады и разлетаются восвояси. Судя по обстановке погодной истерии, грядёт ливень, но ведьму, волосы которой размашисто шныряют в разные стороны, данное известие не останавливает. Хёнджун держит путь к дому Сынмина, не видя препятствий, ведь нет ничего страшного в проливном дожде, который можно либо переждать вместе, либо вернуться домой до его начала. Ноги уверенно ведут по дороге. Песок и земля, под усиленное завывание ветра, летят прямо в глаза. Футболка льнёт к хрупкому телу, которое норовит улететь вместе с листьями. Тем не менее, свежесть и прохлада порой даже прельщают, учитывая, что аномальная жара здорово изматывает и мучает своей безжалостной пыткой. Поэтому погодный экспириенс весьма уместен и даже необходим для разрядки. Хан переходит с длинной дороги на частную собственность и внезапно улавливает, что машины Сынмина, обычно стоящей на своём привычном месте, по какой-то неизведанной причине нет. Это заставляет насторожиться, но он предполагает, что тот мог ненадолго куда-нибудь отъехать. Однако это подозрительно, учитывая, что он заводил мотор здесь лишь однажды, когда ездил в посёлок за лекарствами, потому что для прогулок всегда предпочитал шаркать на своих двух. Но тем не менее Хёнджун глубоко вздыхает и стучится в дверь, прекрасно понимая, что Сынмин ему не откроет, и это сделает его бабушка, но тогда хотя бы удастся разузнать, куда делся пропавший. Волосы лезут в глаза, футболка пошатывается и перекашивается чуть набекрень. Сжатый кулак, то ли из-за стука, то ли из-за внезапного волнения, не опускается до тех пор, пока деревянная дверь перед лицом наконец не отворяется с неприятным скрипом. Хёнджун натягивает доброжелательную улыбку, почему-то продолжая подозревать неладное. — Здравствуйте, госпожа О. Сынмин куда-то уехал? — озадаченный взгляд припадает к обочине — месту нахождения автомобиля, который отсутствует. Ветер звонко насвистывает прямо у уха, и Хёнджун сверяет старушку замешательством, ожидая ответа на свой вопрос, но та не спешит и, кажется, сама удивлена не меньше его. Сердце пропускает удар. — Здравствуй, родной. Уехал, да, — кивает она, открывая дверь нараспах. — Проходи, не стой на пороге, — приглашает в дом и отходит чуть в сторону. Хёнджун, движимый желанием узнать, куда же всё-таки отправился его любимый человек, плетётся следом и оказывается в помещении. Его встречает глухая тишина: молчит даже вентилятор, стоящий на своём законном месте у дивана. Безмолвствует и телевизор, пылающий угольной чернотой погашенного кинескопа. Смута закрадывается в грудь вязким киселем. Обстановка дома в отсутствие Сынмина почему-то оседает пустотой в сознании и вытесняет положительные эмоции. Куда бы он там ни направился, Хёнджун уже скучает. — Извините, а куда конкретно? — интересуется Хан, резво оборачиваясь в сторону старушки, которая удаляется к стулу и садится на него. Хёнджун остаётся стоять, но подходит чуть ближе. Тогда она тянется к столу и протягивает ему какую-то бумажку. Брови невольно хмурятся. — Он оставил это утром у меня на тумбе. Зрачки молниеносно принимаются скользить по ровному, красивому почерку на небольшом тетрадном куске бумаги. Что-то неприятное подкатывает к горлу при одном только упоминании злосчастного столичного городка в аккуратно выведенных буквах. «Уехал в Сеул. Не хочу тебя будить, поэтому оставляю записку». — Что это значит? Зачем он поехал в Сеул? Сухость и обнадёживающая краткость в извещении глушат напрочь, выбивая из колеи. Собственные слова звучат неуверенно и опасливо. По телу проходит мандраж. Почему так неожиданно и без каких-либо подробностей — неизвестно, как неведом и катализатор этого непонятного решения. О том, зачем и для чего Сынмин покинул Хёнри, или когда вернётся, не сказано ровным счётом ни-че-го, оттого и тошно. Старушка поправляет седые пряди, растрёпанные из-за мимолётного дуновения ещё минутой ранее, и честно ведёт плечами. — Даже не знаю, если честно. Ни с того ни с сего вдруг. А ты сам не знаешь ненароком? Неужели он тебе вчера ничего не говорил? Что-то зычно лопается внутри Хёнджуна, как шумная петарда. Во рту пересыхает, язык не слушается, становится каким-то инертным и дряблым, едва способным воспроизводить речь. Он лишь растерянно машет головой в стороны, погружаясь в неутешительные думы. Словно снежной метелью, сами по себе начинают воспроизводиться все события прошедшего дня. Они отчётливо запамятовались во всех мельчайших подробностях и красках, потому что этот день был безумно важным и счастливым, но следующий иронично стал переломным. В голову сразу лезут неутешительные домыслы, от которых хочется неукротимо бежать, как от обжигающего пламени. Решающим фрагментом того вечера стал поцелуй, признание. А после него Сынмин исчез. Подозрительное стечение обстоятельств валится на голову мешком песка или тяжёлой наковальней, добротно сжимая её. В сердце роятся черви, почти как в яблоке, оставляя после себя гнилые дыры. Хёнджун же роет себе могилу сводящими с ума предположениями. Голову пронзает только одна идея, кажущаяся единственным решением проблемы, за которую он отчаянно хватается, как утопающий за спасательный круг. — Не могли бы вы дать мне его номер телефона? За все две недели общения Хёнджун ни разу не интересовался такой банальной деталью, и это странно. Он только сейчас понимает, что в целом ни разу не замечал в руках Сынмина телефон, будто у него его и не было вовсе. Но это предположение нелепое, потому что цивилизация попросту не позволяет взрослым людям ходить без такой базовой вещи. Нынче без гаджетов существовать почти невозможно, а с ними мы только то и делаем, что существуем. Без телефона люди, как оказалось, живут. Живут здесь, а не где-то по ту сторону экрана и наслаждаются моментами своего драгоценного бытия в кругу близких людей. И Сынмин ощутил на своей шкуре, каков этот запретный плод на вкус. — Записывай, я знаю его наизусть, — утверждает старушка. Хёнджун моментально выхватывает собственный телефон из карманов штанов, начиная криво записывать продиктованные цифры, не попадая на нужные кнопки из-за небольшой дрожи в пальцах. — Спасибо, я пойду тогда, — взвинченно тараторит он, намереваясь ринуться к себе домой как можно скорее. Но вдогонку, в спину, получает неутешительное: — Я уже звонила, но его телефон, похоже, выключен. Попробуй, конечно, может, у тебя получится. Очередная пуля тревожности резко влетает в грудную клетку, вскрывая и сокрушая всё, что под ней. Хёнджун пытается подавить тремор и выдержать ровный голос, но тот содрогается и звучит как изогнутая линия, словно что-то внутри треснуло фарфором. Вопросы осыпаются ливнем, раньше того, что собирается в свинцовых тучах, возвышающихся над крышей дома. — Как вы думаете, почему он уехал? Он ведь вернётся? Говорил же, что приехал на три недели, а прошло всего две. Тогда почему? А он считал их время, вёл календарь в своей голове и зачёркивал пролетающие дни пугающими красными крестиками, удручённо осознавая, что их остаётся всё меньше и меньше, как вкусных хлопьев в коробке. У них оставалось меньше половины пачки разноцветных колечек. — Хёнджун, дыши, — размеренно просит старушка с ноткой твёрдости, источая удивительную степень спокойствия. Хёнджун пытается её услышать, но внутренний приступ паники, увы, звучит громче, поэтому остаëтся лишь взирать грустными и взволнованными глазами, пока брови гнутся крышей, зрачки дрожат интенсивной вибрацией, а подбородок трясётся. — Не переживай ты так, я уверена, что у него была причина, и он обязательно вернётся. Возможно, какие-то внезапные дела по работе, я к этому склоняюсь. Иначе, посуди сам, почему он уехал в такой спешке? Похоже, Сынмин не знал заранее, что ему придётся покинуть дом на какое-то время, и поэтому не успел оповестить тебя. Не изводись, просто давай подождём, и желательно без лишней тревоги. Он ведь не бросит нас, тебя тем более, потому что дорожит тобой по-особенному, я это чувствую. Хёнджун заставляет себя остановить безжалостный шквал эмоций, сделать паузу, после чего действительно задумывается над сказанным и глубоко вдыхает, испуская протяжный выдох. Веки прикрываются, мозг пытается переварить вышесказанное и не взорваться. Пока что получается слабо, но хотя бы как-то. Справедливости ради, становится немного легче и удаётся выглядеть чуть безмятежнее былого всполошённого вида. — Спасибо, госпожа О. Должно быть, вы правы. Простите за беспокойство, я пойду домой. Если… вернее, когда Сынмин вернётся, пожалуйста, передайте, что я его искал, — просит напоследок и начинает сконфуженно отступать к порогу, всё ещё выглядя как печальный клубок пряжи, завалявшийся в тёмном углу, которым забвенно пренебрегли. — Хёнджуни, обязательно. Хорошего тебе дня, — искренне желает она, заботясь о его чувствах. Хан оборачивается на секунду, отвечает тем же в ответ и лаконично кивает, осторожно захлопывая за собой дверь, пока её не снесло бушующим ветром. Когда удушающе-зябкое дуновение настойчиво проникает под футболку и холодит и без того промёрзшее сердце, голову вдруг посещает интересное наблюдение: погода сегодня идеально отзеркаливает состояние души. Экстренно хочется пройтись к ручью и послушать музыку в наушниках, желательно, чтобы дождь смешался с потенциальными слезами, возможные всхлипы заглушили тарабанящие капли, а негатив поглотил лес, очищая от плохой энергетики загрязнённую карусель эмоций. Хан приходит домой сломленный, как хрупкая сухая ветка ели, замёрзшая после суровой зимы навеки, настолько уязвимая, что её треск можно уловить от незначительного ветра. Этот ветер оказался слишком разрушительным. Мужчина судорожно хватает телефон, наивно полагая, что по ту сторону экрана разольётся тёплый, медовый голос любимого человека, но спустя мучительную минуту гудков получает только заезженное: «Телефон абонента выключен. Пожалуйста, попробуйте позвонить по…» и ещё приблизительно с десяток одинаковых, циклично прокручивающихся фраз голосом автоответчика, которые эхом отбиваются от стенок черепной коробки, беспощадно вгрызаясь в подкорку и с каждым повторением погашая шаткую веру в лучшее. До дрожи в коленях хочется верить словам госпожи О, но она не даёт гарантии на подлинность своего предположения, лишь ищет варианты исхода событий. Правда в том, что никто из них не знает, вернётся ли Сынмин в деревню. Тогда напрашивается ряд вопросов: при каких других обстоятельствах он мог покинуть дом? С какими целями? А надолго ли? Любые догадки, в пессимистичном сознании, увы, звучат крайне неутешительно. Хан продолжает испытывать себя на прочность вопросами-грызунами, распиливающими своими клыками плоть, сосуды и всё нутро в целом. Неужели их постепенно выкроенная связь, почти судьбоносная красная нить, оказалась до ужаса хлипкой и так скоро разорвалась? Неужели оказалась столь незначительной и такой жалкой? Нет. Не может быть. С другой стороны, Хёнджун хочет верить Сынмину, ведь однажды он уже выполнил своё обещание и вернулся, несмотря на то, сколько на это потребовалось времени. А теперь он поклялся, что больше не исчезнет, но так скоро забрал свои слова назад. Разве это возможно? Не хочется принимать это известие за чистую монету, не следует делать поспешных выводов, потому что нужно подождать. Нужно время. Снова. Но очень хочется думать, что не так много, как в последний раз. Хёнджун таки отправляется в лес, забирая с собой лишь несчастные, разваливающиеся наушники с торчащими проводами, трещащие по швам, обшарпанные, но самые верные спутники в жизни. Они пережили все невзгоды, печали и радости, были в кармане каждую минуту и поддерживали своего хозяина. Служили символом того, что всё можно преодолеть, лишь на какое-то время отсаживаясь от реальности на траву и внимая льющийся в уши дешёвый звук музыки, просачивающийся в пространство извне. Но так как вокруг никогда никого нет, эти звуки могут слышать разве что только насекомые, птицы и, конечно же, лес. Уже сидя у журчащего прозрачного ручья на большом гладком камне, торчащем из-под земли, и предвкушая грозу, когда небо гремит и беснуется, Хёнджун начинает погружаться в воспоминания, которые маячат перед глазами, даже когда они закрыты. Семенят в голове, запомнившей каждый кадр в наилучшем качестве, потому что каждый фрагмент по-своему особенный, и этого не отнимет ничто и никогда.

Flashback

Маленький Хёнджун, в возрасте шести лет с хвостиком, нехотя волочит ноги от прилипчивого знакомого в лице О Сынмина — одноклассника. Нехотя, потому что ему не очень неймëтся уходить от единственного человека, который проявляет к нему так много внимания, но он мчится вдоль заросшей тропы, держа крепкой из-за волнения хваткой в руках корзину с ягодами голубики вдобавок с нелепой пачкой желейных зверей, подсунутых так настойчиво, глупо, но искренне, что, как ни крути, а действительно появляется желание принять их и съесть. Сынмин, пытающийся сравнять шаг и поспеть за быстро движущимся Хёнджуном, выглядит прелестно. Забавляет то, как настойчиво он желает сблизиться и подружиться, но Хан пока не может ответить тем же в силу своей застенчивости и общего страха перед людьми. Ему всегда казалось, что если однажды кто-то и заговорит с ним, то это произойдёт лишь в случае неосведомлённости человека о его сущности или когда ему попытаются причинить зло, потому что питают неприязнь к ведьме, ссылаясь на её способности и потенциальную угрозу, видя в этом скрытную чернь, которой она может пользоваться, имея плохие умыслы, сея хаос, ведь такова её природа. Но не так давно появился этот удивительный мальчик с добрыми, любопытными глазами и болтливым языком, в котором нет костей. Таких настойчивых и смелых людей ему не удавалось встречать ещё ни разу, поэтому вдруг заблагорассудилось пойти навстречу и поверить, ведь многого он всë-равно не теряет, находясь бок о бок со своим одиночеством с самых малых лет. Однако что-то внутри пытается отговорить от этой опасной затеи и заставляет побаиваться из раза в раз. Словно прокладывает забор между ними, но Хёнджун мечтает проделать в этом ограждении дыру и втихаря забегать на территорию Сынмина. Ступить бы ногой туда, куда нельзя, попробовать бы запретный плод, который может оказаться отравленным, и всё из-за одной лишь наивности, приправленной жгучим интересом. Ведь всем детям нужны друзья, с которыми они могут встревать в неприятности и искать приключения на свою крошечную жизнь. Всем взрослым людям тоже нужны такие существа. Только в этом плане Хёнджун оказывается как все, потому что не может мириться с судьбой провести всю жизнь один на один со своей тенью и никем более. Грустно как-то ведь. И когда он равнодушно доходит до обветшалой двери, то дёргает за непослушную ручку несколько раз, после чего слышит звонкий, подпитанный неумолимым упорством и решительностью голос: — До завтра! Больше всего изумляет, что Сынмин этой фразой намекает на то, что завтра его заинтересованность никуда не исчезнет и так рано он отступать не собирается, потому что хочет увидеть его и завтра тоже. Чужой стойкости и непоколебимости можно смело позавидовать: Хёнджун бы не смог так яростно добиваться чьего-то внимания, и ему даже как-то действительно жаль, что он устраивает Сынмину, у которого, как кажется, светлые умыслы, такие испытания. Но проклятое чувство презрения ко всем виновным и невиновным, которых он сгребает в одну гребёнку, кажется увесистее и внушительнее. Дверь неспешно отворяется и заглушает своим скрипом немую образовавшуюся тишину, но Хёнджуну до неё нет дела: он даже не замечает, что она открылась, находясь в своих мыслях и так внимательно лицезря улыбающегося Сынмина, который кажется самым странным и вместе с тем самым животрепещущим персонажем в его скудном окружении. Ещё больше заставляет кровь прилить к щекам его невозмутимость и машущая напоследок ладонь — действие, на которое так и хочется ответить тем же и попрощаться в ответ, но руки жадно впиваются в ручку корзины, не решаясь на подобные вольности. Сынмин уходит, а Хёнджун оторопело зависает у крыльца и смотрит ему вслед, затем залетает в дом, оставляя корзину прямо у входа и припадает к окну. И только он знает о том, как долго взирает в спину того, от кого так отчаянно бежал. После продолжительных разглядываний его окликает сонная мама, выходящая из спальни. — Хёнджуни, милый, ты уже вернулся? Занеси ягоды на кухню, — ласково просит она, подходя к графину и отпивая из него воду. Хан подрывается с места и старается выглядеть менее подозрительным, когда с минимальным шелестом прячет пачку сладостей себе в карман, дабы у мамы не возникало лишних вопросов, ответы на которые он и сам не знает. После этого стремительно опускает корзину на скатерть и спешно удаляется из помещения со словами: — Я пойду в свою комнату. Мама коротко кивает и благодарно хвалит за такое огромное количество ягод, которые впоследствии собирается пустить на варенье. Уже оказавшись в своей комнате, Хёнджун выуживает мармелад и держит его в руках, снова прокручивая в голове всю эту сумбурную горсть событий, немного напугавших забившееся молоточком сердце. Ведь у него давно не было такого длительного контакта с кем-то, кроме мамы, точнее, вообще никогда не было. Короткие пальцы тут же ныряют в упаковку и вынимают из неё пару мишек. Глаза разглядывают угощение, а затем оно оказывается во рту. Сладко. Хочется съесть ещё. И неизвестно, из-за того ли, что мармелад, который Хёнджуну никогда особо не нравился, вдруг оказывается действительно вкусным, или потому, что он стал подарком этого причудливого мальчишки, который почему-то заставлял улыбаться. Должно быть, именно после этого случая Хёнджун и влюбился в приторное нечто, а Сынмин продолжал его приносить и сам полюбил вкус желейных изделий лишь потому, что они нравились новому другу. Выходит, что разноцветные медведи нравились им только из-за того, что напоминали о них самих. Поразительно.

End off flashback

Воспоминания накатывают цветным конфетти: иногда в них больше ярких цветов, иногда — тёмных и грязных. Однажды Сынмин подрался с каким-то мальчиком из-за Хёнджуна. Это воспоминание мозг пометил как нечто неприятное, страшное и плохое, но какая-то часть этой давнишней истории вызывает необъяснимый трепет. Например, тот факт, что за Хёнджуна тогда было кому заступиться и защитить, на кого он мог, ничего не боясь, смело опереться и больше не остерегаться опасности. Тот, кто всегда находился на его стороне. Это единственное осознание, которое было безумно важно для нелюдимого, одинокого мальчика-затворника, и оно казалось единственным плюсом в сложившейся ситуации. В остальном же она была жуткой для девятилетнего ребёнка, чья психика ещё не окрепла достаточно, чтобы переживать подобные потрясения с меньшей степенью тревожности. Хёнджун тогда очень переживал, как бы Сынмину не досталось, а когда завидел на его лице глубокую царапину, то очень изумился и оторопел. Поэтому, чтобы рана прошла как можно скорее, воспользовался магией. В тот пластырь он вложил всю свою искренность и, вместе с тем, частичку любви. Хотелось доказать, что пока О будет стоять за него горой, он будет об этой горе заботиться и дарить ей всего себя без остатка. И даже притом, что его магия на тот момент была нестабильна, всë же удалось уловить концентрацию и сделать всё как надо, даже если казалось, что это не под силу маленькому мальчику. Небо начинает выть, облака сердиться и выплёскивать свою печаль зябкими каплями мороси. Хёнджун чувствует себя ровно так же, как погода. Чувствует себя почти так же, как в день отъезда, и иронично издаёт болезненный смешок, сжимая в ладонях мелкие капли. Вечер, когда всё пошло под откос, отпечатался достаточно чётко, чтобы каждый раз, спотыкаясь об эти мучительные воспоминания, ощущать тягостные спазмы в сердце и бесконтрольно встревающий в горле ком. Ему никогда не удастся заглушить нестерпимую боль того времени, потому что по сей день периодически только то и делает, что возвращается в те дремучие памятные моменты, которые хочется стереть.

Flashback

Дождь колотит по земле, превращая её в вязкие, густые куски грязи, и вместе с тем с большой тяжестью валится на голову опустошённого шестнадцатилетнего Хёнджуна, окатывая его стремительными брызгами вдоль и поперёк. Что-то внутри не уступает земле и следует её примеру, свёртываясь в такие же ошмётки грязи. Парень так и остаётся стоять на месте, не сдвигаясь с него ни вперёд, ни назад. Ощущение вакуума внутри черепной коробки, подкатывающая к горлу тошнота и непомерная боль мешают начать здраво мыслить и вернуться в реальный мир, выйдя из прострации. Он стоит прямо под проливным дождём, и хочет смыть с себя всю грусть и боль разгневанным ливнем, смешивающимся со слезами, которые неистово мчатся из глаз не каплями, а целым течением, наравне с климатическими условиями. Подбородок трясётся то ли от холода, то ли от ужаса и гнёта мыслей, ударивших под дых осознанием серьёзности сложившейся ситуации. Хочется взвыть и закричать, срывая голос к чертям, разодрать глотку с концами, но в итоге с губ срывается только прерывистый, жалкий всхлип. Он едва держится на ногах и почти скулит, задыхаясь, подобно брошенному щенку. Тело бросает в дрожь, сгребающую в терпкие объятия; волосы липнут к лицу и закрывают глаза. Не получается разглядеть почти ничего, но он и не хочет, ведь всё неважно. Боится открыть глаза и убедиться в том, что Сынмин действительно исчез. Его унёс плачущий дождь, он скрылся за развевающимися ветром листьями и ветками и уехал настолько далеко, что не угонишься даже при самом большом желании. Сердце сжимается и разрывается на части, болит, ноет и не может угомониться, ведь главного источника покоя больше нет рядом и вряд ли скоро будет. Не нужно быть экстрасенсом, чтобы это понимать. Хёнджун сжимает грудную клетку, и лицо корчится от боли. Плечи содрогаются от тихого плача, глаза всё-таки открываются, но картинка размывается влагой, и ничего не видно, кроме серости пейзажа и тусклого, одинокого фонаря. От всей этой удушающей атмосферы становится тошно, чуждо и просто паршиво. Зубы стучат, колени валятся прямо на землю, в грязь. Ноги пачкаются, по коже проходит мороз, но явственнее ощущаются мурашки из-за абсурдности происходящего. Уму непостижимо: Сынмин уехал. Такого сценария в голове Хана не было никогда. Он живёт свою жизнь уже шестнадцать лет и ни разу не задумывался над тем, что будет делать без единственного друга. Как ему продолжать жить дальше? Но сегодняшний день поднял этот вопрос ребром и заставил опешить, впасть в ужас, апатию и самое подавленное состояние из всех возможных. Мир начинает разрушаться на глазах, земля уходить из-под ног. Их мир с Сынмином больше не существует, и от этой мысли хочется как минимум запереть себя в запечатанной комнате психбольницы и больше не подавать признаков жизни. Исчезнуть вовсе, без следа. Целый час Хёнджун не может совладать со своими конечностями — не хочет — и сидит грязный, мокрый и убитый, не думая ни о чём и ни о ком, кроме Сынмина. Самым сокрушительным оказывается то, что он, как назло, уже сейчас чувствует, что скучает. Необузданно, до беспамятства и самых горьких слёз. Ныряет в землю, сгребает грязь, забивая её под ногтями. Затем сжимает руки в кулаки, а зубы — до скрежета, недоумевая, как унять яростную панику. Бешено и истерически, обиженно и совсем как ребёнок, швыряет холодные куски почвы куда-то во тьму, чувствуя, с какой скоростью пульсирует в ушах, насколько много в его разуме эмоций, вынужденных сидеть взаперти. Он отчаянно взвывает и снова плачет, не веря в происходящее, отрицая реальность. Не знает, куда себя деть и что сделать, дабы заглушить эту боль и унять её. Смотрит в пол, чувствует себя самым бессильным человеком в мире, который действительно никак не может повлиять на ход событий и зарывается в себе. Роет себе могилу своими же руками, нервно сжимая грязь и рыдая за все обиды. Ливень заглушает его эмоции и несусветную печаль. Дождь тарабанит по ушам ещё очень долго, а потом юноша не помнит ничего: ни того, как обессиленно грохнулся на землю и отключился, ни того, как оказался дома. Ничего, пустота. Только то, что Сынмина больше нет рядом, потому что это именно то, что невозможно забыть. На следующее утро он лежит в постели с простудой и температурой, но это ничто, ведь даже в такой момент все мысли поглощены только одним человеком. Несколько дней совсем не удаëтся ничего съесть: еда попросту не лезет в глотку, в которой нет места ничему, кроме тошнотворного кома нервозности. Стенки горла сжимаются от тревоги, голос садится, а под глазами пролегают синяки от многочисленных недосыпов и бессонниц. Мама видит состояние своего сына, пытается помочь своей поддержкой, но не настаивает на немедленном объяснении причины такого поведения, дожидаясь, когда сын просветит её в свою историю сам. И Хан, не знающий, куда выплеснуть всю скопившуюся досаду, в один прекрасный день ведает матери всё сам — уж больно невмоготу терпеть. Он плачет совсем как маленький ребëнок прямо у неё на глазах, а она ещё очень долго поглаживает расстроенного сына по волосам и спокойно, без лишних слов, выслушивает его чувства. У них есть эта общая черта: хорошо впитывать информацию из уст разбитых людей, как губки, и немногословно успокаивать своим присутствием. Она долго успокаивает Хана, а потом идиллически произносит всего несколько фраз, которые навеки вселяют небывалую уверенность: «Всё хорошо. Ты же не думаешь, что он тебя одного здесь навсегда оставит? Просто живи как жил, и однажды вы ещë обязательно воссоединитесь. Иногда расстояние сближает людей ещё больше». Это именно те слова, которые он запомнит на всю жизнь, благодаря которым наберëтся терпения и пройдëт все испытания на прочность, уготованные милой судьбой. Расстояние и вправду заставляет копать там, где обычно хранилась толща глины, и Хёнджун осознаëт бóльшую привязанность к так называемому «другу», а после ждëт, ждëт, чтобы вывернуть все тайны из карманов, как затерявшиеся монетки. В итоге он решает: раз Сынмин пообещал, что вернётся, то, даже если иногда и будет бояться, что его забыли и больше никогда не вспомнят, продолжит холить и лелеять надежду на то, что друг детства когда-нибудь и правда приедет в эту исконную глушь.

End off flashback

Верил до последнего и был на грани того, чтобы расплакаться, когда увидел его спустя одиннадцать лет. Но потрясение и ощущение сюрреалистичности не позволили этому случиться. Хотелось рассказать так много, что внутри всё изнывало и кричало, но он сберёг все эти слова на потом, когда подвернётся более уместный случай. В памяти непроизвольно всплывает осознание, что в тот роковой день, когда шестнадцатилетний Сынмин — любовь всей жизни юного Хёнджуна — уезжал из деревни, погода была такой же мерзкой. Ловит себя на мысли, что если этот кошмар повторится вновь, то ему непременно хотелось бы лечь на землю, чтобы дождь залил тело беспощадным холодом, и он заболел, больше никогда не выздоровев. На то, чтобы размотать огромный клубок ниток, уходит почти целый день. Но от постоянных изводящих мыслей, риторических вопросов самому себе, ответы на которые он не узнает, и терзаний становится настолько паршиво и невыносимо, что хочется исчезнуть. Вечер подкрадывается незаметно. Взглянув на экран телефона, Хан осознаёт, что уже далеко не полдень, а спина начинает млеть и деревенеть от ссутуленного положения тела и длительного пребывания на жёстком камне. Дождь усиливается и обращается в проливной, немного студёный. Ветер тормошит волосы, и кожа чуть зябнет, покрываясь влагой. Глаза устремляются в ручей, который старательно заливает ливень, как и всего мужчину до нитки. Дождь заливается за шиворот, стекает с чёлки прямо на щёки. Волосы тяжелеют, а в голове и без климата было грузно: там словно находилась гантель, и не одна. Музыку в ушах заглушает погода, поэтому наушники уже давно прячутся в карманах штанов, выглядывая оттуда белым проводом. По пальцам стекают струйки, взгляд опущен к ручью и падает на его течение. Над головой негодуют тучи, не умалчивая своей злости и напористости; под ногами — мокрая грязь, в голове приблизительно то же самое. Ветки бьются друг о друга, хрупкие листья валятся в ручей и уплывают восвояси. Доносятся тихие шаги, смахивающие на шорох ежа, а у собственных промокших кед появляется очертание чужих. Дождь перестаёт ложиться на макушку и стекать по спине, хотя всё ещё попадает на всё вокруг, в том числе и на ручей. Из-за этого Хан нерешительно перебирает грустными глазами ввысь, созерцая узорчатый зонт в крепких руках взволнованного Сынмина.