услышь меня и вытащи из омута.

      Яку зажимает зубами сигарету, пока пальцы порхают по клавиатуре ноутбука. Пишется очередная муть с черным юмором, где в конце не останется ни одной живой души. Все по классике Яку Мориске. Как он умеет. Как он любит. На эту муть даже заказы давно не прилетают, Мориске пишет больше для себя. Может, какие-то отчаянные три калеки найдут это в сети, почитают и забудут. Но это неважно.       От сцены, в которой подобно салюту разлетаются по асфальту кишки, его отвлекает долговязый медбрат.       — Че ты тут забыл? — Мориске вопросительно гнет брови и стряхивает пепел в граненый стакан из-под компота, который стащил из столовой.       — А чего вы курите в палате?       — А нахуй я по-твоему випку оплачиваю? Чтоб курить на улице?       — Яку-сан, у нас, вообще-то, вообще курить нельзя, — с умным видом говорит Лев.       — Угадай, кому похуй?       Рехабовский медбрат Лев Хайба — это еще одна головная боль Яку. В целом, все бы ничего, но Лев слишком уж настойчиво преследует его хвостом, задает наитупейшие вопросы, вынюхивает весь распорядок дня Яку. А самое страшное то, что он смотрит своими огромными зелеными глазами так, будто пытается заглянуть в душу. Мориске не особо горит желанием пускать таких мальчиков в свою темную душонку.       — Кто-то опять умер? — Лев кивает головой на ноутбук.       — С чего ты взял?       — У вас лицо такое грустное, как будто вы снова убили кого-то в своей книжке.       — Еще секунда, и лицо станет веселее, потому что у меня следующий в очереди на убийство ты.       — Вы и про меня напишете?! — непонятно чему радуется Хайба.       — Нет, придурок, я тебя просто убью, — а еще Яку не любит разъяснять очевидные вещи.       Лев по-ребячьи обижается, дует губы и бубнит что-то про незаслуженную грубость в свой адрес, но очень быстро остывает и начинает донимать Яку дальше.       Как-то раз Мориске все-таки поддался на уговоры Хайбы и рассказал сюжет одной из своих историй. Лев тогда просто молча вышел из палаты, отказавшись от щедрого предложения в виде напечатанной книги. И даже целую неделю не интересовался, что же там еще такого новенького написал Яку. Но у Льва, видимо, память как у рыбки, и он спустя эту же неделю счастливо забыл о чем рассказы молодого писателя. Яку, кстати, больше и не делился, хотя впечатлительные мальчики — его слабость под номером два.       — А что вы будете делать после того, как выйдете отсюда?       Это уже что-то из разряда философского «а есть ли жизнь после смерти» и прочее. Яку, если честно, не держит при себе ответов на такие случаи.       — Ты в интернете нашел список умных вопросов, чтобы больше не казаться тупым?       Ему уже жалко становится этого парня. Но у Яку язвительность и сарказм вместо защитного механизма, шестеренки крутятся двадцать четыре на семь, противно при этом поскрипывая. И с этим ничего нельзя поделать. Потому что Яку совсем-совсем-совсем не хочет, чтобы такие люди сближались с ним. Даже не смотря на очевидную глупость, которую Лев показывает всем своим лицом, будто бы хвастаясь: «смотрите, какое я ебланько», он все равно кажется неплохим человеком. Даже хорошим. Очень хорошим. Яку боится хороших людей. И себя к хорошим явно не причисляет.       Но к охуенным причисляет еще как.       — Я слышал, что некоторые после реалиби… ребелиби… ребели…       — Лев, я понял.       — Так вот, короче, некоторые выходят и идут на группы анонимных наркоманов, чтобы не сорваться в дальнейшем.       Мориске ведет бровью. Вообще-то, не смотря на двух вечных обдолбышей в его довольно-таки близком окружении, сам Мориске чист с тех пор, как заехал сюда. А окружение близко настолько, что их палата находится по соседству. Так что проблем со срывами быть не должно.       — Ну и ну, кучка неудавшихся передозов обменивается значками, кто сколько дней уже не колется. Гениально, просто гениально, в пизду их.       — Яку-сан, ну почему вы так? Люди же стараются, — Лев теряется в волнах раздражительности Мориске.       — Хуево стараются, — отрезает Яку. — Ты же в курсе, что бывших наркош не бывает?       — Вы совсем не верите в себя?       — Я жить хочу, Левушка, а не ходить на сборища неуверенных в себе хуил до крышки гроба.       Нельзя найти в мире еще одного подобного ему человека, который так же жаждет бурного течения жизни. Забавный парадокс Яку Мориске — при его диком желании жить в его же биографии можно нашарить целых тринадцать неудачных попыток суицида. Он отшучивается, что тринадцать — его любимое число, поэтому добил, как и хотел.       У Льва начинает урчать живот. Яку отрывается от клавиатуры.       — Обед же только что был?       — Я не успел.       — Ты ничего не ел сегодня? — Мориске яро возмущается безалаберным подходом к своему здоровью, тем более если так относится к себе медицинский работник.       Яку встает с койки, подходит к тумбочке и копошится внутри. Спустя полминуты он достает оттуда пачку венских вафель, шоколадные печеньки и сырную слойку в пакете. Засовывает все в руки отмахивающегося Льва и не принимает возражений.       — Бери-бери, я говорю, у меня все равно засохнет. Не еда, конечно, но хоть что-то.       — Спасибо большое, Яку-сан! Может, вы тоже что-нибудь хотите? — искренне интересуется Хайба.       — Посадский белый трюфель хочу. В Россию что-то тянет, — Яку отворачивается к окну и уходит в свои мысли.       За Хайбой медленно закрывается дверь.       Спустя пару часов, у Мориске заканчивается желание думать и даже убивать своего книжного героя. Он трет виски, испускает тихий, разочарованный в этом дне, стон в пустоту, но волосы рвать с головы еще не торопится — возраст, все-таки, близится к щекотливому. Щекотливый — это когда каждый седой волосок считается за масштабную трагедию, а выпавший хоронится со слезами на глазах. Яку слишком охуенный для того, чтобы быть лысым.       Он быстро набирает сообщение Сугаваре, натягивает на себя самую теплую серую вязаную кофту, берет пачку сигарет и движется к лифту. Больше всего Яку ненавидит апрель. В апреле его всегда морозит, а еще накатывает непонятный депрессняк. Яку, конечно, крутой и ему не до всяких депрессий, но весна берет свое и грубо затыкает ему рот.       На выходе из центра Мориске сразу же вляпывается в лужу и понимает, что тапочки он не переодел. Розовый кролик на правой ноге становится серым и каким-то поникшим.       Яку доходит до второго корпуса. Там находится тренажерка, и все прекрасно знают, что тренажеркой пользуется только Иваизуми, и то, только если Ойкава совсем уж доведет. Поэтому за тренажеркой можно было свободно курить. Там они и встречаются с Сугаварой.       — Приветик, давно не виделись, моя маленькая крыска, — Суга по-бразильски целует его в обе щеки и приглашает сесть на огромный кирпич, стоящий тут вместо лавки.       — Давай, крыска побольше, расскажи мне все сплетни, которые успели тут случиться после обеда.       С Коуши они познакомились еще задолго до рехаба. Это довольно-таки увлекательная история, которую можно рассказывать вечно, передавая из поколение в поколение, мол, послушайте, как ваши деды подружились и миру настал пиздец. Яку тогда с успешной продажи всего тиража купил себе старенький харлей. Давно хотел, почему бы и нет.       Почему же все-таки «нет» до него дошло не сразу.       Мориске вышел из магазина, понтово покрутил ключи на пальце, да и выронил пакет из другой руки прямо там же, когда увидел, что на его харлей садится какой-то неопознанный субъект. Понравилось ли это Мориске? Вообще нет. Понравилось ли это неопознанному субъекту? Судя по воодушевленному лицу, точно да.       У Яку невозмутимость упорно держалась до конца, даже когда он увидел, что незнакомец достал из штанов клещи. Но на клещах Яку все же решил поинтересоваться, чем тот занимался:       — Ты долбоеб?       — А что? — в невозмутимости угонщик не уступал.       — А то, что это мой мотоцикл, тебя не смущает?       — А, ой, правда что ли? Перепутал, вот же мой!       Мориске скептично смотрел на то, как парень, не моргнув и глазом, перелазил на совершенно не похожую ямаху, но тактично сделал вид, что поверил. В конце концов, это не его дело, раз мотоцикл так и не успели угнать. Поэтому он сел на свой, завел мотор и уже собрался уезжать, как вдруг выбежал хозяин этой самой ямахи и начал издавать угрожающие крики. Надо было сматываться, пока под раздачу не попал сам Яку, но угонщик решил все по-своему и запрыгнул к нему, обвив со спины его тело руками.       — Меня, кстати, Суга зовут, а ты потом представишься, гони уже!       И Яку погнал.       — Был сегодня у нового психолога, прикинь, — Суга вырывает его из воспоминаний, нетерпеливо пощелкивая штангой в языке.       — И че, как?       — Да пойдет, вроде не лох, но такой молодой, жесть вообще!       — Че, прям школота? — Яку поджигает сигарету.       — Не, ему двадцать пять, кажись.       — Суга, ты всего на год младше.       — Какая разница, кис? — Коуши кокетливо взмахивает рукой. — Зато для тебя он молодой.       — Хватит напоминать о том, что я дед, — Яку морщится. — Он практикант что-ли?       — Нет, у него диплом уже даже есть, красный, представляешь, — восхищается Суга, как будто бы знает, что такое диплом.       Сугавара искренне верит в то, что его отказ от учебы после школы является стратегически верным решением. В чем заключается смысл его стратегии — он сам в душе не ебет.       — Мне тоже к нему сегодня, кстати, надо, — Яку смотрит на тучное серое небо, в котором даже нет намеков на солнце. Просто светло, и все.       Суга поправляет ему кофту, которая надоедливо сползает с одного плеча, а также заботливо ругается на то, что Мориске неприлично и стремительно худеет, раз с него уже сваливаются шмотки. Останавливается с этой тирадой Коуши только через минуты две, смачно хлопая себя по лбу, так как в голове всплывает еще одна сплетня, и он начинает: «Нет, Мори, ну ты прикинь, че было, короче…»       Спустя час, зная уже абсолютно всю биографию каждой крысы в этом рехабе, Яку довольный идет на шестой этаж. И это бессмысленно, думает он, ведь куда лучше психотерапии всегда будет старая добрая сугатерапия.       — Добрый день, Яку-сан.       Акааши Кейджи приятный человек, он располагает к себе. Просто дело не в нем, далеко не в нем. Дело в самом Яку.       — Как думаете, Яку-сан, какая ситуация вас подтолкнула к этому?       — Война, наверное.       — Думаю, вы правы. Расскажете подробнее?       — Больная тема.       — Я вас понимаю.       И Яку умело обходит вопросы, лелея надежду на неопытность психолога. Мориске боится только одного — если он вдруг начнет рассказывать все по факту, как и есть в его зачуханской жизни, то психолог быстренько наберет номерок психиатра, и будет Яку вместо прекрасного городского заката рассматривать лес из окна психушки.       — То, что сейчас происходит с вами — это ожидаемый результат вашей жизни до этого?       — Естественно. И естественно, мне хочется двигаться дальше.       А Мориске слишком любит жизнь, чтобы добровольно сдаваться в психушку. Даже не смотря на свои ебучие тринадцать попыток выпилиться к чертям собачьим. Возможно, все не так плохо на самом деле, все не так, как думает он. Но рисковать Мориске не хочет. Он слишком охуенный для психушки, психушка его просто не переварит.       Поэтому Акааши удивленно сообщает, что хочет дать рекомендации наркологу и терапевту к скорейшей выписке из рехаба. И, конечно же, Яку соглашается с ним. Ему ведь и правда в рехабе делать больше нечего, он чист. Что с него взять?       Вечером в палату заглядывает Лев. Он протягивает Мориске коробку конфет.       — Что это?       — Белый трюфель, — чешет голову медбрат, — но я не совсем уверен, что он посадский.       — Лев, я имел ввиду грибы.       — В смысле, грибы?       — В прямом, грибы.       — Извините? — Лев стремительно краснеет.       — Спасибо большое, Левушка, мне приятно, правда, — искренне отвечает Яку, зная, что конфеты он все равно скормит этому же Левушке.

***

      два года назад

      Куроо выдергивают с выставки какие-то подвыпившие незнакомые ребята. Проблема «незнакомства» решается буквально в считанные секунды, и вот — они лучшие друзья. Очередная пустая тусня, на этот раз со студентами какого-то навороченного университета. Тетсуро, конечно, польщен, что третьекурсники считают его за своего. Сам Куроо уже навеселе — его припудренные ноздри откатывают к фантазиям, в которых они сейчас люто отжигают на Карибах, но ничего интересного он на самой тусовке не видит.       Чья-то огромная квартира, куча пьяных, да и не только пьяных, молодых ребят, уже появляются первые бессознательные тела, преграждающие пути в узких коридорах, между комнатами. Куроо разнюхивается парой дорог с симпатичной девчушкой на кухне, но она не настолько симпатична, чтобы фокусировать на ней внимание дольше пяти минут. Поэтому он бодро подмигивает ей, и так же бодро сваливает исследовать другие комнаты.       В самой дальней находится кукла. И да, это самая верная и подходящая к такому случаю метафора. Кукла скучающе подпирает щеку рукой и незаинтересованно скользит взглядом по Куроо. А для самого Куроо это словно красная тряпка, поэтому он незамедлительно начинает донимать беднягу.       Куклу зовут Ойкава Тоору. И Ойкава Тоору очень ленится вести диалог, поэтому Куроо пытается выцепить хоть что-то, что сможет оживить блеск в его глазах. Наступает время доебаться.       — Ну расскажи хотя бы, может любишь чего? — Тетсуро тычет пальцами под ребра, будто пытаясь их пересчитать.       Вместо ожидаемого оживления блещет нихера не ожидаемая маниакальность. Ойкава кривит губы в ухмылке, всем видом давая ясно понять, что рассказывать о себе он не собирается, тем более ему.       Ойкава недовольно ведет плечами, сползает одежда, открывая вид на кошмарные синяки. На руках, где закатаны рукава мешковатой толстовки, тоже видны синющие отметины. Почему-то Куроо уверен в том, что у Тоору имеется фетиш на удушение. Уж слишком хорошо смотрелись бы такие же следы от пальцев и на прекрасной шейке Ойкавы.       Он вздыхает и с сомнением смотрит в сторону Куроо, словно думает рассказать, или же нет. Тетсуро ехидно лыбится и в ответ стреляет своими обдолбанными глазками поверх солнцезащитных очков.       — Вот докопался же, настырный…       Оказывается, Ойкава Тоору страсть как обожает карты.       — О-о, — тянет Тетсуро и достает из своей сумки колоду. — Это уже поинтереснее молчанки будет.       — Что-ж ты раньше не сказал, что у тебя есть карты? — Тоору с удовольствием тянет свои руки к потрепанной колоде и нежно гладит ее пальцами, словно ждал ее с фронта целую вечность.       Вдруг колода исчезает в ладонях Ойкавы. Он смотрит на Тетсуро забвенным взглядом, чуть склонив голову вправо. Тасует карты он божественно. Спору нет. Такое Куроо помнит только из в фильмов про мафию в 70-х годах. Карты будто летают между пальцев Ойкавы. Тетсуро сглатывает, завороженно поглядывая на фокусы Тоору, пока изящный носик картежника не скрывается за веером карт, зажатым в его тонких пальцах.       Казалось, в Ойкаве идеально все. Все, кроме его крайне ебнутого смеха.       Куроо умеет шулерить неплохо, но и Тоору оказывается не простаком. От этого поблескивающего взгляда становится не по себе. Тетсуро резко ощущает желание занюхнуть дорожку-другую. Не проходит буквально и минут пяти, как Куроо ошарашенно смотрит на эту кулу, которая, тихо посмеиваясь, с чувством собственного превосходства показывает козырного короля, прикрывая им свой левый глаз. Воняет самоуверенностью.       Тетсуро забирает колоду в свои руки, смотрит поверх очков на Тоору. Куроо хищно облизывается и раскидывает карты, пока Ойкава снова безумно хохочет, заламывает пальцы и кокетливо поглядывает в ответ.       — Еще разок? — хрипло спрашивает Куроо.       «Карты» — то самое слово, которое заставляет кровь в венах течь стремительнее. «Карты» — то самое слово, от которого Ойкава может возбудиться гораздо быстрее, нежели от хорошего секса.       — Черт, давай по новой, я вхожу в кураж!       Видно, что Куроо не нравится проигрывать. Ойкава тот человек, который получает удовольствие не от выигрыша, а от того, что видит эмоции проигравшего. Он слово эмоциональный вампир, получавший наслаждение от негатива окружающих. Все эти эмоции туманят мозг на следующую партию — Ойкава не видит мастерства Тетсуро, пока не понимает, что остается в дураках.       — Хах, а ты не промах, — холодно произносит Ойкава, смотря на последнюю карту, которую кидает победивший Куроо. — Но ты не учёл, что эта карта уже выбывала. Если думаешь мухлевать у меня перед носом, то делай это не столь очевидно, я все замечаю.       На самом деле Ойкава вообще не уверен, мухлевал его новый дружок или нет, ведь за ходом этого кона сам Тоору не особо следил. Но вид Куроо наталкивает на мысль, что, возможно, чутье его не подвело. Проведя языком по зубам, Тоору тихо посмеивается и ждет, что ему скажут в ответ.       Куроо с прищуром пялится на Ойкаву. Да, он подменивал карты пару раз, но конкретно эта карта ни разу не выбывала, Тетсуро ее только-только достал из колоды. Очевидно, что Тоору решил рискнуть и взять Тетсуро на понт. Однако, риск был не оправдан, и Куроо качает головой. И даже дружелюбно настроен, пока грязный ротик Ойкавы вновь не раскрывается.       — Неужели твоя мать не научила тебя не лгать людям? — снова хохочет Тоору, но ему резко становится не до смеха.       Для Тетсуро мамочка является больной темой, ведь он любит свою мамочку и любит очень сильно. Она и так слишком много страдала в своей жизни, поэтому всяким маленьким недоразвитым ублюдкам, вроде Ойкавы Тоору, не следует даже вякать в сторону его матери. Именно поэтому Куроо, с притупленными от наркоты осязательными ощущениями, подрывается с пола и ебашит с размаху в нос Ойкавы. Вроде, слышится хруст. Брызжет кровь. Тетсуро утирает свое лицо, размазывая красные капли по подбородку и присаживается на корточки подле упавшего Ойкавы. Тот, кряхтя, поднимается и продолжает истерично смеяться. Куроо поднимает на лоб свои очки и бездонными зрачками гипнотизирует Тоору.       — Что ты так взъелся, Тетсу, я как-то обидел твою никудышную мамашу, которая даже не удосужилась обучить свое дитя элементарному этикету?       Ойкава нарывается. Нарывается, зная, что его сейчас ждет, но продолжает выжидающе смотреть на объебанные пешки Тетсуро и безумно хихикать. Мерзкий смех. Куроо садится на бедра Тоору и начинает замахиваться на удар. После, вроде бы, второго, вся физиономия Ойкавы уже заляпана кровью. Куроо тянется руками к его шее и начинает исполнять мимолетную мечту про отпечатки своих пальцев на коже этого места. Нажимает большим пальцем на кадык, сжимает все сильнее, сильнее и сильнее. Губы Ойкавы искажаются в ухмылке. А Куроо чувствует его возбуждение.       — Я знал, что тебя возбуждает, когда тебя пиздят, — шельмовато ухмыляется Куроо, но рук не убирает.       А еще он прав насчет удушения. Тоору изворачивается, хватая Тетсуро за запястья, и, с невесть откуда взявшейся силой, одергивает руки от своей шеи. Если он так силен, то какого хрена он подставляется под удары? Ебанутый. И этот самый ебанутый резко подается вперед, до крови укусив Тетсуро за нижнюю губу.       Тоору слизывает с лица Куроо свои же капельки крови, что попали на кожу, отталкивает его спиной в разбросанные карты. Воздух накаляется до невозможности, Ойкава снимает с себя верх, усаживаясь на крепкие бедра Куроо. Тело Тоору сплошь покрыто шрамами и синяками.       — Я уже чертовски ненавижу тебя, Тетсуро… — смеётся Ойкава, приближаясь вплотную к губам Куроо, переходя на шёпот, — зачем ты так со мной?       Жарко. Очень жарко. Они как путники, измотанные жаждой. Ойкава впивается в губы Куроо, которые сейчас для него слаще даже самого вкусного мороженого. Кровь мелкими дорожками стекает на плечи, и Ойкава, взяв широкую ладонь Тетсуро в свою, кладет ее себе на шею.       — Пожалуйста, продолжай.       Очки чуть съехали со лба Куроо, в итоге Тоору откидывает их куда-то в сторону, а Тетсуро провожает их грустным взглядом, не отрываясь от чужих губ. Куроо резко переворачивает его на спину, положив прямо на карты, и оставляет смачный засос на шее. К измазанной в крови щеке Ойкавы прилипает дама черви. Когда Тетсу стягивает с него штаны, отправив их вслед к кофте, к ягодице Тоору неиронично прилипает еще и дама пики. Куроо сжимает до боли то его запястья, то заново возвращается к шее, иногда оттягивая волосы на затылке.       Обычно под наркотой у Куроо никак не получается вызвать эрекцию, но Ойкава, истерически хихикающий, будучи измазанным в своей же крови, смог это сделать. Тетсуро продолжает терзать его шею и синюшные ключицы, прокусывает кожу, вызывая тем самым громкие стоны выгибающегося Тоору. Тетсу засовывает свои пальцы ему в рот и смотрит на то, как тот обильно смачивает их слюной и возбужденно смотрит горящими глазами из-под полуоткрытых век, пуская томные вздохи. Тетсуро ждет, пока тот заржёт своим припизднутым смехом, чтобы немного остыть, облагоразумиться, прекратить этот цирк. Нужно уходить. Явно.       Но Куроо лишь просовывает сразу два пальца внутрь, раздвигая их ножницами, с силой надавливая другой рукой на истекающий смазкой член Тоору. Тетсуро входит в раж и вылавливает своими ушами вскрики парня под ним. Когда до Тетсу донесится: «да похуй уже, давай так», у него срывает абсолютно все тормоза. Он чувствует себя ебаной разогнавшейся феррари до двухсот километров в час на трассе. Облизывает постоянно пересыхающие губы и чувствует потребность только лишь в двух вещах: попить водички и трахнуть Тоору. Куроо успевает раздеться.       Закинув тонкие щиколотки себе на плечи, Тетсуро резко входит, глядя своими днищами черных морей в глаза извивающегося под ним Ойкаву.       Ойкава перевозбужденно всхлипывает, чередуя эти звуки с оглушительными стонами, и закатывает глаза. Куроо думает, кто быстрее: Ойкава помрет прямо с его членом в жопе, или же кто-то все-таки прибежит на эти стремные звуки. Но все равно продолжает буквально вытрахивать душу из избитого жизнью, да и не только жизнью, Тоору. Куроо кладет свои ладони на и так потрепанную шею, придушивает и продолжает вдалбливаться в него. Ему нравится слушать рваные вздохи картежника.       Ойкава сжимает крепкие плечи Тетсуро и всеми силами старается сдерживать стоны, но они все рвались и рвались наружу из уже осипшей глотки, которую сдавливает Куроо. Тоору не чувствует тела, от нехватки воздуха голова чертовски кружится и ему кажется, что он отключается. Прикусив губу, Тоору улыбается из последних сил, пытается снова сказать что-то колкое, но ощущение пустоты в голове делает его неспособным связать даже двух слов. Он чувствует лишь возбуждение, которое волнами накрывает снова и снова. С каждым толчком вовнутрь, Тоору кажется, что он отправится на небо прямо сейчас, но это безумно… Заводит.       Тоору на грани потери сознания, и его возбуждает эта мысль. Только безумец может получать удовольствие от боли и Ойкава является им. В чувство он приходит только тогда, когда Тетсуро убирает руку с шеи. Ойкава громко стонет, кончая себе на живот, жадными вдохами впитывая в себя воздух, которого катастрофически не хватало.       — Ладно, а ты ничего такой, — Ойкава все ещё лежит под Куроо, не в силах даже пошевелиться.       В следующую их встречу, которая все же состоялась, Куроо предлагает развлечение поинтереснее: он высовывает язык, показывая яркую марку.       — Под ними прикольно трахаться, — беззаботно поясняет Куроо и затаскивает Ойкаву в мокрый поцелуй.       У Ойкавы нет родителей, потому что они умерли совсем недавно в аварии. У Ойкавы хорошее наследство, которое ему по сути и нахер не нужно такой ценой. У Ойкавы необъяснимая тяга к азартным играм и к таким мутным типам, как Куроо. У Ойкавы только лишь случайные быстрые связи, потому что ему никак не удается завести близкие отношения. У Ойкавы на фоне одиночества развивается дичайший дефицит внимания. У Ойкавы из-за этого странная манера поведения, которая создана лишь для того, чтобы этот дефицит восполнить.       И к Ойкаве прилипает намертво Куроо Тетсуро. И больше ничего хорошего в жизни Ойкавы не случается.