Сквозь тревожное забытье

      1902 год, Великобритания, город N.       Сиротка Ян Чонвон, которому было всего 7 лет, смотрел в окно. Тяжелый туман окутывал небольшой палисадник детского приюта Святой Агаты, в котором стояли рядки голых кустиков. Листья давно опали, превращаясь в желто-коричневую грязь. Но несмотря на такую унылую атмосферу, в маленьком детском сердечке теплилась надежда, что сейчас вот-вот его заберут родители. Он капризничал и плакал, зовя по ночам маму и папу, чем нещадно злил воспитателей.       В одну из ночей его жестоко наказала мадам Тортон — за очередные слезы по ночам. Она напоминала ожившую гравюру Альбрехта Дюрера — профиль, высеченный резкими линиями, прямой нос с небольшой горбинкой, словно ее мастер-гравюр ударил резцом, и тонкие губы-ниточки. Крючковатые пальцы, которыми она часто крестила пространство, нервно перебирали в моменты гнева медальон с изображением святой великомученицей Агатой. В руках она часто держала розгу, вымоченную в соленой воде. Запах нафталина смешивался с лавандой, как будто мисс Тортон была бальзамирована заживо, а монашеский балдахин ассоциировался с гипнотическим кошмаром.       Чонвон отличался от других детей — его восточная внешность вызывала презрение. Мадам Тортон не скрывала ненависти, наказывая мальчика за малейшую провинность.       — Тише, дитя, — монотонно в темноте шептала она, запрокидывая руку с «Ветвью молчания», — Слезы Твои — яд для души Твоеи. Послушайся Господа Бога, дитя, да искупи грехи Своеи.       Розга разрезала тишину и пространство. Боль резкой вспышкой прошлась от спины по всему маленькому телу. Слезы брызнули с новой силой, но мальчик не издавал ни звука.       Родители так и не появлялись, но Чонвон ждал. И продолжать ждать. Большими карими глазками хлопал и все фантазировал — вот сейчас из этого угла дома появится мама с папой. С собачкой, которую так давно он просил. А потом они пойдут в лавку, купят овощей для фирменного маминого блюда и будут дома пить вкусный чай. А затем на мягком коврике, он прикинется, что уснул, чтобы папа отнес его в теплую кроватку.       Мальчик достал из кармана маленький серо-голубой камушек. Единственное, что у него осталось. Он рассматривал его, крутя в маленьких пальчиках. Держа его у сердца, Чонвон опять с надеждой смотрел в окошко, ожидая чуда.       Чуда не произошло. Фантазия в виде неожиданного визита его родителей разбивалась об серые и унылые стены приюта. Время шло, его никто не забирал из этого места. К тому же, за его внешность дети дразнили, называя узкоглазым. Но Чонвон в обиду себя не давал, затыкая обидчиков колкими словами. За это мадам Тортон одаривала его новой порцией порки розгой по спине, за «сквернословие».       Он продолжал огрызаться, но в ночи шептал себе слова, которые когда-то ему сказал папа:       «Человек — как часы с треснувшим стеклом, — он поправил очки, разбирая сломанный механизм, — Твоя ценность не в том, что снаружи, а в том, что внутри».       Отец, Ян Хван, был талантливым мастером по ремонту ювелирных изделий и часов. Он был выше, с чуть сутулой спиной часовщика, в круглых очках, постоянно съезжавших на кончик носа. Его руки с длинными пальцами выглядели грубовато, но двигались осторожно и точно, словно всё ещё держали в себе память о хрупком механизме. На лице — густые брови и широкая, спокойная улыбка, от которой малыш Чонвон всегда смеялся. Мать, Ян Дахён, искусно шила и работала в швейном цеху. Она была миниатюрной женщиной с тонкими пальцами, загрубевшими от иглы, и мягкими округлыми чертами лица. Она почти всегда собирала волосы в нетугой пучок и пахла мылом, которым стирала ткань перед шитьём. В её глазах жила доброта и какая-то невозмутимая сила.       Мечта о переезде в Великобританию жила в их сердцах с детства. А после открытия границ родители Чонвона решили мигрировать в Англию в поисках лучшей жизни.       Благодаря своим талантам и упорному труду они смогли обосноваться в Лондоне на семь лет. Но счастье омрачала мама Дахён, Пак Сохаль, что была против переезда дочери, тем более в другую страну, и тем более в Европу. Женщина стращала ее тем, что европейцы — средневековые тупицы. Но Дахён не поддавалась на ее провокации, но и терпеть жестокие и колкие письма матери было тяжело.       А через год у семьи родился замечательный малыш. В кругу семьи его имя было корейским — Чонвон, а для остальных он был Джонни. Счастливые родители любили и уделяли внимание долгожданному ребенку. У него были мамины карие глаза — тёплые, как чай с мёдом, и такое же открытое, живое выражение. Овал личика, с мягкими скулами и спокойной улыбкой, он унаследовал от отца — и когда они вместе смотрелись в зеркало, Дахён только смеялась: «Один в один Хван, только с глазами моими».       Письма Сохаль стали добрее, больше обращенные малышу. Но среди строк проскальзывало осуждение и упреки:       «Вот перевезли бы мальчонку сюда, что ему делать в этой вашей Англии? Детишки жестокие — засмеют».       Но у Хвана и Дахён и не было в планах возвращаться обратно. Здесь у них уже был налажен свой быт и работа, открывались хорошие перспективы. Им чисто нечего было делать на родине, что только-только делала маленькие шажки в сторону Запада.       Но счастье продлилось недолго…       Семья Ян направлялась в гости к маминой давней подруге, с которой она работала в одном швейном цеху. До городка Бейквелл оставался час езды, на улице уже была ночь. Дахён было душно и ее слегка укачало, поэтому она была не в силах выслушивать капризы сына.       — Вонни, сиди смирно. Скоро приедем.       — Мамочка, — заныл мальчик, поправляя сползающие колготы, — В поезде скучно.       Дахён вымученно посмотрела на него. Хван, который читал газету, отложил ее в сторону и мягко обратился к Чонвону, понимая, что его жене сейчас не очень хорошо:       — Сынок, а давай сыграем в конги-камушки.       — Конги… Камушки? — с интересом потянул мальчик, усаживаясь поудобнее.       — Да. Хоть это и игра для девочек, но думаю, что мама будет не против, если я тебе покажу как играть, — мужчина с улыбкой посмотрел на Дахён, которая кивнула в ответ, — Я видел, что ты взял свои любимые «брякушки», вот они подойдут.       Чонвон достал мешочек, в который складывал свои сокровища, которые назвал «брякушками» — камушки, ракушки, даже малюсенькие шишечки. Отец взял в руку 5 небольших камней и стал класть на костяшки пальцев. Ян младший завороженно наблюдал за рукой мужчины, когда он резко переворачивал кисть и пытался поймать в воздухе камушки.       — Папа, да ты фокусник! — Чонвон восторженно захлопал в ладоши и засмеялся. Дахён любовалась своим сыном, а затем прикрыла глаза, чтобы подремать.       Мальчонке, конечно, сложно было играть — маленькая детская рука не могла так резко перевернуться. И поэтому «брякушки» рассыпались по всему вагону, укатываясь под сидения.       Бровки Вонни сложились домиком, губки и щечки надулись, но в маленьких глазках читалась решимость. Сосредоточившись, он резко подкинул камушки и смог поймать один. Остальные 4 опять раскатились по вагону.       — Папа, папа, смотри, я смог!       — Молодец, — Хван тепло улыбнулся, смотря на искреннее детское счастье, — Это наша традиционная корейская игра.       — Папа, а когда мы поедем в Корею? Я смогу попробовать чаджанмен бабушки? И кимчи?       — Да, обязательно. И мы тебе покажем наши традиционные наряды. Твоя мама так красиво смотрелась в ханбоке.       Они должны были через две недели отправится на пароме в Корею. На пару дней, чтобы повидаться со своими давними знакомыми и бабушкой мальчика. С одной стороны, Дахён понимала, что возможно мать будет уговаривать остаться. Но с другой — она сама хотела ее повидать, и чтобы та увидела внука вживую, несмотря на колкие письма, которые оставляли в душе чувство вины и злости.       Лампы резко замигали по всему вагону. Послышался гулкий скрежет. Неожиданный, но короткий толчок разбудил всех дремающих. Пассажиры ошарашенно смотрели друг на друга. Чонвон сильно напугался и прижался к отцу. Так он чувствовал себя в безопасности. Хван положил руку на его голову и успокаивал, разряжая обстановку своим оптимистичным настроем.       Второй толчок был сокрушительным. Время замедлилось. Вагон, словно игрушка, взлетел в воздух, переворачиваясь в смертельном танце. Мир вокруг превратился в калейдоскоп из криков, металла и пыли. Последнее, что запомнил Чонвон — родные лица Хвана и Дахён, заслоняющие его от летящих обломков. Ценой своей жизни они смогли уберечь мальчика. Он отделался сотрясением мозга и ушибами, а о смерти его родителей решили пока не сообщать.       Не сдержав горя, умерла и бабушка, узнав о случившийся трагедии. Она была больна и хотела увидеть внука перед своей скорейшей смертью. Пак Сохаль даже не успела оставить завещания, думая, что у нее еще есть время. Остальным родственникам не нужен был «сын предателей родины».       Вот так Чонвон, окруженный любовью и заботой с рождения, оказался никому ненужным и брошенным в приюте маленького английского городка N. Из воспоминаний о своих родителях осталась лишь маленькая «брякушка» — обычный камушек, ставший настоящим сокровищем и свидетелем той ужасной ночи.

***

      Южная Корея, Сеул, 2025       Ли Хисын сидел в своем душном кабинете и пил крепкий кофе, который давно не бодрил. Напиток такой же горький, как эта тяжелая жизнь. Без сна уже сутки, он разбирал подробности ритуального самоубийства, что произошло на днях.       — Как же… Хочу в отпуск, — в пустоту пробормотал Ли.       9 вечера. Зевнув, он достал папку с фотографиями с места преступления, документы, заключение судмедэксперта, и стал развешивать это все на пробковой доске.       Заброшенная католическая церковь на окраине Сеула. Умершей оказалась Ынче Сом — новообращенная девушка-вампир, что сидела согнутой на коленках, с осиновым колом в сердце и с вскрытыми венами перед библией. В ладони был серебряный кинжал с рубином. Священная книга была исписана фразами: «Чудище ночи», «Несмываемый грех», «Ненавижу себя», «Прости меня, Боже».       Близких и друзей у нее не было, но известно, что она наблюдалась у психиатра с клинической депрессией. Среди свежих, аккуратных порезов виднелись затянувшиеся шрамы — прошлые попытки уйти из этой жизни.       В дневниках, которые она вела по рекомендации психиатра, она упоминала про Ян Чонвона. В ее заметках она воодушевленно рассказывала про день своего второго рождения:       «Я сидела в ванной и уже была готова вскрыть вены, как ко мне пришел он — моя надежда на хорошую жизнь. Хотелось закончить свои страдания, не быть позором семьи, и чтобы я никому ничего не должна была. Но Чонвон. Он смог меня убедить не делать этого. Я поверила ему. И дала согласие».       Ян Чонвон. Сону уже как-то о нем упоминал. Он несколько раз перечитал ту заметку и закрепил на пробковой доске. Хлебнув остывший кофе, Хисын расстегнул одну пуговицу неудобной рубашки, слегка расслабил галстук и принялся анализировать всю картину целиком.       Все улики указывали на самоубийство, однако что-то подсказывало, что это убийство. Да, ее состояние было нестабильным — но при обращении в вампира организм обновляется, к тому же, она явно пошла на поправку, описывая в своем дневнике последний месяц жизни в позитивном ключе.       Еще — Ынче сидела неестественно: как будто усадил кто-то. Ссадины и следы на кистях указывали на то, что ее кто-то связывал. А судмедэксперт обнаружил глубокую рану на левом боку — рванную и смертельную. Так же были чьи-то кровавые следы от ботинок, которые резко обрывались у открытого окна.       Немаловажной деталью была сама библия, а точнее подчерк, которым писали ее кровью — острый, быстрый, угловатый. А в личном дневнике — мягкий, округлый, буквы маленькие. К тому же, нигде не упоминалось, что она верующая.       — Занятно. Неужели опять дикие вампиры?.. — поставив пустую кружку на стол, Хисын полез в архивный ящик. Вновь зевнув, он открыл нужную папку.       Дикие — вампиры, которые не имеют своего клана и не уважают Орден. Уровень опасности для человека — высокий.       «Цивилизованные» вампиры, которые имеют свой клан и/или уважающие условия Ордена, стремятся жить среди людей и прибегают к манипуляциям с сознанием, очаровыванию и телепортации посредством теней. Дикие — напротив — прибегают к насилию, кровожадны, не желают скрываться и жить среди живых. У многих частично сохранились древние инстинкты, один из которых — трансформация в летучую мышь. Обычно живут поодиночке, но могут объединяться в маленькие группки, создавая наподобие своего клана.       Перечитав определение, Хисын написал на листочке «Дикие вампиры?» и закрепил на пробковой доске. Парень слегка взбодрился, предвкушая, что еще немного и он наконец поймет, что же произошло на самом деле.       «Возможно, они хотели подстроить самоубийство. Но дикие не умеют скрывать следы. Но зачем им убивать новообращенную вампиршу?» — подумал полицейский, задумчиво скользя полусонным взглядом по уликам.       В этот момент дверь кабинета открылась. На пороге стоял растерянный мокрый ритуальный агент с двумя зонтами:       — Хисын! Я… Я видел его! Того самого… вампира. Из моего сна!       — Господи, ты что так врываешься? Судя по твоему виду, и правда что-то случилось, — Ли окинул взглядом своего взъерошенного друга и жестом пригласил сесть на кресло, что располагалось у окна.       Хисын и Сону были давними коллегами. Их дружба началась с холодного зала вампирского суда, когда полицейский стоял под угрозой диссипации. Это полное обнуление личности. Ли не боялся боли. Он боялся проснуться без имени и своих воспоминаний. Казнь, которая намного страшнее смерти — не зря это называют высшей мерой наказания в Ордене вампиров.       Это было одно из первых его самостоятельных расследований и кто-то проник в архив. Все были уверены, что он виновен в сокрытии улик по делу о диком вампире. Но тогда Сону, с которым он был едва знаком, вошёл в зал и положил на стол папку с доказательствами, заявив, что подельники судьи хотели подставить ни в чем невиновного человека. Ким сделал это не ради благодарности. Просто потому что не мог иначе.       — Зачем ты помог мне? — как-то задал этот вопрос Хисын, когда они с Сону сидели в личном кабинете Кима.       — Потому что, — блондин поднял свои глаза на него, — Я не терплю несправедливости. По тебе видно, как ты горишь своей работой. А преданных своему делу людей мало.       Сейчас, глядя на Сону — мокрого, встревоженного, взъерошенного — он вспоминал себя тогда, в зале вампирского суда. Быстро сделав кофе на двоих, он отдал чашку коллеге и навострив уши, был готов выслушивать Кима. Понизив голос и немного успокоившись, он начал:       — Сегодня были похороны Джи Хе. И я присутствовал — ну ты сам знаешь, как положено ритуальному агенту по договору. И… Там стоял вампир у двух могил. В какой-то момент мы с ним пересеклись взглядами. Хисын, — Сону посмотрел в серые глаза полицейского с какой-то надеждой, — Это он. Он умолял меня не умирать. В моем сне. Я бы сказал — полувоспоминании, потому что оно слишком реалистично. Во мне что-то щелкнуло. Сердце колит, а мозг не понимает почему.       — Хочешь сказать, что он как-то связан с твоим обращением в вампира?       — Возможно, — блондин смахнул с прядок капли дождя, задумчиво смотря в окно.       Хисын лишь немного знал о жизни Сону. Иногда он сам что-то такое рассказывал — о том времени, когда рос, о своей службе на Орден. Знал он и тот факт, что Сону практически не помнит день превращения в вампира.       — Но еще, — наконец подал голос Ким, помолчав с минуту, — он обратился летучей мышь. Значит, он дикий вампир.       — Как забавно — у меня как раз дело о диких. Буду все равно шерстить досье на тех, кто известен в нашем городе, — Хисын посмотрел на зонт, который подобрал Сону, — Могу поискать и того парня.       — Если тебе не будет сложно, — агент словно просиял, когда услышал предложение о помощи.       — Что ж, друг, если он вздумает тебе навредить — у меня наготове серебряные пули. Сам знаешь, с такими только так.       В участке уже давно никого не было и они были единственными, чье окошко горело. И за ними в тенях деревьев кое-кто наблюдал. Чонвон стоял неподвижно. Его глаза неотрывно следили за статным силуэтом Ким Сону, который непринужденно разговаривал с Ли.       Так близко, но так далеко. Ян знал, что он его не помнит. Чонвон, окутанный тенями мокрых листьев, шагнул вперед, неотрывно наблюдая за ним. Нет, нельзя к нему подходить. В руках от беспокойства и нервозности он сжимал маленький серо-голубой камушек.