Пепел и зерно

Их связали в одну рабочую группу. Толстый трос, обтянутый резиной, тянулся через запястья — не чтобы удержать, а чтобы напоминать: ты не один, и если кто-то оступится — потащит за собой остальных. Лия почувствовала это сразу, как только дернули за конец. Чужая боль передавалась через напряжение каната. Помимо неё — четверо. Майк и Джейн шли рядом. Майк — высокий, сутулый, лет тридцати пяти, с лицом, будто высеченным из камня. Он почти не говорил. Ни жалоб, ни вопросов. Только иногда — короткий взгляд исподлобья, внимательный, как у зверя, привыкшего жить среди капканов. Джейн — другая. Тихая, слишком тихая. Лия узнала её историю от Раджи ещё ночью: — Нашли у стены… бродила. Кричала. Мутанты рядом. Почему не заразилась — никто не знает. А значит, ей повезло, — добавил он тогда с нервным смешком. А значит, её могли убить, — подумала Лия. При Лоуренсе радиация была не болезнью. Она была преступлением. Заразился - казнь без суда. Без вопросов. Настя шла следом. Пятнадцать лет. Почти ровесница Лии, но выглядела моложе — из-за огромных, неестественно распахнутых глаз. Они были сухими. Слишком сухими. Лия знала этот взгляд. Так смотрят те, кто уже выплакал всё. Её отца повесили на площади. Показательно. Медленно. Настя больше не плакала. Она просто шла, иногда дрожа, будто внутри неё ещё не закончилось эхо крика. Кевин — последний. Лет пятьдесят. Руки вечно сжаты в кулаки. Лицо красное, будто постоянно готовое взорваться. Он потерял семью — жену, двоих детей. И теперь в нём жила только ярость. Такая, которая не согревает, а съедает изнутри. Иногда он что-то бормотал себе под нос. Иногда — скалился, глядя на чёрных котов. Лия боялась, что однажды он сорвётся — и тогда потащит за собой всех. Чуть позже она заметила ещё двоих — Элвина и Ребекку. Пара. Они держались рядом, почти не размыкая пальцев, будто боялись, что мир тут же разорвёт их, стоит отпустить. В их взглядах была одна и та же немая просьба: не трогайте нас, мы просто хотим выжить. Утро началось с крика. — СЛУШАТЬ СЮДА, МЯСО. Чёрный кот вышел вперёд. Шлем под мышкой, автомат на груди, голос — грубый, ленивый, как у человека, которому нравится власть. — Теперь у вас нет имён. Нет прошлого. Есть только польза. Каждый из вас должен быть полезен. И предан. Предан Лоуренсу. Предан Корпусу. Любое сомнение — измена. Любая слабость — балласт. Он прошёлся взглядом по лицам. Остановился на Насте. Усмехнулся. Лия почувствовала, как внутри что-то скрутилось. — Работаете — живёте. Плохо работаете — умираете. Всё просто. Просто, — эхом отозвалось в голове Лии. Ничего простого тут не было. Задания раздавали быстро, будто разбрасывали кости. Когда назвали её имя, Лия вздрогнула — странно было снова слышать его вслух. — Арсенал. Снаряжение. К женщине. Бонни.

***

Арсенал пах металлом, маслом и холодом. Тут было тише, чем снаружи. Почти спокойно. И от этого — ещё страшнее. Бонни оказалась женщиной лет сорока. Коротко стриженная, с усталыми глазами и руками, покрытыми мелкими порезами. Она кивнула Лие, без улыбки. — Садись. Вот магазины. Вот патроны. Ритм простой. Не торопись. Ошибка — задержка. Задержка — смерть. Лия молча кивнула и принялась за работу. Пальцы двигались автоматически — Ардан учил её этому много лет назад. Каждое движение отзывалось памятью. Если он жив… Мысль резанула. Она прогнала её, как всегда. Через какое-то время Бонни вздохнула. — Извини, — сказала она неожиданно тихо. — За подлог. Она достала из ящика цветную курточку. Старую, но тёплую. Яркое пятно в этом сером аду. — Холод идёт. Не всем выдают. Возьми. Лия замерла. Смотрела на куртку, как на что-то опасное. — Зачем? — спросила она. Бонни пожала плечами. — Добрая воля. И… — она замялась. — Не всё так однозначно. Лоуренс… он жёсткий, да. Но порядок нужен. Без него мы бы давно все сдохли. Вот оно, — подумала Лия. Началось. — Он не убил Раджу за попытку побега, — продолжила Бонни. — Лоуренс мог. Но не стал. Значит, не зверь. Лия взяла куртку. Почувствовала ткань. Тёплую. Почти уютную. И от этого стало тошно. Они скажут что угодно, — думала она, продолжая снаряжать магазины. Лишь бы выжить. Лишь бы найти место под солнцем, даже если солнце — это прожектор над виселицей. Она вспомнила Ардана. Его молчаливое презрение к оправданиям. Его взгляд, когда кто-то начинал говорить о «необходимых мерах». Лия надела куртку. Не потому, что поверила. А потому, что зима была настоящей. И она часто мёрзла. И в этот момент она поняла: самое страшное здесь — не Лоуренс. Самое страшное — как быстро люди учатся его оправдывать. Она сжала очередной магазин, защёлкнула последний патрон — и почувствовала, как внутри неё медленно, упрямо крепнет что-то живое. Не надежда. Не вера. Злость. Та, которая ждёт своего часа.