Просчёт

»»——⍟——«« — Сегодня на кон... Повисла тишина, тяжелая и густая, как ртуть. В ней увязли все звуки, кроме самых настойчивых: чьего-то сбивчивого дыхания и сухого, надрывного кашля, который пробивался сквозь эту вату снова и снова. Его источником оказался плотный мужчина — он сидел, сотрясаясь всем телом, и никак не мог прокашляться, словно пытался вытолкнуть наружу невидимую помеху. — Поставим... Пауза затянулась. Секунды потекли тягуче, как мед, — всего пять по часам, но нервы отсчитали все двадцать. Круглый стол замер. Восьмерка глаз буравили говорившего, требуя, умоляя, приказывая закончить предложение. — ... своих капо и андербоссов. Победитель забирает себе как минимум двоих — по одному с каждого последнего проигравшего. Их маленькое пространство за столом наполнил рой голосов — тихих, встревоженных, любопытных. Люди переглядывались, перегибались друг к другу, шептались. Вопрос повис в воздухе, не произнесенный вслух, но читавшийся в каждом взгляде: что это за странный кон? Но делать было нечего, поэтому все подобострастно согласились на введенное предложение. Мудзан исподлобья, оперевшись на собственную руку, смотрел на зачинщика. Ему в корне не нравилась эта идея, но с другой стороны это была как мотивация не остаться в дураках, ведь он ни за что не хотел отдавать кого-то из своих капо. — Больше всего конкретно меня волнуют твои капо, Мудзан, - обратился мужчина к дону и сардонически усмехнулся, усаживаясь буквально рядом с упомянутым. - Я давно хотел в свои ряды Аказу. Мудзан тут же напрягся всем своим телом и подтянулся на стуле, полностью заполнив его своей фигурой. Одна его бровь выгнулась, изображая неподдельное удивление. С чего это вдруг? — Мне так нравится твоя реакция, - прохрипел тот и подозвал крупье, чтобы он поднес ему вина. — Знаешь, ты всегда был подонком, Даичи, - параллельно с этими словами Мудзан достал сигарету и поджег ее зажигалкой. — Так же могу отозваться и о тебе, мой дорогой товарищ по игре, - парировал тот, беря бокал с вином, который оперативно ему поднесли. — Как видишь, многие недовольны твоим заявлением, - выдыхая дым прямо в сторону стола, подметил Мудзан. — Мне плевать, что там думают эти мелкие сошки в крупной индустрии подпольного бизнеса, - говорил Даичи так, будто его совсем не было слышно, и сделал большой глоток темно-красного вина. - Они для меня словно муравьишки... - он посмотрел на игроков сквозь бокал. Их изображение исказилось, что вызвало смешок у мужчины. — Что за идиот, - нахмурившись и закрыв глаза, потер переносицу Мудзан. — Еще посмотрим, кто тут окажется в дураках. Диллер! - он щелчком пальцев подозвал человека с колодой карт в руках. - Раздавай, сейчас будем выяснять, кто из нас лох. Даичи сделал акцент на последнем слове, при этом кинув укоризненный, колкий взгляд с мерзкой улыбкой и ядовитым оскалом. Но Мудзана это нисколько не напугало, он лишь закатил глаза и придвинул свой стул ближе к столу. Карты уже летели к каждому из пяти игроков, складываясь в одну колоду из двух карт. Повисла интригующая тишина. Сейчас было важно поверить в свою удачу и знание комбинаций. Мудзан тяжелой рукой потянулся к своим картам, но не спешил смотреть их, а лишь придержал на колене. Остальные трое за столом были здесь словно для массовки, явно по задумке Даичи. Толстяк Накамура, чья голова напоминала полированный бильярдный шар, нервно теребил ворот рубашки, хотя в заведении работал кондиционер. Рядом с ним перебирал фишки Судзуки — тощий, с бегающими глазами за тонкими линзами очков. И только старик Танака, глава мелкой семейки из Саппоро, сидел с отсутствующим видом, скрестив пальцы на животе. Его веки были опущены, но он не спал. Он слушал тишину и напргяющийся кондиционер в углу комнаты. Мудзан усмехнулся при виде всей этой развернувшейся весьма нелепой картины. Сигарета тлела в уголке его губ, и когда он, наконец, сделал глоток вина, дым пополз вверх. Со стороны он казался воплощением скуки — саркастичная полуулыбка, прищуренный взгляд, идеально уложенные волосы, с закученными концами. Но те, кто знал Мудзана, никогда не путали его невозмутимость с безмятежностью. Это было спокойствие удава, примеряющегося, с какого бока проглотить кролика. На флопе лежали дама, двойка и семерка – карты-младенцы для такой партии. — Ваша ставка, господин Даичи, - бесстрастно произнес крупье. Мудзан стряхнул пепел, даже не взглянув на свои карты, которые уже держал в руке. Он смотрел только на Даичи, следил за его незамысловатыми движениями. Потом перевел взгляд на центр стола, туда, где в беспорядке лежали фишки, символизирующие людей. Два его лучших человека – Доума и Аказа – которых ни при каких обстоятельствах нельзя проиграть. — Люди – не самый плохой актив. Да, Мудзан? - ехидно улыбнулся Даичи, сжимая две свои карты, словно что-то невероятно ценное. — Жаль только, что они такие... расходные. — Но только не тогда, когда это твои лучшие люди, - совершенно беспечно ответил Кибусуджи. — Удивительно, что ты держишься за то, что легко можно заменить, - Даичи пододвинул вперед горсть фишек. Звякнув, они упали в общую кучу. Накамура дернулся, взглянул на свои карты и сбросил их с таким видом, словно это была дохлая крыса. Судзуки последовал его примеру, едва взглянув на карты — он вообще сегодня играл по принципу «лишь бы не рисковать». Танака по-прежнему молчал, но его пальцы на животе чуть заметно дрогнули. Стоит отметить, что Даичи был весьма торопливым и нетерпеливым человеком, поэтому все у него делалось по схеме «и так сойдет, лишь бы быстро». Его образ буквально кричал об этом: темные вечно взъерошенные волосы, кривой галстук-бабочка, не застегнутые манжеты и выправленный кусочек белой рубашки из под пиджака. Крупье сбросил на стол терн — восьмерку. Мудзан прищурился, глядя на доску. Дама, двойка, семерка, восьмерка. Ни стритов, ни флешей. Пока что. Он затянулся, глубоко, и выпустил дым прямо над столом, создавая между собой и Даичи мутную завесу. Это была уже вторая подряд сигарета. — Хорошая карта, - лениво заметил он. - Ничего не дает, но и ничего не портит. Чек. Даичи взял трубку в зубы, прикусил мундштук и склонил голову набок, разглядывая противника. В его взгляде мелькнуло что-то хищное, но тут же спряталось за маской добродушия. — Ты сегодня осторожен, Мудзан, - заметил он, вынимая трубку. - Обычно ты более... решителен. — Обычно ставки ниже, - парировал Кибусуджи. - А люди – не фишки. Их обратно не обменяешь. Он говорил это с таким видом, будто люди его волновали. Но Даичи знал цену этим словам. Мудзана волновала только победа. И возможность унизить прпротивника. Так думал Даичи. Но каким бы напыщенным показушником не был дон, он искренне ценил своих близких. Ривер лег последним — еще одна дама. На доске теперь красовалась пара дам и мелочь. Комбинация стала опасной. Даичи медленно раскурил потухшую трубку, раскачивая каблуком под столом. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глазах заплясали чертики. Он посмотрел на свои карты, потом на Мудзана. За окном, в Сусукино, замигала реклама караоке-бара, на секунду окрасив комнату в розовый свет. — Слышал, у тебя в Исикари новый ночной клуб, — вдруг сказал Даичи. — Говорят, дорогой, - невзначай вглянув на карты аппонета, которые тот тут же спрятал, Даичи пролангировал: - Расширяешь горизонты? Это хорошо. Мудзан не ответил. Он докуривал сигарету, глядя на Даичи в упор. Тогда Кибусуджи вспомнил, что Даичи приехал по деловым обстоятельствам в Саппоро и почтил его этой игрой в покер, которую Мудзан ждал по меньшей мере уже два года. Ему приходилось развлекаться с не знающими свое дело. Но этот азарт при виде своего ненавистного товарища по игре зажигал бенгальский огонь внутри, и искра ползла по этой палочке, пока не потухнет в конце партии. — А у меня в Осаке проблемы с профсоюзами. Так что, может, оно и к лучшему, - он сделал паузу, наслаждаясь моментом. - Ставлю все. Он подвинул вперед всю свою гору фишек. Звук был подобен камнепаду. Тишина взорвалась. Судзуки часто задышал, запотев стеклами. Накамура вытер лысину платком. Даже старик Танака приоткрыл один глаз, внимательно посмотрел на Даичи и снова закрыл. Мудзан смотрел на фишки. Потом на Даичи. Его лицо оставалось спокойным, но где-то в глубине зрачков мелькнуло что-то, похожее на уважение. Или на ярость. Кибусуджи затушил окурок в хрустальной пепельнице, стоявшей на игральном столе. Взял бокал, отпил вино, смакуя его дольше, чем требовалось. Потом поставил сосуд и перевел взгляд на свои карты, которые держал в руке. У него была неплохая колода. Очень неплохая. Но Даичи... Даичи был хитрее. Мудзан понял это по его спокойствию, по этой дурацкой трубке, по тому, как он говорил о профсоюзах. Он не блефовал. У него было что-то реальное. — Пас, — голос Мудзана прозвучал ровно, буднично, словно он заказывал еще одну порцию виски. Но внутри было гадкое напряжение, скопившееся комом в горле. Он слегка дрожащей рукой положил карты на стол рубашкой вверх и отодвинул их крупье. Судзуки тихо ахнул. Накамура выдохнул так громко, что бокал с вином дрогнул. Даичи выдержал паузу, а после медленно кивнул, уже принимая победу как должное. Наконец он открыл свои карты. Всего лишь средняя рука. Блеф. Чистейшей воды блеф, приправленный наглостью и хорошим знанием психологии противника. Мудзан похолодел. Он смотрел на эти карты долго, очень долго. Глаза его потемнели. В комнате запахло озоном, как перед грозой. Трое из присутствующих вжали головы в плечи. Мудзан усмехнулся — криво, зло, с не скрываемой яростью. На секунду мафиози бросил взгляд на окно, за которым перемигивался огнями Сусукино, на столик, где лежали его проигранные люди. Внезапно в его руке тускло блеснул вороненой сталью пистолет. Мудзан стоял твердо, уверенно, показывая всю свою ненависть к игроку напротив. Дуло смотрело ровно в переносицу Даичи. Трое за столом окаменели. Накамура побелел так, что его лысина стала напоминать свечной воск. Судзуки часто заморгал, его очки сползли на кончик носа. Даже старик Танака, кажется, впервые за вечер по-настоящему открыл глаза. Мудзан молчал. Его пальцы на рукояти побелели от напряжения. В голове билась одна мысль: "Этот ублюдок не мог меня обыграть. Не так. Не сегодня. Я не отдам своих людей какому-то выскочке из Осаки с его дурацкой трубкой. Я Мудзан Кибусуджи, черт возьми. Я не проигрываю." — Реванш, - голос Мудзана прозвучал коротко, как удар хлыста. Даичи даже бровью не повел. Он неторопливо набивал трубку новой порцией табака, после чего кивнул, чуть заметно усмехнувшись уголком губ. — Интересно, - протянул он. - И на каких условиях? Мудзан убрал пистолет так же резко, как достал. — Двое из твоих против моих двоих, - он кивнул на фишки, обозначающие людей. - Если выигрываю – забираю твоих. Если проигрываю — мои твои, и еще сверху склад в Исикари. От Мудзана пахло уверенностью в победе. Он уже не относился к этому раунду покера, как к обычной детской игре «в дурака». Сейчас решится судьба членов его семьи и его самого. В этот же момент Накамура поперхнулся воздухом. Склад в Исикари — это была не шутка. Даичи задумчиво постучал мундштуком по зубам, недоверчиво разглядывая Мудзана. Тот был напряжен, как струна, но старательно это скрывал за маской ледяного спокойствия. — Идет, - коротко кивнул Даичи. - Сдавай. Крупье, получив знак от Танаки, начал новую раздачу. Карты зашуршали по сукну, как осенние листья. На этот раз игра пошла совсем иная. Мудзан словно переродился. Он больше не курил расслабленно, не потягивал вино с видом скучающего аристократа. Теперь каждое его движение было выверено. Он смотрел не в глаза Даичи — он смотрел на его руки. Малейшее движение пальцев, дрожание ресниц, то, как Даичи держит трубку, как ставит бокал, как поправляет фишки — Мудзан впитывал все. Наконец на флоп легли король, десятка, тройка. — Чек, - бросил Мудзан, хотя карты у него были так себе. Он следил, как Даичи берет трубку. Тот, как обычно, неторопливо затянулся. Но Мудзан заметил – на секунду дольше, чем обычно. Задумался? Значит, карта не фонтан. Анализ действия противника давался ему с небольшим трудом, но все же следить за самим ходом игры стало чуточку тяжелее. Сосредоточить свое внимание и на том и на другом одновременно была та еще задачка. Но Кибусуджи не видел преград. Он видел только цель. Даичи повысил ставку. Умеренно, не нагло. Мудзан ответил тем же. Терн – еще один король. Теперь Мудзан смотрел на бокал Даичи. Тот поднес его к губам, сделал глоток. Обычно он пил маленькими глотками. Сейчас отпил чуть больше. Волнуется? Или наоборот – расслабился, поймав удачу? Мудзан цеплялся за любые мелочи, которые могли показать пошатнувшся уверенность аппонента. Ривер – восьмерка. Даичи поставил трубку в пепельницу. Жест, которого Мудзан ждал. Когда Даичи нервничал, он всегда ставил трубку. Сейчас он сделал это. Аккуратно, не навящево. — Ставлю, - Даичи подвинул фишки. Мудзан посмотрел на свои карты. У него была пара королей – спаренный король на флопе давал ему трипс. Неплохо. Но Даичи мог собрать фулл-хаус. Мог. А мог и блефовать. — Принимаю, - спокойно ответил Кибусуджи, чуть прикрыв свои кроваво-красные глаза и открыл карты. Тишина. Даичи медленно выдохнул, открывая свои – всего лишь пара десяток. Блеф, разбившийся о холодный расчет. — Твоя взяла, - голос Даичи звучал ровно, но в глазах мелькнула тень досады. - Я отдаю тебе Даки и Гютаро. Они твои. Мудзан молча загреб фишки. Потом поднял глаза на Даичи, и в них больше не было ярости – только холодное торжество. Улыбка озарилась победным оскалом. Мудзан встал изо стола, направившись к выходу. Там на вешалке он взял свою шляпу-хомбург и вышел, не оглядываясь. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь посапыванием Танаки да нервным стуком фишек в руках Судзуки. Даичи взял трубку, раскурил ее и долго смотрел на дым, поднимающийся к потолку. Досада от проигрыша сдавила припухшее горло Даичи. В кое-то веки он решился поправить галстук-бабочку. Он нервно прикусил щеку в перерыве от покуривания, сжимая кулаки от осознания иронии ситуаций. Накамура с сочувствием положил руку на плечо, но тот одернул его. Мудзан насладился этим моментом и удовлетворился новой одержанной победой над Даичи. Он всегда его облопошивал. И от этого так коробило. -ˋˏ✄┈┈┈┈ Въездная аллея особняка Кибусуджи тонула в утреннем туманном мареве. Старая сакура, посаженная еще прадедом нынешнего хозяина, давно отцвела, и теперь ее густая зеленая крона расстилалась над головой, создавая большую тень, под которой даже летний зной, обещанный синоптиками, таял, не долетая до земли. Сейчас, на рассвете, здесь было свежо и влажно после не большого ночного летнего дождика; капли тяжело висели на кончиках листьев, готовые сорваться от малейшего дуновения. Белые стены главного здания мягко светились сквозь утреннюю дымку, черепичная крыша блестела, а камни сада, разложенные по феншую, казались застывшими в медитации. Где-то за оградой, всего в пятнадцати минутах езды отсюда, уже просыпался Сусукино — самый шумный, самый яркий район Саппоро. А точнее сказать, он никогда и не спал. Но сейчас там гасли последние неоновые вывески ночных клубов, затихали пьяные голоса, и только начинали разъезжаться такси. Вода в пруду с карпами кои стояла неподвижно, как зеркало, оправленное в ирисы. Рыбы замерли в глубине, у самого дна, и даже золотые всполохи их чешуи не тревожили гладь. Воздух был пропитан покоем. Так пахнет только в старых усадьбах якудзы ранним утром — сыростью камней, мокрой листвой, деревом веранд и едва уловимым ароматом дорогих благовоний, что жгли вчера в малой гостиной после переговоров. Ни одна ветка сакуры не шелохнулась. Ни одна птица не подала голоса. Даже ветер, всегда гуляющий по участку, стих, словно уважая покой этого места. Безмятежность была абсолютной. Почти неестественной. Такой, какая бывает только перед самым важным — перед тем, как тишина вот-вот расколется на тысячи осколков от первого звука нового дня. Но пока — особняк Кибусуджи спал. И в этом сне не было ни тревог, ни предчувствий. Только покой. Только утро. Только бесконечная, прозрачная тишина, которую совсем скоро нарушит трель звонка телефона в кабинете главы семьи. Кибусуджи берет трубку с максимально озабоченным видом, при этом попивая свой любимый коньяк из граненного резного стакана. — Здравствуйте, Кибусуджи Мудзан, - голос мужчины в трубке звучал приглушенно и почтительно. — Энму, - мужчина не потрудился достать сигарету из пачки, зажимая трубку плечом, - какой неожиданный сюрприз, - Мудзан покрутился на своем офисном кресле зажигая наконец сигарету и с наслаждением затягиваясь. - Надеюсь, у тебя действительно важная причина беспокоить меня в такое время. — Корреспондентка Недзуко Комадо готовится к вылету из Китая, - Энму говорил ровно, по-деловому, словно зачитывал сводку новостей. — Это чудесные новости! - Мудзан откинулся на спинку кресла, довольно сощурившись. Он щелкнул пальцами, и сигарета в его руке рассыпалась пеплом, так и не коснувшись пепельницы. - Наконец-то эта маленькая птичка возвращается в гнездо. — Какие наши дальнейшие действия? - с долей интереса, но чисто ради приличия спросил Энму. — Пока никакие, - мужчина задумчиво сделал последнюю длинную затяжку, впуская весь дым в свои легкие. - Важно дать им понять, что мы притихли. Никаких резких движений, все постепенно, - констатировал Мудзан и затушил сигарету о пепельницу, сминая окурок в гармошку. - Спасибо, что позвонил, - трубка полетела на рычаг, даже без прощания. День начинался уже хорошо, и это не могло не радовать действующую главу семьи Кибусуджи. Он продолжал задумчиво смотреть в потолок, вцепившись в ручки кресла. В его голове переваривалась услышанная информация, превращаясь в какой-то план действий по отношению к "праведной" организации. По его лицу расползлась зловещая, почти нечеловеческая улыбка. Он обнажил свои белые зубы, прищурил глаза до появления морщин, издавая сдавленный смешок. Мудзан тут же подавил его, услышав настойчивый стук в дверь. — Войдите, - крикнул он, откашлявшись. Дверь отворилась, и в кабинет вошли Аказа и Доума. — Вы вызывали, господин Мудзан? - слегка охрипшим голосом поинтересовался Аказа и закрыл за ними дверь. Их сонные взгляды на мгновение озарили полутемное помещение, прежде чем они тяжело опустились на стулья. — Да, - Кибусуджи сделал завершающий глоток коньяка, прежде чем продолжить. - Вы берете под свое крыло Даки и Гютаро, - глаза Мудзана были прикованы к рамке с фотографией, которая стояла на столе. Он провел пальцем по ее краям. - Они из Осаки, здесь не ориентируются. Ваша задача провести им экскурсию по городу, - босс, оторвавшись от фото, вновь крутанулся на своем кресле, словно маленький ребенок на карусели. - Они прибудут через несколько дней, как раз к фестивалю звезд, - проинструктировал Мудзан, остановив свой взгляд на заспанных лицах подчиненных. Доума и Аказа переглянулись. С каждым новым днем они видели в глазах Мудзана все большую искру безумства, которая загоралась с новой силой. — Мы поняли, - Доума положил ногу на ногу и оперся подбородком на руку, - но неужели мы проведем с этими чудиками весь праздник? — А вам есть с кем проводить его? - съязвил Кибусуджи, с легкой, не скрываемой улыбкой. — Я лично не планировал посещать площадь, - отмахнулся Доума, взглянув на Аказу, который заметно напрягся. — Какое вам до этого дело? - Аказа подскочил с места уже разозленный высказываниями босса. — Мне важно все, что касается моих капо, - парировал Кибусуджи, нервно щелкнув ручкой. В окно, позади дона, стал просачиваться солнечный свет, обозначая приход солнца на территорию особняка семьи Кибусуджи. Кабинет стал озаряться лучами, в свете которых было хорошо видно нахмуренное лицо Аказы. — Так, ладно, господин Мудзан, мы, пожалуй, пойдем, не будем вас отвлекать от важной работы, - Доума почувствовал нарастающее давление в атмосфере, поэтому силой выталкал Аказу за дверь. - Вас услышали. Все исполним, - наотмаш кинул старший капо. И дверь хлопнула, оставляя Кибусуджи в полной тишине, ставшей для него каким-то приговором. -ˋˏ✄┈┈┈┈ По коридору раздавались глухие, тяжелые шаги — они приближались с пугающей неумолимостью. Крайняя лампочка отчаянно мигала, создавая эффект стробоскопа: тени плясали на стенах, и невозможно было угадать, сколько еще шагов отделяет невидимого гостя от двери. За окнами сгущались сумерки, а на календаре значилась пятница — время, которое Кибусуджи никогда не афишировал, но никогда не пропускал. В этот день все вокруг пахло для него по-особенному: этот неуловимый запах появлялся только раз в неделю, когда он сворачивал в тот самый коридор, куда не ступала нога посторонних. Он приближался к двери, за которой обитал человек, занимавший в его сердце место, недоступное ни для кого другого. Тот единственный, о существовании которого знали лишь избранные. Дверь со скрипом открывается, впуская долгожданный свет. Внутри было темно, воздух совсем спертый, казалось, было нечем дышать. Даже пыль растворилась в сухости атмосферы. Сейчас здесь не было пусто, но будто все живое здесь давно вымерло. Свет из коридора робко скользнул внутрь, выхватывая из мрака отдельные фрагменты этого забытого мира. Высокий, уходящий куда-то вверх потолок терялся в темноте, но даже по тому малому, что удалось разглядеть, чувствовалась его величественная стать. Плотные красные шторы тяжелой волной ниспадали от самого верха до пола, скрывая окна, которые, казалось, никогда не открывались — они висели мертвым грузом, впитавшим в себя всю пыль веков. Под ногами мягко пружинил красивый ковер с затейливым восточным орнаментом — когда-то алым и золотым, а теперь выцветшим до призрачных, болезненных оттенков. С правого края комнаты, словно корабль-призрак посреди застывшего моря, возвышалась огромная кровать с резным деревянным изголовьем. На ней, почти недвижимо, полулежала девушка — бледная, как само забвение, с глазами, устремленными в одну точку на потолке. Казалось, даже дыхание ее было едва уловимым. Вокруг, на кровати и рядом с ней, громоздились стопки книг — растрепанные тома в потрескавшихся переплетах, раскрытые фолианты, заложенные на середине пожелтевшими закладками, брошюры с выцветшими корешками. Они лежали повсюду: у изголовья, в ногах, на полу — целые башни прочитанного и недочитанного, словно девушка пыталась построить из них крепость или, наоборот, похоронить себя под грудой чужих мыслей. Напротив кровати высился огромный книжный шкаф, занимавший едва ли не всю стену. Его полки ломились от увражей — старинных и новых, в коже и в коленкоре, с золотым тиснением и с совсем стершимися названиями на корешках. Некоторые книги стояли неровно, другие валились набок, третьи были воткнуты кое-как, словно их возвращали на место в спешке или в забытьии. Казалось, этот шкаф был не просто мебелью, а храмом, которы стал разваливаться с течениеим времени. На прикроватной тумбочке, прямо среди книг, стояла тарелка с тем, что когда-то было едой. Рядом выстроилась целая коллекция тарелок и чашек: кто-то приносил еду снова и снова, но девушка едва ли прикасалась к ней, и пища медленно умирала, превращаясь в зловещий натюрморт у ее постели. В руке Мудзана был букет, который являлся абсолютным знаком внимания, но оказался совершенно ни к чему, ведь здесь ему не простоять. В другой руке он сжимал пачку конфет – дорогих, карамельных, тех самых, что когда-то давно, в другой жизни, она любила. Теперь он просто носил их, как ритуал, как напоминание себе о том, кем она была когда-то. Мудзан переступил порог и прикрыл за собой дверь. Комната привычно встретила его спертым воздухом и полумраком. Девушка сидела на кровати, поджав под себя ноги, и даже не повернула головы на звук шагов. Перед ней лежала раскрытая книга — она читала, или делала вид, что читает, или просто смотрела в строчки, не видя ни единой буквы. За те минуты, что он здесь, она не проронила ни слова, не подарила ему даже взгляда. Мудзан молча положил букет на край стола, хотя знал — цветы пролежат здесь до его следующего визита, никем не замеченные, никем не поставленные в воду. Она не притронется к ним. Не потому что не может — она может. Она просто не хочет ничего, что исходит от него. Конфеты он сунул в карман, подходя ближе. В прошлый раз она швырнула их обратно ему в лицо. В позапрошлый — развернула фантик, равнодушно пожевала одну, а остальные выкинула в мусорку, глядя ему прямо в глаза. Он усвоил урок. Теперь конфеты останутся при нем, как невысказанное "я помню", как вопрос, на который она упорно не желает отвечать. — Ну здравствуй, Киэ. Рад тебя видеть.