Детка в отрыве

Ванная комната тёти Сары встретила Каса утром в своём лучшем виде: розовые кафельные стены, занавеска с вышитыми ромашками и шампунь с запахом, напоминающим то ли клубнику, то ли дешёвый одеколон. Кастиэль, верный своим принципам, мылся с методичностью хирурга перед операцией: сначала левая рука, потом правая, особое внимание — зонам повышенной бактериальной опасности. Когда дверь внезапно распахнулась, он сначала подумал, что это Дин решил пошутить. Но нет — на пороге стояла сама тётя Сара с пушистым розовым полотенцем в руках. — Ой, а я тебя и не слышала! — бодро сказала она, словно зашла не в занятую ванную, а просто в чулан за вареньем. Кас застыл, как скульптура времён Древней Греции: «Ужас, облитый водой». Рот открылся, но из него вырвался лишь звук, напоминающий скрип надутого матраса. Руки рванулись прикрыть достоинство, но мыльная пена радостно ускользала вниз, обнажая ровно всё то, что ботаник считал личной территорией. — Чего я там не видела? — махнула рукой тётя Сара, водружая полотенце на раковину. — Эх, молодёжь… В моё время в бане все голые сидели — и ничего! Кастиэль попытался что-то возразить, но его голос неожиданно перескочил в диапазон, доступный только летучим мышам и дельфинам. — Да ладно тебе, — усмехнулась тётя, окидывая его оценочным взглядом. — Всё как у моего первого мужа. Красивый! — весело добавила она и, как ни в чём не бывало, удалилась, оставив после себя только хлопнувшую дверь и шок на лице Каса. Он медленно сполз по стенке вниз — с мыльными каплями на плечах и глазами, полными экзистенциального кризиса. Так и сидел, пока вода не стала ледяной. На кухне пахло тостами, омлетом и чем-то подозрительно умиротворяющим. Утро было слишком солнечным, чтобы этому можно было доверять. Дин сидел за столом, зевая и уткнувшись лбом в кружку кофе. Кас напротив неторопливо разрезал омлет на идеальные треугольники. Мэри, подозрительно бодрая, поставила на стол ещё одну тарелку с подрумяненными тостами. — Мам, — пробормотал Дин, не поднимая головы. — Почему ты выглядишь так, будто только что кого-то подписала на годичный контракт без права расторжения? Мэри села за стол, сложив руки перед собой. — Ну… почти. Кастиэль посмотрел на неё с лёгкой настороженностью: — Это заявление звучит как предвестник бедствия. — Небольшая новость, — сказала она, широко улыбаясь. — Мы остаёмся здесь ещё на один денёк. Дин медленно поднял голову: — Чего? Почему? — У тёти Сары, — сладким голосом начала Мэри, — проблемы с водопроводом. Капает, течёт, всё шумит… А Джон… Она выразительно посмотрела на мужа, стоявшего у плиты. Тот тяжело выдохнул, предчувствуя подвох. — …любезно согласился помочь. — Любезно? — переспросил Джон, оборачиваясь. — Это не то слово, которое я бы выбрал. — Джон, дорогой, — ласково сказала Мэри, — я готовлю тебе лучшие бургеры, пироги, печенье… Хочешь провести с пельменями на заморозке всю следующую неделю? — Ладно, ладно, — махнул он рукой. — «Любезно согласился». После довольно-таки вкусного завтрака — спасибо за это, Мэри, ты, как всегда, богиня сковородки — мужчины, как настоящие участники шоу «Ремонт за час, а страдать — на сутки», двинулись в самое тёмное и вонючее место на Земле. Нет, не в налоговую — в подвал тёти Сары. Сырость стояла такая, что у Каса моментально запотели очки, хотя на нём их не было. По углам висели паучьи сети, которые, судя по толщине, уже подумывали открыть свою соцсеть. Где-то капало, где-то шуршало, а единственный луч света пробивался из крошечного окна под потолком — как слабая надежда на то, что жизнь всё ещё существует за пределами этой гробницы. Во главе похода шёл Джон — с фонарём, лицом «я устал от этой херни» и аурой «я тут главный». За ним — Дин: в одной руке — фонарик, в другой — гаечный ключ, а на лице — фирменное «ну ща опять всё сломается». Замыкал процессию Кас, тащащий за собой кейс с инструментами размером с гроб младенца. — Тут всё на соплях держится. Кто это собирал — я хрен его знает, — буркнул Джон, оглядывая трубы, каждая из которых выглядела как сцена из фильма ужасов. — Ставлю двадцатку, что это делал тот же человек, кто покрасил фасад в «грязно-персиковый». Слепой. В перчатках. В грозу, — отозвался Дин, ковыряя вентиль, который, кажется, держался исключительно на молитвах и ржавчине. — Мы серьёзно собираемся вмешиваться в эту… гидравлическую катастрофу? — с сомнением спросил Кас, ставя кейс на пол и бросив взгляд наверх. В проёме лестницы сидел Генерал Мяу и сверлил его глазами, как будто знал, что Кастиэль — слабое звено. Каса передёрнуло. — Да, — отрезал Джон. — И ты держи вот это. Только не за острый конец, как в прошлый раз, а то снова вызывать скорую. Он сунул Касу разводной ключ. Тот моментально его уронил. Ключ со звоном отскочил от пола, едва не выбив трубу из жизни. — Отлично пошло. Начало положено, — фыркнул Дин, за что сразу получил леща от отца по затылку. — Разговорчики! — отрезал Джон и полез под трубу. — Дин, держи фонарь. Кас, когда скажу «крути» — ты крутишь. Не ДО. Не ПОСЛЕ. По команде. — Я, вообще-то, проходил курс по теории структурированной реальности и контурной адаптации, — важно начал Кас. — Думаю, с вентилем я как-нибудь… — Ага, ага. Спасибо, профессор. Просто крути по команде, а не начинай симпозиум. На пару секунд повисла напряжённая тишина. Только мышь в углу перекрестилась. Джон постучал по трубе, как барабанщик по тамтаму судьбы. — КРУТИ! — рявкнул он. Кас рванул вентиль… в неправильную сторону. Из трубы с истеричным визгом выстрелил фонтан — прямо в лицо Джону, сбив ему кепку и остатки надежды. — БЛЯДЬ! — заорал Джон, отползая. — Я ж сказал по команде! А не «вперёд, Водяной, устроим Ниагару в подвале»! — Простите. Я перепутал направление… Оно ведь у вас тут, в Америке, всё наоборот — даже розетки, — начал Кас, промокший наполовину, с видом «я вообще-то хотел как лучше». Дин уже лежал на полу и истерично хохотал, уронив фонарик в лужу. Вся стена теперь была мокрой, в углу капало в такт драме, а Генерал Мяу с достоинством отвернулся. — Чувак, ты трубу с раковиной путаешь, не розетку! — Мы все умрём в этом подвале, — мрачно сказал Кас, глядя на Джона, который уже отвинчивал кусок трубы, матерясь как пират на пенсии. — Всё, хрен с ним. Берём изоленту, молоток и пару гвоздей. По старой схеме. В этот момент сверху раздался скрип половиц, и спустя пару секунд на лестнице появилась тётя Сара, вооружённая… половником. Она стояла, щурясь сквозь тьму и влагу, словно капитан корабля, который вот-вот врежется в айсберг. — Мальчики, — позвала она с явным подозрением, — у вас там всё в порядке?.. А то у меня в раковине щас пельмени заплясали, как на дискотеке! Вода то горячая, то нет, то с хрипом — как дядя Бен, когда табак нюхал… Джон, весь мокрый, с развинченной трубой в руке, тяжело вздохнул, будто сейчас родит отвёртку. — Всё под контролем, Сара. Мы устраняем… ну… водный хаос. — Это вы так устраняете, что у меня в унитазе сейчас, простите, буря столетия, — строго сказала тётя, стуча половником по перилам. — Я думала, вы чините, а вы, походу, строите новую Атлантиду. — У нас тут произошёл небольшой фонтанный инцидент, — вставил Кас, всё ещё с каплями воды, стекающими с ресниц, как с драматичной жертвы «Титаника». — Небольшой?! — прорычал Джон. — Я чуть не утонул, блядь, в трубе! Если б не борода, может, и заглотнул бы окончательно! — О, Джон, не драматизируй. Я тебя в молодости в таком виде уже видела. Правда, тогда ты был в ванне и с гитарой, — подмигнула тётя Сара, отчего Кас едва не подавился воздухом. Дин застонал, катаясь по полу от смеха: — Пожалуйста, СТОП! Я больше не смогу смотреть на отца и гитару в одном предложении! Это… это как «бензопила и балет» — не должно существовать вместе! — Ладно, ладно, — махнула рукой Сара. — Но если через десять минут у меня из крана снова польётся бурлящая святая вода, я вызываю сантехника. И батюшку. На всякий случай. Она скрылась, хлопнув дверью. — Круто, — выдохнул Дин. — Мы не только затопили подвал, но и напугали тётю настолько, что она готова вызвать экзорциста для сифона. — Отлично работаем, команда «Жопа с трубой», — рявкнул Джон. — Теперь найдите мне хомут, изоленту и ведро оптимизма, потому что я в этом аду до вечера. После множества часов возни, трёх сломанных гаечных ключей, одной личной травмы (Кас попытался открутить не тот вентиль, и у него заклинило палец) и двух нервных срывов, трубы — чудом — заткнулись. Вода больше не орала из всех щелей, а Джон, стоя по колено в луже и с разводным ключом как скипетром в руке, объявил: — Всё. Халтура закончена. Трубы держатся. Если что — скажем, что мы их не трогали, а так и было. — А как же профессиональная гордость? — хрипло спросил Кас, вытирая лоб тряпкой, которая раньше была чехлом от утюга. — Сынок, — отозвался Джон, — я её вместе с поясницей оставил где-то между коленом и этой грёбаной водяной гнилью. И тут… случилось чудо. В углу, за старыми коробками с надписью «БЕЛЫЕ НОСКИ. НЕ ТРОГАТЬ!», Джон обнаружил деревянный ящик. Прямо как в плохом детективе. Он поддел крышку монтировкой и достал оттуда бутылку бурбона, покрытую слоем вековой паутины и уважения. На месте этикетки была грязная полоска изоленты, на которой по-кривому выведено: «НЕ ВСКРЫВАТЬ. ПОМНИ ПРО 2004-Й». Джон окинул надпись мутным взглядом, затем со вздохом философа отклеил ленту: — В 2004-м я по глупости поехал с дядей Беном на рыбалку. В итоге мы чуть не устроили лесной пожар, потеряли лодку и нашли Иисуса в лягушке. С тех пор он сказал: «Не трогай бутылку». Но сегодня… особый случай. — Это не просто бутылка, — сказал Кас, с подозрением глядя, как Джон с торжественным видом откручивает пробку. — Это капсула времени. Мы, возможно, вскрываем что-то… запрещённое Женевской конвенцией. — Именно, Кас, — хмыкнул Дин. — Один глоток — и ты очнёшься в вигваме. С топором. И женой по бартеру. — Так, мальчики, — сказал Джон, щёлкнув костяшками пальцев, — сегодня у нас мужской вечер. В честь героически залатанной крыши, починенной трубы и того, что кот до сих пор никого не сожрал. Он достал три потрёпанные железные кружки, налил мутно-янтарную жидкость, издающую лёгкий запах бензина, и произнёс: — За… выживание! — Это же растворитель… — скривился Кас, нюхнув содержимое. — Потому что это и есть растворитель. Только одухотворённый! — гордо заявил Джон и хлопнул залпом. Дин не отстал. Через секунду его перекосило, он закашлялся, будто проглотил наждачку, и пробормотал: — ОХРЕНЕТЬ, ПА! Тут что, ацетон?! У меня во рту дыра в реальности открылась! — Это бурбон, сынок. Рецепт деда. Однажды он случайно перегнал самогонку через карбюратор и сказал: «Бьёт не в нос — не бурбон». Кас медленно сделал глоток. Замер. Потом сел прямо на пол и прошептал: — Язык… вышел из чата. И, кажется, я теперь внутри времени. Оно пахнет корицей и болью. — У вас просто печень из ваты. А у меня — броня! — с довольным видом выдал Джон, наливая второй круг. Через двадцать минут троица уже сидела на старой беседке на заднем дворе, каждый со своей порцией старого бурбона, и с каждым глотком лица становились всё расслабленнее, а разговоры — всё безумнее. Кас валялся под столом, обнимая половник как боевого товарища, и шептал в него с религиозным трепетом: — Клянусь, теперь я понимаю Генерала Мяу… Он всё знал… Он всё знал… и молчал… Дин сидел с сигаретой в руке, уставившись в пепельницу как в портал в иное измерение. — Я думаю, трубы не починились, — вдруг выдал он. — Они просто сдались. Джон, покуривая в кресле, усмехнулся, посмотрев на их творческий развал: — Вот это я понимаю вечер. Надо было ещё шашлычок… В этот момент на улицу заглянула Мэри, увидела троих полупьяных мужчин, разложенных по беседке, и бурбон с духом 2004-го на столе, и только тяжело выдохнула: — Ну хоть не подожгли ничего. — Ещё вечер только начался, — крикнул Дин и чокнулся кружкой с Касом, расплескав пару капель на кота. Генерал Мяу возмущённо мяукнул, прыгнул на забор и, кажется, начал молиться богам, чтобы его усыновили в более вменяемую семью.