Virtue Edgeplay

Уэнсдей

***

      — Ты ничего не должна чувствовать к этому человеку, — предупредил меня собственный внутренний голос. Могла ли та же самая рациональная часть мозга передать эту уместную и важную информацию моему сердцу?       Я начала тяжело дышать, пока не захрипела, как чертов астматик, и медленно осела на пол. Слезы хлынули прежде, чем я успела их остановить, и мне пришлось закрыть лицо от смущения и страха.       Этого не должно было случиться, и я никогда не прощу себя за подобное. Я пообещала себе, что никто никогда не коснется моего сердца так, как это сделал Рено, и вот я снова в ситуации, которая настолько вышла из-под моего контроля, что я не могла нормально дышать.       Ксавье тут же оказался рядом, но я могла только читать по его губам, потому что не слышала его голос из-за собственного сердцебиения. Я разваливалась на части перед мужчиной и проклинала свои чёртовы слабости.       Я была сильнее этого. Я была умной, независимой женщиной, которой не нужен был никто, чтобы справиться с самой собой. И тогда я решила, что не позволю себе упасть на эмоциональное дно, тем более из-за Ксавье Торпа.       Постепенно его обеспокоенный голос стал отчётливо слышен, и моя паническая атака начала проходить. Я больше не чувствовала себя полностью потерянной, и моё прерывистое дыхание начало выравниваться.       — Дыши глубже, хорошо? Это поможет тебе успокоиться, слышишь?       Я кивнула, когда Кассий вошёл на кухню и уставился на нас, хотя его взгляд был направлен в первую очередь на меня. Я чувствовала, как его холодные глаза обжигают мою кожу, когда я позволила Ксавье помочь мне подняться с пола.       — Я и не подозревал, что тебе так нравится опускаться до дна. Похоже, мой дорогой братец нашел отличную замену Гуди — его бедной мертвой шлюхе боли.       Кровь хлынула к моему лицу, обжигая кожу, и, прежде чем Ксавье успел меня остановить, я набросилась на Кассия и толкнул его так сильно, что он завалился на задницу.       — Возьми свои слова обратно, ты, гребаный напыщенный мудак! Моя сестра мертва, а ты так о ней говоришь? Ты просто завидуешь, что не смог превратить ее во вторую Клодетт. Поэтому ты убил ее?       Аквамариновые глаза Кассия горели ледяной ненавистью, когда он пронзал меня взглядом с ног до головы. Даже находясь в невыгодном положении, он обладал подавляющей властью и настойчиво требовал, чтобы я преклонялся перед ним. Я заставила себя отвести взгляд, прежде чем сделать что-то, о чем потом пожалела бы.       — Успокойся, он не имел в виду то, что сказал. Он просто расстроен…       — Что? А я нет? — закричала я.       — Я не это хотел сказать. Пойдём со мной, — Ксавье схватил бутылку «Cristal», прежде чем обнять меня за талию.       Когда мы проходили мимо, Кассий встал и пробормотал: — Du gehörst zu mir… Nicht vergessen.       Ксавье что-то пробормотал по-немецки своему брату, прежде чем мы удалились в его спальню, а он закрыл за нами двери и повернул ручку.       — Что это было? — спросила я.       Ксавье все еще смотрел на двойные двери: — Проблемы между моим братом и мной, но тебе не о чем беспокоиться.       Я подошла к нему, но остановилась, когда он повернулся ко мне.       — Что он тебе сказал?       — Перефразируя, я должен помнить, что принадлежу ему. Это может быть неверно истолковано — и означает совсем не то, как звучит. Я просто ответил: — «Ich gehöre niemandem auber mir selbst» — «Я не принадлежу никому, кроме себя», — но это было сказано с целью его обидеть. Все это было так незрело и не нужно… Я не хочу об этом говорить.       Он посмотрел на простыни и скривился от отвращения, прежде чем подошел к кровати и начал сдирать белье. Это была его версия панической атаки?       Бутылка шампанского осталась на полу в неустойчивом положении, и я схватила ее, пока он продолжал дергать простыни и наволочки.       В спальне был камин, который никогда не использовался, с великолепной кирпичной каминной полкой. Я поставила бутылку на полку, прежде чем осторожно приблизилась к Ксавье и коснулась его плеча.       Он резко повернулся ко мне, выражение его лица исказилось в маску гнева и ярости.       При виде испуга на моем лице его черты смягчились, и он властно схватил меня, прежде чем поцеловать долгим страстным поцелуем в губы. Я позволила его языку исследовать мой рот и отдалась ощущениям, потому что хотела сделать все возможное, чтобы успокоить его.       В конце концов мы отодвинулись друг от друга.       — Прости… Это будет невозможно, и я не смогу этого сделать. Я не отпущу тебя сегодня вечером, потому что этот высокомерный придурок, твой жених, тебя не заслуживает. Ты удивительная женщина, и когда я думаю что… Ты возвращаешься к этому… самодовольному сукиному сыну, который никогда не оценит тебя по достоинству...       Я прикусила припухшую губу, начинающую наливаться кровью от нашего страстного поцелуя. — Это не так.       — Что?       — Кто такой Габриэль и почему я должна с ним поговорить? — спросила я вслух, намеренно меняя тему.       Ксавье сел на разобранную кровать и провёл руками по лицу: — Он наш адвокат и финансовый консультант. Я специально попросил его не связываться с тобой до похорон, потому что… я не хотел, чтобы ты расстроилась или подумала, что я пытаюсь тебя купить.       Я посмотрела на него, но он не ответил на мой взгляд. — Что происходит, Ксавье?       — Твоя сестра оставила свое состояние твоим родителям. Оно небольшое, но у них будет хорошая пенсия, и зная твоих родителей, с ними все будет в порядке. Я не понимал ее решения и не считал его правильным. Я всегда откладывал для нее немного денег, и когда она умерла, ты их унаследовала. Это небольшое состояние, но я думаю, оно даст тебе необходимую финансовую свободу, — объяснил он, прежде чем его сине-зеленые глаза встретились с моими.       — Сколько стоит моя независимость? — спросила я, стараясь говорить спокойно и ровно.       — Какая разница, если ты не собираешься это принимать? Это было до того, как я узнал, кто ты такая. Я знал только, что у Гуди есть сестра, и решил, что ты должна унаследовать ее деньги, если с ней что-нибудь случится. Позже я узнал… Кем ты была… О твоей репутации и твоей преданности истине.       Он что, насмехался над моей профессией?       — Тебе не нравится то, что я делаю?       — Что? Журналистика? Когда-то это была очень благородная профессия, но теперь она заключается в преследовании сестер Кардашьян и их последних любовников. Или в размышлениях о том, когда же последняя звезда-однодневка будет разоблачена несвоевременным секс-видео, чтобы оживить свою угасающую карьеру. Это не та профессия, которую я рассматриваю с какими-либо убеждениями или этикой, это точно, — ответил он ехидным тоном.       Я рассмеялась. — Я не работаю в отделе развлечений, и ты это знаешь. Я занимаюсь серьезными историями и журналистскими расследованиями…       — Да, я знаю. Ты была одной из первых журналисток, оказавшихся в опасности во время восстаний «Арабской весны», и ты пишешь статьи о Тибете, Дарфуре, Мьянме и Тиморе. Я не новичок в том, как устроен мир. В шестнадцать лет я поступил в Мюнхенский университет и получил степень бакалавра наук в области делового администрирования. В двадцать один год я получил степень магистра государственного управления в Колумбийском университете и докторскую степень по философии в Гарварде в области политической экономии и государственного управления. Я пошел по тому же пути, что и ваш нынешний президент, так что… Тебе не нужно пытаться просвещать меня по поводу мировых проблем. Я знаю их слишком хорошо.       — Я хочу сказать, какой смысл говорить об этих местах и ​​о том, что там происходит, если ты не имеешь ни малейшего понятия, как изменить ход ситуации? Решить проблемы немного сложнее, чем провести сбор средств с Джорджем Клуни и вложить деньги в «мировой кризис», прежде чем переключить внимание публики на очередную кровоточащую ситуацию в мире.       — Что ты предлагаешь мне делать? — огрызнулась я, не потрудившись скрыть своё раздражение. — Я возьму твои гребаные деньги — сколько бы их ни было — и, вероятно, отдам половину из них на эти «бесполезные» цели, но это заставит меня чувствовать себя лучше, и в конце концов, я знаю, что, хотя это, вероятно, бесполезно, но… это лучше, чем вообще ничего не делать. Я так боюсь, что больше всего мы потеряли нашу человечность и способность чувствовать. Это то, что привлекло меня в вашем образе жизни в первую очередь? Чувствовать боль или удовольствие лучше, чем вообще ничего не чувствовать?       Я закрыла глаза и, прежде чем успела их открыть, ощутила, что он рядом со мной, и его рука, такая мягкая и горячая, скользит по моей обнажённой руке. Это было самое изысканное и прекрасное чувство на свете.       — Да, испытывать удовольствие и боль лучше, чем вообще ничего не чувствовать. Хочешь знать, почему? Это дает ощущение того, что мы живы, вместо того чтобы влачить существование, как будто мы уже мертвы. Ты думаешь, Уэнсдей, что ты единственная, кто идет по жизни в оцепенении? Мы, немцы, превратили это в настоящий кровавый спорт. Чтобы почувствовать преданность и страсть к чему-либо, нужно вспомнить о нашей фанатичной истории, поэтому мы предпочитаем вообще ничего не чувствовать. Всё механизировано, точно и идеально. Увы, совершенства не существует, но мы безнадёжно стремимся к воплощению этой фантазии.       Я прижалась к его мускулистому телу и обвила руками его шею, когда его ладони опустились ниже, чтобы обхватить мои груди. Я чувствовала очертания его твердого члена у себя на спине и выдохнула, когда он сорвал с меня верх бикини и начал дразнить мои соски ловкими пальцами. Его губы опустились на мою шею, и Ксавье прикусил мою кожу в последней попытке завладеть мной на все то время, что мы были вместе.       — Я думала, ты не сможешь это сделать? — спросила я, затаив дыхание.       — Я не могу и не должен, но ты… Du faszinieren und erschrecken mich.       — Мне тоже страшно, — прошептала я, — Но я больше боюсь, что не смогу заняться этим с тобой, и я очень хочу продолжать.       Ксавье развернул меня и прижал мою грудь к своей одетой в рубашку груди. — Ещё раз… И потом мы попрощаемся друг с другом?       — Да, только один, а потом мы расстанемся навсегда.       Мне было так легко вернуться в его объятия, которые ощущались как возвращение домой, и на этот раз не было ни игр, ни правил.       Он целовал меня медленно, страстно, и, клянусь, я снова почувствовала себя влюблённой девчонкой. Я могла бы часами сидеть в его объятиях, пока жар и влага не наполнили нижнюю часть моего бикини невыносимым теплом. Это чувство было таким взрывным и неожиданным, что грозило сжечь меня в огненном аду на целую вечность.       Его руки, когда-то такие жесткие, были подобны шёлку на моей коже, и когда он прикоснулся ко мне между ног, это была нежная ласка, успокаивающая боль, подобной которой я никогда не испытывала. Я чувствовала себя в безопасности, хотя и не должна была находить утешение в этом знании; оно переполняло меня радостью и удовольствием.       Я вздохнула, когда его пальцы распустили маленькие бантики по бокам моего бикини, и трусики упали на пол, прежде чем я обхватила Ксавье за талию, а он не отпустил меня.       Его пальцы были слишком заняты попытками расстегнуть собственные джинсы, и я насадилась на его член, как только он высвободился.       Мы застонали одновременно, когда он начал мучительно медленно трахать меня, стоя на месте, а я пыталась контролировать наши движения, но это была неудобная поза, которая позволяла ему полностью контролировать наш секс.       Я задумалась, хочет ли он вообще доминировать надо мной, когда он прошептал мне на ухо: — Не кончай, пока я не разрешу.       — Что произойдет, если я это сделаю?       — Ты будешь наказана.       — Может, я хочу, чтобы ты меня наказал. Это заставит тебя держать меня здесь дольше, чем нужно, и мне не придётся возвращаться в реальный мир. Пока нет, не сейчас.       Ксавье заставил меня замолчать, снова поцеловав в губы, и его язык ворвался в мой рот с яростной лаской, на которую я тут же ответила. Он медленно подвёл нас к кровати и бросил меня на неё, хотя там не было ничего, кроме наматрасника, прикрывавшего голый матрас.       Он внезапно отстранился от меня и встал, а я легла с закрытыми глазами, прежде чем открыть их и посмотреть, что он делает.       Я села, широко расставив ноги, и наблюдала, как он снимает свою толстовку и джинсы. Его тело было таким стройным, гладким и безволосым. Он был выбрит везде, а я не заметила этого прошлой ночью. Его член, алый с сердито-фиолетовым кончиком, странно смотрелся на фоне его алебастровой кожи с едва заметным золотистым оттенком. Не знаю почему, но благодаря отсутствию загара его бледная кожа казалась прохладной и готической. Во внешности Ксавье не было ничего болезненного; вместо этого он напоминал мраморную статую, идеальную и белую на фоне моей оливковой кожи.       Сочетание его молочной кожи с моей собственной было ещё одним возбуждающим фактором, который ни один из нас не мог объяснить или понять.       — В чём дело? Я не загораю, я знаю. Мне нужно сходить в один из этих салонов и воспользоваться спреем, потому что… увы, я не могу загореть естественным образом. Не очень сексуально, да?       — Почему же? Потому что, чтобы быть красивым, нужно быть брюнетом и загорелым? — спросила я вслух.       — Да, конечно. Это то, каким, по мнению всех журналов, должен быть сильный альфа-самец.       — Я люблю тебя таким, какой ты есть. — и быстро прижалась губами к его губам, хотя бы для того, чтобы загладить свою оплошность, вырвавшуюся этой странной фразой.       Я его не любила, мы просто трахались, потому что именно так поступают здоровые, нормальные взрослые люди, которых влечёт друг к другу. Не было никакой любви, только похоть.       Ксавье прервал наш поцелуй, прижав меня к себе, но немного приподнялся, чтобы увидеть мою грудь. Он погладил её, прежде чем наклониться и взять в рот мой левый сосок. Я громко застонала.       — Мне нравится, как ты выглядишь, твоя кожа, запах твоего тела. Я думал, что никогда… Но теперь я чувствую только твой запах. Твой аромат преследует меня, и я думаю, что каждый раз, когда я снова почувствую запах фиалок и ванили, я сразу вспомню о тебе.       — Теперь у тебя есть я, — улыбнулась я.       — Да, это так. Но иногда обладания недостаточно. Особенно когда это ненадолго, и я совершенно не контролирую, когда ты меня бросишь.       — Ничто не вечно, Ксавье. Ты знаешь это лучше меня.       — И я по-прежнему хочу, чтобы ты была в моих объятиях и здесь, в моей постели, вот так, навсегда. Я бы отдал за тебя всё, включая жизнь. Если ты не хочешь этого, то мы можем быть обычной парой, и я сделаю это ради тебя. Нам не нужно делать ничего, чего ты не хочешь.       Слезы застилали мне глаза.       — Ксавье, прекрати… прекрати эту бессмысленную болтовню и просто трахни меня, пожалуйста.       — Это не исправит того, чего тебе не хватает… чего не хватает мне, и мы оба это знаем, Уэнсдей.       — Верно, но мы оба заранее договорились о том, что это будет, и иногда в жизни ничего нельзя вернуть, так что тебе просто придётся смириться с тем, о чём ты меня попросил, и когда придёт время мне уйти, я это сделаю, — дипломатично ответила я.       — Хорошо. — его изумрудные глаза блестели, но под моим взглядом заметно потускнели. — Перевернись, чтобы мне не пришлось смотреть на тебя.       — Ты же не собираешься… — я замолчала, страшась мысли о том, что он возьмёт меня анально. Мой зад невероятно болел, потому что я никогда не была любительницей анального секса и предпочитала естественный, нормальный способ, которым обычно занимаются люди.       — Это не тебе решать. Помни, ты принадлежишь мне до тех пор, пока я не верну тебя к нормальной, повседневной, скучной жизни, чтобы я мог делать с тобой всё, что захочу.       Я перевернулась на живот, а он схватил меня за талию и потянул вниз, пока мои ноги не коснулись пола.       Я не могла скрыть, что мои ноги дрожат и подкашиваются, даже несмотря на его сильные руки и то, как уверенно он меня держал.       Ксавье вошёл в меня, и я застонала, когда он начал двигаться внутри медленными, размеренными толчками, которые потрясли меня до глубины души. Мои ноги подкашивались, и было неудобно стоять.       Я попыталась перераспределить вес и перенести его на верхнюю часть тела, которая всё ещё опиралась на кровать. Одна из его рук больше не держала меня за талию и проскользнула между моих разведённых ног.       Его пальцы массировали мой клитор, и как раз в тот момент, когда я была на грани оргазма, он отстранился, и его пальцы исчезли.       Я была крайне возбуждена, недовольна и застонала, но это был стон чистого гнева и раздражения. Он засмеялся и ввёл свой твёрдый член в мою задницу, растягивая и открывая меня, пока не вошёл по основание.       Я прикусила нижнюю губу и попыталась сдержать звуки, которые сказали бы ему, что мне это больше не нравится, даже если ему так хотелось. Это казалось несправедливым. По сути, я отказала ему в отношениях, поэтому он собирался наказать меня, потому что мог и знал, что я ничего не сделаю, чтобы его остановить.       Я должна была признать, что это было не так больно, как прошлой ночью или когда Кассий трахал меня так раньше. Возможно, всё было не так уж плохо.       Я попыталась вспомнить те несколько книг, которые читала о БДСМ. На ум пришла Аннабель Джозеф, и я вспомнила, как она говорила о месте, куда саба отправляется, когда боль становится невыносимой. Однако у меня не было «излюбленного» места, потому что я никогда не была настолько подавлена, что мне нужно было сбежать от секса, пока я была в состоянии его получить.       Когда я подумала, что больше не выдержу, потому что он врывался в меня так, словно никогда больше не займётся сексом, и мы оба были покрыты тонким слоем пота, он снова начал ласкать мой клитор, и я с приятным удивлением обнаружила, что моя плоть затвёрдела, как гранит, под его прикосновениями.       Я всё ещё была возбуждена, хотя он ничего не делал для меня в сексуальном плане, кроме как злил, но Ксавье прошептал мне на ухо: — Кончи… Сейчас…       Боже мой, я ненавидела себя в тот момент, но когда он разрешил мне испытать оргазм, я сделала это.       Волна теплого экстаза прокатилась по моему телу, пока я не закричала от приятных спазмов, а он не выругался по-немецки, кончив одновременно со мной.       Что он со мной делал? Я бы никогда не смогла пережить это или то, что было после, но в тот момент я жила ради нескончаемого оргазма, который продолжал сотрясать моё тело под его настойчивыми, но нежными прикосновениями.

***