IX
3 мая 2025 г., 01:58
полтора года назад
После аварии Ойкава больше не может смотреть на родительский дом, что остался ему в наследство. Продать и купить новое жилье — рука не поднимается. Поэтому в один момент он собирает все свои вещи и выбивает место в общаге. Ойкава учится в перспективном высшем учебном заведении страны. Ойкава подает надежды в любом своем начинании. Ойкава собирает восхищение со всех, кто встречается ему на пути. Потому что — да, Ойкава действительно чертовски ахуенный человек. Он и вправду самый желанный в мире, и не в похотливом плане. Ему много кто хочет дать то самое, что он ищет вообще не в том человеке. Поэтому Ойкава не обращает внимание на всех остальных. Тоору бросает учиться. У него нет времени на учебу, он все свое время отдает бессмысленным тусовкам с тем странным художником, с которым знакомится на вписке. Ойкава всю жизнь чувствует давящее одиночество, он даже не догадывается, что посмотри он шире — мгновенно нашел бы все, что ему так необходимо. Люди — серые. Художник — яркий. Ойкава — зависимый. В общаге он делит блок со своим странным соседом. Ушиджима Вакатоши молчаливый, неинтересный, подозрительный, еще какой-то уж слишком широкий, что аж пугает. Но у Вакатоши отчего-то горят глаза, когда он смотрит на Тоору. Тоору всегда ежится и чувствует себя максимально дискомфортно под таким взглядом. Свободно вздохнуть больше не удается, когда жизнь Ойкавы катится в тартарары — в общаге Ушивака всегда рядом. Ушивака — забавное прозвище, которое придумал ему Тоору после того, как тот весомо его доконал. В опьянении интересного характера он в последнее время всегда возвращается в общагу. Ему весело, хотя физическое состояние вообще не говорит об этом. Он похож на хуй пойми что. Осунувшееся лицо, синяки под глазами, стремительно падающий вниз вес. Но своей магической притягательной даже после этого Ойкава не теряет. Вакатоши бережно собирает пряди волос с мокрого лба Ойкавы и придерживает их, чтобы те не мешались, пока снова пьяный в стельку Тоору вырыгивает свои внутренности в унитаз. С художником Ойкава торчит, без него безбожно бухает. — Ушивака, катись к черту, я… — еще одна порция алкоголя вперемешку с желудочной желчью. Ушиджима со вздохом дает стакан воды бледному, словно поганка, молодому пьянице. Он пропускает мимо ушей все оскорбления, продолжает заботиться, потому что он чувствует — это сейчас необходимо Ойкаве. Хоть что-то, хоть кто-то, нужно образумить его, ведь ощущается — еще немного, и счастливого финала точно не будет. Надо успеть. — Я тебя уже, блять, ненавижу, — заплетающимся языком проговаривает Тоору. И глаза почти не врут. Нет, не ненавидит. Скорее, просто уже конкретно заебывет вечное присутствие Ушиваки рядом. Не ненавидит, но глаза горят чуть ли не бешенством. Вакатоши любит Ойкаву, а Ойкаве, как ни странно, он нахуй не сдался. Это Вакатоши может с чистой совестью нахрюкиваться в барах, но куда ему, он крепче кофе на языке никогда ничего не держал. В барах нахрюкивается Тоору, а кто тогда будет держать его волосы, пока он склоняет голову к унитазу? На уже давно не особо то и красивом лице темнеют глубокие синяки под глазами. Немного страшно смотреть, во что он превратил себя за эти месяцы, но… для Вакатоши Ойкава всегда останется тем самым красивым и неповторимым Ойкавой Тоору? Ойкава, наверное, не является сильным человеком, поэтому и напивается от неразделенной любви. Зачем ему рядом какой-то Ушивака, когда ему рядом нужен совсем другой, тот самый единственный загадочный своеобразный художник. Хотя Вакатоши с точностью на сто двадцать процентов скажет, что сильнее Ойкавы он никого не знает. Тоору сильный, правда. Просто сейчас времена трудные. Ойкава на дрожащих ногах поднимается с пола. Упасть башкой в унитаз ему не дают руки Ушиджимы. Не хватает тут только сотрясения и поездки в травматологию посреди ночи. С таким-то развеселым Ойкавой. — Да что ты пристал, в конце концов, — одергивая руки, Тоору снова падает на кафель. Вакатоши молча поднимает на руки пьяное тело и уносит укладывать пьянющего в щи Ойкаву в кровать. Лучше пусть спит, чем тратит силы на агрессию. Она правда изматывает, морально и физически, ей не нужно поддаваться. Вакатоши даже понимает, почему сам становится причиной и одновременно с тем мишенью для нее. Утром Тоору сидит на столешнице и дымит своими самыми крепкими сигаретами. Рядом уже стоит бокал с вином. Излюбленный завтрак Ойкавы последние полтора года. Вакатоши заходит и открывает балконную дверь настежь. Он не против своего пассивного курения ради Ойкавы. Но лучше бы тот, конечно, бросил. Для здоровья. — Не нужен ты ему. — А ты мне. Ойкава хлестко бьет по руке Ушиджимы, когда тот тянется к бокалу. Вылить хотел, паразит. Ушиджима пожимает плечами — ну нет, так нет, хочешь — травись. Хотя все равно внутри обидно — он же хочет, чтобы хорошо было, а не из упрямства своего навязчивого, мол нет, Тоору, ты что, так нельзя и это не принято в обществе. У Тоору хронический насморк, какая-то там стадия алкоголизма, прогрессирующая зависимость, огромные круги, словно у панды, под глазами, бесчисленные пьяные половые связи и надоедливый Ушивака под боком. У Вакатоши всего одна головная боль. Он ежедневно пытается донести до себя, что он лишь унижается перед Тоору, стоит просто бросить все это на самотек и забыть эту перегарную бестию как страшный сон. Съехать куда-нибудь в горы, любоваться пейзажами, завести коз и коров, заняться хозяйством, удачно жениться. — От тебя воняет как от взрыва на ликеро-водочном заводе. А он не может. Где-то существует личное солнце в жизни Ойкавы Тоору. Но не ему солнце светит. И все равно, Тоору надевает черные очки и идет спускать последние деньги на какую-нибудь дешевую водку. Чем хуже — тем лучше. Вакатоши плетется следом за ним в супермаркет. Мало ли ебнется где-нибудь. Опасения сбываются — Ойкаву приходится отклеивать с асфальта у общаги и тащить в комнату. Вечером Ойкава снова сидит со стаканом на кухне и глаза ему мозолит лицо Ушиваки. Стакан летит в стену, чуть правее от его головы. Осколки со звоном сыпятся вниз. — Я съезжаю. Видеть тебя больше не хочу. Заебало. Ему остается доучиться буквально год, но его отчисляют за прогулы. Ойкава — покинутый самим собой же человек. Есть люди, готовые давать ему все, что он захочет в эмоциональном плане, но он сам это отвергает. Бегает за хрен пойми каким отношением, не принимает все происходящее вокруг, да и себя тоже он не принимает. Все происходящее в жизни всегда натыкается на свой пик. Это может быть восхитительный, удовлетворительный пик, когда уже умеешь прыгать выше своего потолка. А может быть крайность. Когда все идет по пизде. Все идет по пизде, когда Ойкава стремительно пакует чемоданчики, чтобы умотать хер пойми куда. А сознание теряет уже не просто так, а с пеной у рта. И тогда действительно становится страшно. Вакатоши понимает, что у Ойкавы сейчас только такой пик. Так будет лучше, думает он, вызывая скорую, рассказывая про наркотическую зависимость своего соседа по общежитию, видя, как Ойкаву увозят на принудительное лечение. Откуда Ушиджима вообще мог знать, что там Ойкава вновь пересечется со своей римской империей, название которой — Куроо Тетсуро? И лучше уже не будет.наше время
— Как ты, Ойкава? — Нахуя ты пришел? Ойкава клянется, он пытается держаться. Это трудно, очень трудно. Нервные клетки не справляются, лопаются со звуком на высоких тонах, разливая свою агрессию по телу Ойкавы. — Уберите это говно отсюда, я сказал уберите, блять! — он все же ловит истерику. Ойкава пытается накинуться на Ушиджиму, но его держат аж два санитара под руки. На крики сбегаются все, кому не лень, и это насколько же громко кричит Тоору, что его слышно аж с первого этажа? — Я тебе сейчас глаза выколю, если ты не уйдешь, мразь. Он переходит на угрожающий шепот, смотрит с ненавистью прямо в глаза, а сам Вакатоши все так же молчит. И молчание бесит гораздо больше, нежели бы он что-то говорил. Ушиджима просто сдержанно кивает всем собравшимся, разворачивается и уходит, тихо закрывая за собой дверь. Ойкава пытается отдышаться и приходит в себя только спустя минуту от ухода Ушиджимы. Уводят Тоору на четвертый этаж. Это очень и очень плохо. На четвертый этаж попадать не хочет никто. Даже случайно ошибиться этажом в лифте — уже страшно. Ощущение, будто ты останешься там навсегда. Затянет — и все. Провожают вплоть до кабинета Вашиджо, чтобы не сбежал. Вашиджо встречает всей своей хмуростью, которая окутывает пространство вокруг, создает давящую атмосферу, она поглощает тебя с головой и вгоняет в свое царство, где тебя будут лишь осуждать. Не более. По старику не скажешь, что по нему плачет пенсия. Не смотря на свою старость, обвисшие седоватые брови, множественные переплетения морщинок на лице, он довольно-таки бодро мог всадить пропиздонов по первое число. Если надо — он горланит. Но в основном говорит угрожающе так, тихо, а страх все равно въедается в твой мозг маленькими лапками, что увязают по пути. — Я видел, что произошло в холле. Не повезло, не повезло. — И могу делать свои выводы на основе этой сцены. — Какое у вас право на это? — у Ойкавы вообще отсутствует будто инстинкт самосохранения. Напрочь отбитый, раз смеет дерзко задавать такие провокационные вопросы. Представить страшно, какое название медикамента после этого будет на бумажке под печатью. И с какой силой будут заталкивать их в рот сопротивляющемуся Ойкаве. — Моя аккредитация дает мне право на это, щенок, — голос психиатра начинает повышаться. Стук печати такой приятный, будь он в другой ситуации, но никак не в этой. Тоору наплевать, что там на бумаге. Он даже не смотрит, когда ему протягивают листок. Категорично обрубает: — Я не буду пить эти таблетки. — Тоору, — елейно начинает. — Ты же понимаешь, что мы тебя отсюда никогда не выпишем и ты никогда не сможешь вздохнуть уличный воздух, если будешь упираться. Ойкава и бровью не ведет — как же похуй. — Или ты хочешь быть не здесь? Психиатрическая лечебница тебя, наверное, больше устроит? — Не получится. — Получится, не переживай, — уверяет его Вашиджо, а следом бросает: — с бумажкой делай, что хочешь. Сейчас же отправлю указания, чтобы тебя утром и вечером кормили этим препаратом. — Забавно, вроде зависимости лечить должны, а лечите хуй пойми что. Психиатр пропускает колкую фразу мимо ушей и медленно, с долгими расстановками, добавляет: — Санитары будут следить, чтобы они были выпиты. Если противиться — они начнут тебя держать и засыпать в рот сами. Учти это. Колеса странные. После них Ойкава чувствует себя овощем. Ойкаве вообще не нравится ничего не чувствовать. Если до этого он страдал, но зато чувствовал в себе течение жизни, то сейчас он словно мертвая пустошь, на которой уже ничего не вырастет, ветру нечего колыхать, остались лишь трупы животных, подгнивающих и обездвиженных. Застывшая картинка. Смотрит в потолок, желание шутить давно исчезло. Хаджиме, наверное, вздыхает спокойно так, рад, что тот безумец с девятого наконец отъебался. Но Хаджиме все-таки переживает, на самом деле. Это непривычно, когда вмиг пропадает все то, к чему ты прикипел. Хаджиме думает. Сугавара учит прятать таблетки под язык. Тоору вяло кивает, но ничего не понимает. Не может вникнуть в объяснения, в голове так плохо, все путается, все бессвязно. Так больше невозможно. Суга тоже переживает. Видит, что глаза бессмысленно пялятся, и сделать ничего не может. Ойкава ведь вообще не такой. Так какого хуя? Нет сил даже плакать. Нет, все же не сил. Желания нет. Ни на что нет желания. Каково вообще быть человеком без каких-либо желаний, даже физических или биологически важных? Ойкава теперь знает. Сугавару сменяет Иваизуми. Трясет его легонько за плечи, говорит: — Я выбил у главврача разрешение на отмену этого лечения, скоро все нормально будет, слышишь? Ойкава? Ойкава рад бы радоваться, да радоваться не может. Медленно переводит взгляд на источник звука, слабо кивает. Хорошо. Это поистине ужасная неделя.***
— Я вот не знаю, закончится ли это когда-нибудь вообще? Куроо обдолбанный и его неспроста тянет на философские темы. Его тянет обсудить со знающим человеком — психолог, мать твою, все-таки — почему же наркотическая долбежка никак не заканчивается. Как будто бы у всех торчков в моменте возникает осознание, что нужно с этим что-то делать, хватит уже и все такое. А Куроо отличился снова, блять, у него ничего не возникает. — Что закончится? — Кейджи либо не понимает, либо специально вынуждает проговаривать все вслух. — Мое желание разложить тебя на столе. Тетсуро игры психолога не поддерживает, хотя он вроде как знает, что так нужно. Нужно отвечать на вопросы, честно отвечать. Пока говоришь, понимание ситуации и способы разрешения сами залазят в голову. Психологи сами ничего не скажут, они не могут сделать все за тебя — они лишь подталкивают. Понимает все это Тетсуро. Но свою так неуместную сейчас черту характера заткнуть не может. — Не закончится. Кейджи смотрит своей манящей бирюзой глаз, что разливает огонек внутри, чуть ли не до самой поджелудочной, круговоротом ощущений смывает все вокруг. Куроо не может ему противостоять. Куроо думает, что шутка про желание — всего лишь флиртующая шутка — превращается в настоящее. Действительное. Вот как. Если Тетсуро не поддерживает игры Кейджи, то Кейджи игры Тетсуро поддерживает еще как. Вот что возмутительно — только Куроо может себя вести столь непредсказуемо, но в последнее время Куроо и есть ходячий набор предсказуемых каноничных событий, в отличие от их психолога. Никогда не угадаешь, какой следующей фразой будет выпад на твои отвратительные, подстегивающие смешки. Акааши Кейджи уделывает, и уделывает смело, блестяще, превосходно. У Куроо рот в такие моменты всегда затыкается, хотя кто вообще может заткнуть рот самому Куроо Тетсуро? У Куроо таких чувств никогда не было. Он все испытывает впервые. Тот тип людей, которые настолько однолюбы, что собирают какой-то определенный набор характеристик, которого априори существовать не может. У Куроо эта генерация происходит максимально быстро, как-будто в автомате поочередно встают слоты. И выпадают там далеко не три семерки, а разные вишенки, собачки, конфетки. Выпадают особенности Акааши Кейджи. Как так получается? Куроо смотрит в ответ. Долго, утопая в попытках заглянуть туда, за. Нелепо барахтается, не может выбраться из-под толщи, только дадут сделать вдох, как сразу замачивают обратно с тройным упорством. Он влюблен любовью черной, нихера не окрыляющей, бьющей его раз за разом под дых, потому что лучше бы он никогда не влюблялся. Кому вообще нужен торчок с непрекращающейся зависимостью, которую носитель даже подавлять не хочет и не собирается. Как будто. Тем более — Акааши Кейджи. Идеальный, отточенный, невероятный. Такой, будто только что сошел с ренессанса, что ему безбожно подходит. И не зря Куроо нарекает его своей музой, ведь он и правда вселяет в его сознание, что-то такое, мысль, которая эфемерно витает вокруг Куроо, а он впустую ловит рукой, пытаясь ухватить, сжимает пальцы, а в ладони — ничего. Пустота. Потому что не ему понимать такого как Кейджи. Акааши — взрыв нейронных связей в голове. Информация перестает перекачиваться в мозге. Больше невозможно мыслить, запоминать, говорить, двигаться. Бесполезно стараться, соблазн сдаться гладит своими холодными пальцами, маня совершать грехи. Куроо знает свое положение дел, и что ему нихера не светит. Он и не будет пытаться даже. Так, изредка кидать свои порочные шутейки, чтоб Кейджи еще больше воротило от него. До тех пор пока не выпишется. А потом забудет. Забудет Кейджи. Куроо-то нет, Куроо никогда не забудет свою музу. — Что будем делать? — Терпение, Куроо-сан, терпение. Хотя я все же понимаю, о чем вы. Забавно так. И ничуть не удивительно. Изначально же ясно, что скрывал Куроо под своей изрядно потрещавшей маской. Акааши словно кидает издалека камнями ему прямо в лицо, потому что подойти небезопасно. При всем при том, что такому, как Кейджи, в целом непривычно бояться подобных вещей. Кидает метко, уверенно, без лишних промедлений. Потому что привык к такому действию. — Правда? — бессмысленный вопрос. — Да, — уверенный ответ. Отчаяние разливается в груди, злость на самого себя же. Что не приучен к подобным проявлениям. Да и учить-то некому. И винить себя за это — глупо как-то. Но ничего больше не остается. Куроо совсем не умеет разбираться с собой. Инвентаризация в душе будто бы впустую проходит раз за разом, ничего в нем не меняя. Уборка, после которой ебучие полы все равно грязные, черные разводы остаются и засыхают на кафеле, хочется позвать того самого уборщика из торгового центра, чтобы разрулил все это дело на своей желтой габаритной уборочной машинке. Но нет. Надо самому. Упрямо так, по-детски, топчет ножкой в песок. Надеется, что все получится. Но не получается ровным счетом нихуя. — Тогда помоги мне, Кейджи
