Texas

Johnny Cash — Hurt

      Тэхён спешно собирает вещи в потрёпанную кожаную дорожную сумку. Пыльный вентилятор лениво гонит по комнате горячий воздух, а за окном, где-то вдали, слышится рёв чьего-то старого «Мустанга». Он не собирается уезжать — по крайней мере, пока. Но что-то в его груди сжимается, словно перед грозой, и он знает: лучше собраться заранее, пока не стало поздно.       Руки его двигаются быстро, почти машинально. Кожаный кошелёк, пачка потрёпанных долларов, зажигалка с гравировкой — вещи, которые могут пригодиться, если придётся сорваться с места в ночь. «Чёрт, а вдруг правда придётся?» — мелькает в голове. Но он тут же отгоняет эту мысль, хлопнув крышкой старого чемодана.       На столе стоит полупустая бутылка виски, рядом — ключи от грузовика. Он бросает взгляд на кольт, лежащий в ящике тумбочки. Может, взять? Но нет, ещё рано. Пока всё тихо… Пока ещё можно делать вид, что это просто меры предосторожности.       Сумка собрана.       И когда этот момент настанет — он будет готов.       «Если старик Чон начнёт рыть — нам всем крышка», — проносится в голове. Он не может рисковать. Не сейчас, когда между ними только-только вспыхнуло это… что бы это ни было.       — Что за чертовщину ты затеял?       Голос матери звучит резко, как выстрел. Тэхён дёргается, оборачивается. Она стоит в дверях, в выцветшем ситцевом платье, руки на бёдрах. Взгляд скользит по разбросанным вещам, губы кривляются в едва уловимой усмешке.       — Небось, опять драпать собрался?       — Не говори ерунды, когда это я сбегал от проблем? — Тэхён нарочно смеётся, но внутри всё сжимается в комок. Эта женщина всегда видит насквозь.       — В городке говорят, младший Чон пропал. Это ты его, случаем, не прикопал где? — мать прищуривается, затягиваясь сигаретой.       — Мама! Я что, похож на гангстера? — у Тэхёна округляются глаза, и он с силой бросает сумку на пол. Грохот эхом разносится по комнате. Как она могла такое подумать? — Мне незачем убивать человека!

Brandi Carlile — The Joke

      — А кто знает? — она выпускает дым колечком, скрестив руки. — Вчера заметила вас у речки. Вы были… весьма близки.       Кровь бьёт в лицо. «Она видела. Чёрт, она всё знает». Он резко отворачивается, притворяется, что поправляет ремень на сумке.       — И что? — бросает он, старается, чтобы голос не дрожал.       — Разберись с этим, сынок… Старик Чон — псих. Помнишь, как он чуть не спалил наше ранчо из-за той дохлой овцы? А если узнает про тебя с его сыном…       Ветер качает занавески, где-то вдали урчит мотор.       — Чёрт возьми, ма… Что мне делать? — Тэхён сжимает кулаки так, что белеют костяшки. Бежать? Остаться? Чёртов выбор.       Мать затягивается «Camel», губы складываются в «О», выпуская дымовую серпантину.       — Приведи парня в дом, — шепчет она, оглядываясь. — На родном ранчо безопаснее.       — Ты же знаешь, как тут… — голос срывается.       — Знаю, — она притушивает сигарету об подошву сапога. — В этом богом забытом штате за вашу любовь и тюрьмы мало. Соседи с радостью настучат шерифу.       Тэхён резко поднимает голову. Она… не против?       — Ма…       — Ты ещё пацан, — она проводит рукой по его гладкому лицу. — Твой старик не дурак, скоро раскусит. Валите к деду в Калифорнию.       — К ДЕДУ?! — Тэхён попёрхивается слюной. — Ты в своём уме? Он же…       — Твой дед в двадцатых танцевал в гарлемских клубах, — мать хищно ухмыляется. — У него был… разнообразный вкус. Яблоко от яблони, сынок.       — Ты бредишь! — Тэхён закатывает глаза. — Старый ковбой Сэмюэль? Серьёзно?       — Богатый. Харизматичный. Ни разу не женат, — она поднимает бровь. — Как думаешь, откуда у него вилла в Малибу и дружба с этими голливудскими педерастами?       Тэхён на секунду отключается. Дед? Тот самый, что разъезжает на розовом «Кадиллаке» и спонсирует «странные» спектакли?       — Ладно… В конце месяца двинем.       — Умничка, — она щёлкает его по лбу.       — А ты? — он внезапно хмурится. — Почему переехала сюда с отцом…       — О, этот дурень… — Глаза смягчаются. — В сорок третьем он был таким милашкой в форме… Хоть и ростом с ковбойский сапог. — Она вдруг треплет Тэхёна по щеке. — Зато в тебе всё лучшее смешалось. Рост, лицо… И этот чёртов характер.       — Ну да, я красавчик, — Тэхён хохочет, сбрасывая напряжение.       — Хвастун! — Она швыряет в него пустой бутылкой. — Весь в своего отца!       Их смех разносится по веранде, на мгновение кажется, что всё будет хорошо.

* * *

      Красота заразна…       Тэхён мечтает влюбиться красиво — так, чтобы сердце сжималось от восторга, а в груди разливалось тепло, сладкое, как спелый персик. Он представляет это чувство то ярким, как вспышка, то нежным, как первые лучи рассвета. Но реальность редко соответствует мечтам… пока он не встречает Чонгука.       Тот очарователен настолько, что это почти режет душу. Его красота не просто притягивает — она способна заразить. Когда он улыбается, мир вокруг будто становится ярче, а когда хмурится — даже солнце прячется за тучи. И сейчас, сжимая в руке дешёвое пойло отца (уже пригубленное пару раз по дороге), Тэхён думает, что Чонгук — именно та красота, в которую хочется верить.       Их место — полуразвалившийся сарай у реки, где по ночам воют шакалы. Тэхён знает — Чонгук там. Три дня тот не появляется дома, и его старик носится по округе на ржавом «Форде», ругаясь на чем свет стоит. «Чёртов интроверт», — усмехается про себя Тэхён, продираясь сквозь колючий кустарник.       В первый день он едва сдерживается, чтобы не прибежать сразу. Но Чонгуку иногда нужно побыть одному — отдышаться, собрать мысли, утопить их в красках и линиях.       Дверь сарая скрипит без звука — Тэхён давно смазал петли — и перед ним открывается картина: Чонгук сидит на полу, окружённый холстами. Кисть в руке дрожит, а на щеке красуется алое пятно акварели, будто кто-то провёл по ней окровавленным пальцем. Полотна вокруг кажутся живыми — мазки гневные, страстные, тоскливые. Рисование — тайный мир, его спасение.       «Старик Чон прибил бы гвоздями сына к фасаду сарая, узнай он об этом», — мелькает у Тэхёна. В их краях мужчины должны пахать землю, а не мазюкать кисточками.       Тэхён сглатывает. В горле стоит комок — от алкоголя или от чего-то ещё, он не уверен.       — Привет, — голос разрывает тишину, и Чонгук вздрагивает, резко поднимая голову. В глазах мелькает испуг, но, узнав Тэхёна, он опускает взгляд, словно стыдясь своей реакции.       — Принёс тебе нектар богов, — Тэхён щёлкает пальцем по бутылке. Знает, что Чонгук ненавидит выпивку, но сегодня хочется, чтобы хоть что-то согрело его изнутри. Да и Чонгуку это не помешает.       Чонгук медленно выдыхает, откладывая кисть. Пальцы дрожат — от усталости или от эмоций?       — Ты же знаешь, я не пью эту дрянь, — бормочет он, но в голосе нет злости. Лишь усталая покорность.       Тэхён усмехается.       — Раз уж мы оба тут, в нашем месте… — Он размахивается рукой, изображая величие, и Чонгук, вопреки всему, фыркает.       Этот звук заставляет сердце Тэхёна ёкнуть.       Тэхён плюхается рядом, нарочно задевая мольберт.       — Эй, осторожно, кретин! — Чонгук толкает его, но в глазах нет злости. Только это… что-то неуловимое, от чего у Тэхёна перехватывает дыхание.       — Расслабься, Ван Гог, — он отхлёбывает из горлышка, морщась. — Сегодня ночь особенная. Твой старик рвёт и мечет, а мы тут… — Тэхён машет рукой, — …как бунтари в этом проклятом захолустье.       Чонгук фыркает, и этот звук бьёт Тэхёна прямо в солнечное сплетение. Он протягивает бутылку:       — Ну же, парень. Сегодня ты пьёшь за свободу. За право рисовать свои чёртовы картины. За…       — За нас? — Чонгук вдруг поднимает глаза. В них горит что-то опасное.       Тэхён замирает. Где-то вдали завывает полицейская сирена.       — Да, чёрт возьми. За нас.       Чонгук выпивает остаток на дне бутылки, зажмурившись от неприятного вкуса.       Тэхён тянется к парню, обхватывает лёгкое тело одной рукой — собственная ладонь кажется такой большой на фоне хрупкого силуэта мальчишки. Он чувствует тепло кожи сквозь тонкую ткань рубахи, и что-то внутри сдавливается от этого знакомого, такого родного прикосновения.              — Ты недавно купался? Так вкусно пахнешь…       Он прижимается ближе, вдыхая аромат волос — свежий, с невесомой горьковатой ноткой речной воды и летней травы. Этот запах напоминает о бесконечных днях, проведённых вместе, о смехе, разносившемся над водой, о том, как солнечные блики играли на мокрых прядях, когда Чонгук выныривал из реки.       Чонгук слегка отстраняется, но не сопротивляется, лишь пожимает плечами, избегая прямого взгляда.       — Повезло, что сейчас лето и можно помыться в реке. Если бы была зима, я не знаю, куда бы я пошёл…       Его голос звучит тихо, с привычной долей смирения, но Тэхён улавливает в нём что-то новое — усталость? Раздражение? Или просто грусть?       — У тебя всегда есть я! — Тэхён говорит это так уверенно, словно это само собой разумеющееся. — Ты можешь пойти ко мне, остаться жить со мной.       Он видит, как губы Чонгука дрогнули, но тот лишь качает головой.       — Но твой отец…       — В нашем доме главный не отец, а мать! У нас матриархат! — Тэхён почти рычит, сжимая его плечо.       Тэхён знает, что его мама давно догадалась. Видела, как он тонет в глазах Чонгука, как его пальцы непроизвольно тянутся к нему, даже когда они без затей сидят на одной лавочке.       — Всё же это неправильно… — Чон отводит взгляд, но Тэхён ловит его подбородок, заставляя посмотреть на себя.       — Кто вообще решает, что правильно, а что нет? — голос звучит резко, почти сердито. — Если бы ты так же смело целовал меня, как прятался от отца, мы бы уже давно поженились, и ты переехал ко мне.       Он видит, как глаза Чонгука расширяются, как тот замирает, словно боится пошевелиться.       — Знаешь, поцелуй без любви — лишь взаимный обмен слюнями, — Тэхён продолжает, смягчая: — Ты давно должен был догадаться, что я люблю тебя… Ведь наши поцелуи — это не совсем «правильно», да?       Он видит, как дрожит нижняя губа Чонгука, как пальцы сжимают край рубахи.       — Два года, Чонгук! Мы потеряли чёртовых два года! А могли уже пожениться и родить ребёнка.       Чонгук фыркает, и вдруг его лицо озаряется истерическим смехом.       — Я не могу забеременеть!       — Это неважно, — Тэхён ухмыляется, притягивая его ближе. — Я лишь привожу пример. Мы ещё не пробовали — вдруг всё получится?       Чонгук закатывает глаза, но смех становится громче, свободнее.       — Ты такой фантазёр… Ладно, хорошо. Будем стараться изо всех сил завести ребёнка.       Тэхён улыбается — в груди разливается приятное тепло. Он смог его развеселить. Заставить хотя бы ненадолго забыть о страхах и сомнениях.       И в этот момент он твёрдо решает: больше не позволит им терять время.       — Почему ты так на меня смотришь? — Чонгук прищуривается, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Взгляд Тэхёна всегда был выразительным, но сейчас в нём было что-то… хищное.       — Как? — Тэхён нарочно делает невинное лицо, но уголки губ дрожат от сдерживаемой улыбочки. Он знает, что Чонгук уже попался, и ему остаётся только играть с добычей.       — Словно хочешь меня съесть, — смелеет Чонгук, хотя голос звучит чуть неуверенно. Он корчит из себя шутника, но внутри уже начинает тревожиться: а вдруг это не шутка?       Тэхён усмехается, медленно ловит вкус воздуха, и в глазах вспыхивает тёплый, но опасный огонёк.       — Потому что это правда.       Чонгук замирает. Сердце бешено колотится в груди, но он не может пошевелиться, загипнотизированный этим взглядом.       — Просто ты очень вкусный… — Тэхён неожиданно наклоняется, и его горячее дыхание обжигает кожу Чонгука. Мягкий язык рисует узоры по подбородку, оставляя за собой влажный след. — Сладко…       Чонгук резко дёргается, пытаясь вырваться, но Тэхён мгновенно зажимает его в крепких объятиях, не оставляя ни шанса на побег.       — Сегодня… — его голос звучит низко и вкрадчиво, губы почти задевают ухо Чонгука, — стань моим ужином.       Их уста встречаются в жгучем поцелуе, и Чон понимает — он уже проиграл. Но разве это поражение? Если Тэхён — гурман, то он готов быть и завтраком, и обедом, и ужином… Снова и снова, пока его не сделают любимым блюдом.       Они целуются аккуратно, словно боятся испугать друг друга, будто оба понимают, что этот момент хрупкий, ведь это их первый раз. Тэхён обхватывает голову Чонгука ладонями, пальцы впиваются в тёмные пряди, будто он боится, что тот исчезнет, если ослабит хватку даже на секунду.       — Маленький ковбой, ты сводишь меня с ума, — сквозь поцелуй выдыхает слова Тэхён, голос низкий, с хрипотцой, и слегка кусает Чонгука за нижнюю губу, заставляя того глубже вдохнуть.       Чонгук вздрагивает, но не отстраняется — наоборот, руки сжимают Тэхёна крепче, будто в ответ на вызов. Тэхён ухмыляется в поцелуй, чувствуя, как дрожит парень, и медленно спускается ниже, оставляя на подбородке влажные, горячие следы.       — Тэ… — Чонгук пытается что-то сказать, но голос срывается, когда губы старшего скользят по шее.       Шея напрягается, глаза полуприкрыты, взгляд заворожённый, будто перед ним не человек, а какое-то непостижимое чудо. Рука Тэхёна скользит по груди, и в этот момент рядом с грохотом падает картина — один из шедевров Чонгука.       Никто не обращает на это внимания.       Чонгук резко встаёт, хватает Тэхёна за руку и тянет к узкой односпальной кровати в углу, покрытой потёртым одеялом. Койка скрипит, пружины просели от времени, но сейчас им всё равно.       Тэхён загадочно улыбается, опускаясь на матрас, а пальцы медленно расстёгивают пуговицы на рубашке Чонгука.

Hozier — Take Me to Church

      — Ты уверен, что готов, ковбой? — говорит, обжигая, и это прозвище звучит на языке непривычно, но в то же время так естественно, Чонгук — именно тот самый дикий и неукротимый.       Губы Чонгука растягиваются в улыбке под его поцелуем. Нравится. Ему нравится, как Тэхён это говорит — с вызовом, с насмешкой, но и с чем-то глубже, отчего сердце бьётся чаще.       Он не отвечает. Зачем слова, когда можно действовать?       Чонгук наклоняется, ладонь упирается в старый матрас рядом с головой Тэхёна, и он прижимает парня к постели, чувствуя, как тот выгибается навстречу. Их губы снова сталкиваются — уже неосторожно, не как в первый раз, когда оба боялись спугнуть этот момент.       Теперь поцелуй горячий, влажный, настойчивый. Тэхён кусает его за губу, Чонгук отвечает тем же, и между ними вспыхивает молчаливая борьба: кто кого перетянет, кто заставит другого пасть первым.       Но сдаваться никто не собирается.       Тэхён смеётся прямо ему в рот, а Чонгук ловит этот смех, впитывает, как нечто драгоценное. Руки запутываются в одежде, дыхание сбивается, а где-то за пределами сарая, наверное, их ищут отцы.       Но им до них нет дела.       Одежда исчезает, как по волшебству — рубашки соскальзывают с плеч, джинсы сползают на пол, где они тут же теряются среди грязного сена, пустых банок из-под краски и смятых холстов, оставшихся после художественных экспериментов Чонгука. Но сейчас ничто не имеет значения — ни пыль, оседающая на их кожу, ни скрип старой кровати, ни холодок воздуха, пробирающийся сквозь щели сарая.       Тэхён пьян — но не только от алкоголя, согревающего кровь, но и от самого Чонгука, от тяжёлого дыхания, от того, как его глаза темнеют, когда пальцы Тэхёна скользят по мягкому животу.       — Ты такой красивый, — шепчет он, перекатывая Чонгука на спину.       Любое прикосновение — как обжигающий уголь, каждое движение — продуманное, медленное, будто он боится упустить хоть один вздох и стон. Его пальцы скользят по рёбрам и ниже, бёдра дрожат под его хваткой, оставляя следы, которые завтра будут напоминать Чонгуку об этом вечере.       — Я съем тебя сегодня, любимый, — Тэхён наклоняется, губы касаются уха Чонгука, воздух между ними плавится, оставляя невидимые ожоги. — Съем целиком.       Чонгук вздрагивает, ладони тонут в простыни, но он не сопротивляется — наоборот, тело само тянется к Тэхёну, отвечая на каждое движение. Он уже не думает ни о чём — только о губах, которые обжигают шею, о зубах, которые слегка впиваются в плечо, о ладонях, которые знают его лучше, чем он сам.       И когда Тэхён опускается ниже, Чонгук запрокидывает голову, глухо стонет и на мгновение хватается за его волосы — не чтобы остановить, а чтобы точно не отпустить.       — Тэхён… — имя срывается с губ Чонгука, превращаясь в стон, когда влажный язык скользит по его напряжённому животу, опускаясь ниже, к трепещущей плоти.       Тэхён наслаждается реакцией. Кровь стучит в висках, чувствуя, как бёдра вздрагивают от прикосновения горячего рта.       — Ты так прекрасен, когда теряешь контроль, — шепчет он, прежде чем без предупреждения взять член в рот.       Чонгук резко выгибается, пальцы судорожно сжимают простыню.       — Тэхён… Я не… — голос обрывается, когда ловкий язык скользит по самому чувствительному месту.       Тэхён дышать не даёт. Он чувствует, как Чонгук дрожит под ним, как учащается его дыхание.       — Кончай, — приказывает Тэхён, и этого достаточно.       Чонгук с криком достигает пика, пальцы впиваются в плечи Кима.       Но это только начало. Когда спазмы стихают, Тэхён поднимается, облизывая губы, и без слов притягивает партнёра к себе, заставляя почувствовать собственный вкус в глубоком поцелуе.       — Ещё… — Чонгук выдыхает, хрипло, почти надрывно. Ладони скользят по ткани, костяшки пальцев белеют от напряжения. Его тело — сплошная струна, натянутая до предела, живот трепещет от каждого прикосновения.       Тэхён чувствует, как под его пальцами дрожит кожа, как учащённо бьётся пульс в тонкой шее. Он медленно проводит рукой вниз, скользя по влажному от пота животу, ниже, к дрожащим бёдрам, и…       — Ах… — Чонгук резко сжимает веки, когда подушечка пальца лишь слегка касается того самого места, едва надавливая, не входя.       — Нам бы что-то маслянистое… — Тэхён хмурится, но в голосе нет раздражения — только забота, смешанная с желанием. Он не хочет причинять боль, не планирует сделать дело просто «как-нибудь». Ведь это воспоминание будет с ними всю жизнь.       — На столике… лежит вазелин… — Чонгук отворачивается, но Тэхён видит, как ноздри трепещут, как капли пота скатываются по виску.       Ким замирает на секунду, далее губы удлиняются в медленной, хищной улыбке.       — О-о-о… — Он нарочито протягивает звук, наслаждаясь секундой. — Ты ждал этого момента? Готовился? — Его палец всё ещё там, едва гладит, и от этого Чонгук сжимает зубы.       — Прекращай придуриваться… — Чон резко поворачивает голову, и глаза — тёмные, почти чёрные от желания — впиваются в Тэхёна. — И трахни меня наконец-то!       Тэхён смеётся — низко, хрипло, но тут же наклоняется, чтобы заглушить лишние слова поцелуем. Горячим, влажным, с привкусом алкоголя и чего-то ещё — чего-то, что принадлежит только им.       Он тянется к вазелину, не отрывая губ. Пластиковая крышка отскакивает с тихим щелчком, и вот его костяшки уже скользкие, тёплые, осторожные.       — Расслабься… — Тэхён шепчет прямо в рот, и палец наконец входит, медленно, нежно, но неумолимо.       Чонгук вздрагивает, тело напрягается, но Тэхён не торопится. Чувствует дрожь, сокращение мышц, и собственное дыхание сбивается, когда понимает — как горячо внутри.       — Тэ… — Чонгук хрипит, руки вцепляются в плечи Тэхёна, ноги непроизвольно раздвигаются шире.       — Я знаю… — Тэхён прикусывает его нижнюю губу, добавляя второй палец. — Я знаю… Потерпи, любимый.       Когда в дырочке становится не так тесно для трёх фаланг, Тэхён замечает, как мышцы Чонгука начинают расслабляться, пропуская его пальцы глубже. Он ощущает тепло и влажность, слышит тихий отрывистый стон, вырывающийся из груди младшего, и это заставляет собственное тело гореть от желания.       «Так лучше… Теперь можно искать», — мелькает у него в голове, и он осторожно скользит подушечками пальцев вдоль внутренней стенки, пытаясь нащупать ту самую точку.       Чонгук ахает и стонет каждый раз, когда Тэхён случайно или намеренно проводит по чувствительному месту. Его пальцы впиваются в простыни, а в голове пульсирует лишь одна мысль:       «Боже, он делает это специально…»       Каждое прикосновение будто отправляет по телу разряд тока — то слабый, едва заметный, то настолько резкий, что он выгибается, сдерживая крик.       — Почти всё… — Тэхён произносит хрипло, и в его голосе слышится смесь торжества и нетерпения.       Он знает, что ещё немного — и Чонгук совсем потеряет контроль.       Чонгук глубоко дышит, когда замечает, что в дырочке пусто. На секунду кажется, что он почти разочарован — так приятно было чувствовать эти пальцы внутри… Но затем он видит, как Тэхён набирает вазелин, и понимает, что будет дальше.       Тэхён смазывает член, медленно обматывая ладонь вокруг возбуждения. Он не сводит глаз с Чонгука, наблюдая, как тот закусывает губу, как его живот напрягается в предвкушении.       «Чёрт, он так прекрасен…»       Ким дрочит прямо по нему — не спеша, наслаждаясь тем, как Чонгук смотрит на его руку, как дыхание сбивается, как он уже не может лежать спокойно.       Это так возбуждает, что Тэхён сам едва сдерживается.       Проводит пальцами по дырочке Чонгука в последний раз — лёгкое, почти нежное движение, будто проверяя, готов ли он. Кожа там горячая, влажная от вазелина и возбуждения, и когда подушечки его пальцев скользят по краю, Чонгук вздрагивает, сжимая кулаки в простыне.       «Боже… Сейчас он войдёт», — мелькает в голове у младшего, и от одной этой мысли его тело напрягается, а в животе ёкает.       Тэхён видит, как дрожат ресницы Чонгука, как его грудь быстро поднимается, и это сводит с ума. Он прикусывает губу, сдерживая желание просто ворваться внутрь одним резким толчком. «Нет, не так… Медленно. Иначе ему будет больно».       Перед тем как неспешно погрузиться членом, он кладёт свободную руку на бедро Чонгука, чувствуя, как напряжены его мышцы.       — Расслабься… — его голос звучит хрипло, почти чужим.       Но Чонгук зажмуривается ещё сильнее, как будто пытаясь сосредоточиться на ощущениях, только на Тэхёне. Его пальцы сминают пыльное одеяло, ногти впиваются в ткань — он знает, что будет тесно, что будет горячо, но ничто не готовило его к этому…       Первый дюйм входит, и оба стонут в унисон.       Они оба потные — лбы, спины, ладони. Воздух в комнате спёртый, насыщенный запахом кожи, вазелина и секса. Тэхён чувствует, как тело горит, как каждый нерв будто оголён, но он сдерживается, продвигаясь внутрь миллиметр за миллиметром, наблюдая, как лицо Чонгука искажается от смеси боли и удовольствия.       — Всё хорошо?       Чонгук не отвечает словами — только кивает, коротко и нервно, прежде чем глухо застонать, когда Тэхён входит глубже.       Тэхён делает медленные толчки, входит и выходит почти с болезненной неторопливостью, но с каждым движением контроль тает. Его пальцы впиваются в бёдра Чонгука, оставляя красные отметины, а низкое, хриплое рычание рвётся из груди — он больше не мог сдерживать животную жажду обладания.       Чонгук стонет, голос дрожит, срывается на высоких нотах, когда Тэхён намеренно задевает простату. В глазах — огни от удовольствия, искры, взрывы, мир сужается только до этого: до жара кожи, до глухих шлёпающих звуков, до тяжёлого дыхания Тэхёна у него над ухом.       Чонгук кончает часто, слишком насыщенно, будто тело уже не принадлежит ему, а Тэхён выжимает из него оргазм за оргазмом, не давая передышки. Каждый раз, когда волна накрывает, ноги сводят судороги, пальцы судорожно скрючиваются, а по спине пробегает дрожь — но Тэхён не останавливается.       Он не сдерживается.       Движения становятся резче, грубее, он втрахивает Чонгука в матрас с силой, будто пытаясь впечатать в постель. Простыни сбиваются в комки, подушка давно слетела на пол, а воздух наполнен смесью стонов, запаха кожи и секса.       — Т-Тэхён… — Чонгук пытается выговорить имя, но голос предательски срывается, когда тот входит в него особенно глубоко.       Но Тэхён уже не слышит. Он теряется в этом, в жарком, тугом, в том, как Чонгук сжимается вокруг него, в прерывистых стонах, в том, как собственное тело горит.       Тэхён рычит, когда кончает, низкий, звериный звук, вырывающийся из самой глубины груди. Но он не перестаёт двигаться — даже когда член пульсирует внутри, даже когда горячая жидкость переполняет Чонгука, он продолжает вколачивать его в матрас, будто одержимый.              Он добивает безжалостно, не оставляя шанса опомниться, и когда Чонгук кончает в очередной раз, уже на сухую, с тихим всхлипом, Тэхён наконец позволяет себе рухнуть следом, прижимая любимого так сильно, будто боится, что тот исчезнет.       В комнате тихо, если не считать их тяжёлого дыхания.       Его губы оставляют засосы — на шее, на плечах, на внутренней стороне бёдер. Фиолетовые, синие, кровавые отметины, которые завтра будут гореть под одеждой. Но между укусами он целует его — жарко, беспорядочно, то прижимаясь губами к уголку дрожащего рта, то впиваясь в скулу, то в шею, будто пытаясь одновременно и наказать, и приласкать.       Чонгук уже не может говорить — только хватает ртом воздух, когда Тэхён приподнимает его бёдра, меняя угол, и снова входит, глубже, жёстче. Его ноги дрожат, руки бессильно скользят по мокрым от пота простыням, а в голове — только белый шум и ощущение Тэхёна везде: внутри, снаружи, под кожей, в лёгких, в крови.       — Ты… Я так сильно люблю тебя, — Тэхён выдыхает прямо в раскрытый рот, прежде чем заглушить следующий стон поцелуем.

* * *

Lana Del Rey — Young and Beautiful

      На природе, в этом маленьком сарае, Чонгук чувствует себя счастливым человеком в Техасе.       Тишина обволакивает, густая, как мед, прерываемая лишь стрекотом цикад да шепотом ветра. Воздух пахнет свежескошенным сеном, смолой и горячим сексом — смесью кожи, дыма и той дешёвой помады, что он ворует у матери. Сквозь щели в крыше пробиваются золотые лучи, будто сам Бог протягивает сюда пальцы, чтобы осветить их грешное убежище.       Чонгук замирает, наблюдая, как солнечные зайцы пляшут на лице спящего Тэхёна. Его длинные ресницы отбрасывают тени на острые скулы, губы чуть приоткрыты — розовые, обветренные, такие знакомые…       «Господи, да он же как чёртов кинозвезда…» — проносится в голове, и сердце колотится так, будто хочет выпрыгнуть из груди.       Он не может поверить, что способен испытывать такое. Что сердце умеет биться так быстро, а тело — гореть от одного взгляда. Что близость будет не просто приятной, а ослепительной, как вспышка молнии, оставляющей после себя сладкое головокружение и жажду повторить…       У них есть ещё один день.       Один день рая в аду Техаса.       Но сейчас ему не нужно большего. Достаточно лежать рядом в этом старом сарае, ставшем их убежищем, и смотреть, как Тэхён медленно пробуждается.       — Доброе утро… — тихо говорит Ким, едва открывая глаза.       Его голос хрипловатый от сна, и от этого звучит ещё теплее, интимнее. Чонгук чувствует, как по спине пробегают мурашки.       — Привет, мой муж, — отвечает он, намеренно опуская голос, чтобы увидеть, как Тэхён морщит нос от неожиданности.       И не ошибся.       — Муж? — Тэхён приподнимает бровь, но в глазах уже играют искорки. — Ты меня сегодня балуешь.       «Видимо, статус мужа ему по душе», — понимает Чонгук, и сердце наполняется гордостью.       Он встаёт, ощущая под ногами прохладу деревянного пола, и направляется к мольберту.       — Не двигайся. Я хочу тебя нарисовать.       Тэхён замирает, затем с лёгким смехом переворачивается на живот, подпирая подбородок рукой. Его улыбка ленивая, солнечная, но в ней столько любви, что Чонгук на мгновение теряет дар речи.       — Сделай меня самым красивым парнем в Техасе, — говорит Тэхён, прищуриваясь. — Чтобы все завидовали, что у тебя такой муж.       Чонгук берёт кисть, чувствуя, как пальцы дрожат от волнения.       — Это не будет ложью, — отвечает он, всматриваясь в черты Тэхёна, словно пытаясь запечатлеть не только лицо, но и душу. — Я не встречал никого прекраснее тебя.       И в этот момент он понимает: никакой холст не передаст и десятой доли его чувств. Но он попробует.       Потому что Тэхён стоит того.       Потому что он — его.       Чонгук прикусывает губу, уверенно ведя кистью по холсту. Взгляд скользит между белоснежным полотном и Тэхёном, растянувшимся перед ним с соблазнительной небрежностью — сама муза в рассыпанных солнечных лучах.       — Не вертись, — ворчит Чонгук, но в голосе слышны лишь игривые нотки.       — А если я хочу, чтобы ты меня поймал? — Тэхён намеренно перекатывается на бок. Простыня соскальзывает, обнажая гладкую линию плеча, и кисть Чонгука замирает в воздухе.       — Ты специально?       — Может быть. — Губы Тэхёна растягиваются в хитрой ухмылке. — Или просто хочу, чтобы ты смотрел на меня внимательнее.       Чонгук откладывает кисть и делает шаг вперёд.       — Тогда, может, мне подойти поближе? Чтобы разобрать каждую деталь?       Тэхён закидывает руки за голову, изгибаясь, как кот, ловящий солнечные лучи.       — Разве не должен художник страдать ради искусства? — его голос течёт, как тёплый мёд. — Так что рисуй, пока я тебя мучаю.       Подушка, брошенная Чонгуком, пролетает мимо. Тэхён потешается, но смех обрывается, когда Чонгук внезапно нависает над ним, уперев руки по обе стороны.       — Ладно. Буду рисовать по памяти. — Дыхание обжигает губы Тэхёна. — После того как запомню тебя на вкус.       Тэхён приподнимается на локтях, сокращая и без того ничтожное расстояние между ними.       — А если мне больше нравится позировать?       — Тогда я научу тебя любить оба варианта.       И прежде чем прозвучит ответ, Чонгук стирает последние сантиметры между ними, а незаконченный холст остаётся ждать — художника вновь отвлекает живое полотно.

* * *

      Солнечные лучи, тонкие, как лезвия, пробиваются сквозь щели сарая, рассыпаются золотой пылью по голой коже влюблённых. Они кажутся живыми — скользят по изгибам спин, цепляются за выступившие рёбра, играют в капельках пота. Мистер Чон и мистер Ким застыли у двери, будто вросли в порог. Под их тяжёлыми ботинками старые половицы скрипят, словно предостерегая, но пара — в своём мире, где нет места чужим голосам, лишь сбитое дыхание и глухой стук сердец, готовых вырваться из груди.       «Господи Иисусе…»       Мысль вонзается в сознание мистера Чона, острая, как нож. Перед ним — его младший, прижавший Тэхёна к стене с такой силой, что дерево трещит под их весом. Пальцы сплетены так туго, что суставы побелели, будто вот-вот дадут трещину. Его собственная ладонь сжимается в кулак до боли, ногти впиваются в кожу, оставляя полумесяцы ран.       Рядом мистер Ким глотает воздух, словно в горле застрял раскалённый уголь. «Я же предупреждал… Сколько раз? Держаться подальше. Не подпускать этого мальчишку. А теперь…» В голове вспыхивают картинки будущего: перешёптывания на рынке, притворно-сочувствующие взгляды в церкви, грязные усмешки за кружкой пива. Весь город уже рисует позор в воображении.       Из глубины сарая пробивается сдавленный смешок Тэхёна:       — Ты же хотел рисовать, а не срывать с меня одеяло, художник…       Чонгук что-то бормочет в ответ, но слова тонут в горячей коже. Его губы скользят по шее парня, оставляя влажный след, и Тэхён запрокидывает голову, обнажая дрожащее горло. Этот звук — причмокивающий поцелуй, прерванный прерывистым стоном — становится последней каплей.       Дверь с грохотом распахивается, заставляя стены содрогаться, будто сама комната сжалась от ужаса. Пыль с рам картин осыпается на пол, а воздух густеет от напряжения, словно смола. Мистер Чон врывается внутрь, тяжёлые шаги гулко отдаются в деревянном полу. Взгляд, пылающий яростью, скользит по стенам, уставленным дорогими полотнами — вся эта роскошь теперь кажется ему насмешкой.       А в углу, среди разбросанной одежды и смятых простыней, лежат двое — сын и этот соседский мальчишка. Их тела, ещё мгновение назад слитые в порыве страсти, теперь кажутся осквернением. Сердце Чона бешено колотится, кровь стучит в висках, и ему хочется разорвать этот мир на части.       — Вы! Живо оделись! — голос звучит как удар хлыста, резкий, беспощадный. Он отворачивается, не в силах смотреть на бледную кожу сына, испещрённую алыми отметинами. Каждая из них — словно нож в спину. «Как он мог? Как он посмел?»       Чонгук и Тэхён застывают, будто поражённые молнией. Их глаза, расширенные от ужаса, встречаются со взглядом отцов — и в этот миг оба понимают: жизнь уже никогда не будет прежней.       Тэхён приходит в себя, его пальцы дрожат, когда он хватает первую попавшуюся вещь — футболку, натягивает её, но та вывернута наизнанку.       Чонгук кажется парализованным. Его разум пуст, кроме одной мысли: «Отец меня убьёт. Он точно убьёт». Пытается встать, но конечности не слушаются, и Чонгук спотыкается, падая на колени.

Marilyn Manson – "Sweet Dreams" (Eurythmics cover)

      А в дверях, бледный, как смерть, стоит мистер Ким. Его рука впивается в косяк так сильно, что ногти врезаются в дерево. Тело будто залито бетоном. Дыхание — редкое, поверхностное, словно боится потревожить тишину. «Это… мой сын? Мой Тэхён? С Чонгуком?..»       — Чонгук, мы уходим! — рычит отец, голос дрожит от ярости. Губы плотно сжаты, а кулаки сжимаются так сильно, что костяшки белеют. Он не смирится с тем, что видит.       Чонгук дрожащими руками натягивает рубаху с ковбойским принтом, пальцы скользят по перламутровым пуговицам. Он съёживается, будто хочет раствориться в жарком воздухе, стать пылинкой в лучах рассвета. «Отец никогда не простит… Что теперь будет?» — в голове пульсирует одна мысль, сердце бьётся так сильно, что рёбра болят от каждого удара.       Тэхён, видя страх, резко притягивает его к себе, обнимает крепко, как будто может защитить от всего мира. «Я не дам ему тебя обижать», — думает он, но сам чувствует, как подкашиваются ноги.       — Ты! Держи подальше руки от моего сына! — мистер Чон не унимается, лицо багровеет, на лбу проступают глубокие морщины.       «Как он осмелился? Как посмел прикасаться к нему?»       — Чон, не кричи на моего сына! — вмешивается мистер Ким, слова льются спокойно, но в глазах — сталь.       «Опять этот упрямый бык, вечно всё доводит до стрельбы…»       Ким на удивление быстро успокаивается, хотя ситуация более чем взрывоопасная. Но для него это не повод перечёркивать отношение к сыну.       — Отец… — Тэхён моргает, не ожидая такой защиты.       — Да ничего страшного не произошло, что ты распсиховался, — встревает в разговор мистер Ким.       — Ничего страшного?! — орёт мистер Чон, его голос режет воздух. — Мой сын трахается с твоим сыном, и ты говоришь «ничего страшного»?! Это всё твоя семейка, вы ненормальные! Вас нужно лечить в психушке!       «Боже, он действительно ненавидит нас…» — Чонгук закрывает глаза, ему хочется провалиться сквозь землю.       — Мистер Чон, вы перегибаете, — парирует Тэхён, стараясь говорить твёрдо, хотя внутри всё сжимается от страха. — Вы же видели, как мы смотрим друг на друга. Или вам удобнее делать вид, что этого нет?       Они уже успели натянуть джинсы, теперь мечутся в поисках сапог. Чонгук находит свои ковбойские ботинки, но пальцы дрожат, и шнурки не слушаются.       — Я думал, смогу решить это, женив его на дочери друга! Это просто блажь, мальчишеская дурость! — мистер Чон бьёт кулаком в стену, и картины вокруг дрожат, а некоторые падают. — Мужчина должен быть с женщиной! Мой сын не может быть… голубым. Не может влюбиться в парня! И уж тем более — в одного из этих чёртовых Кимов!       Чонгук чувствует, как ком подкатывает к горлу.       — Отец, хватит! — его голос дрожит, слёзы катятся по щекам, оставляя блестящие дорожки. — Тэхён хороший. Я люблю его…       «Пожалуйста, пойми…»       Но вместо понимания — резкий удар.       — Ах ты!..       Чонгук падает на пол, губа рассечена, во рту — медный привкус крови. Отец бьёт его за правду, и он впервые чувствует себя по-настоящему мужчиной.       — Чонгук! — Тэхён бросается к нему, но мистер Чон грубо хватает сына за руку и тащит к выходу.       — Ты мне ещё ответишь! — шипит он.       Чонгук почти не сопротивляется, тело будто одеревенело.       — Чонгук, я приду! Обязательно приду за тобой, слышишь?! — Тэхён кричит вдогонку, срываясь на хрип.       За его спиной стоит отец, кладёт руку на плечо.       — Связался с сыном Чона… Теперь это твоя проблема. Разруливай сам.       Тэхён резко оборачивается.       — Умеешь же ты подбодрить. Лучше бы благословил нас, как нормальный отец.       Отец улыбается, поправляет шляпу.       — Мой сын и вправду псих.       — Весь в маму.       И смеётся, будто это не конец света, а просто ещё один день в Техасе.       «Чёрт возьми, он невозможен…» — Тэхён стискивает зубы, но в глубине души чувствует: отец не бросит. Просто… любит по-своему.       А Чонгук…       «Я тебя найду. Что бы ни случилось».

* * *

      Мать Чонгука — хрупкая женщина, будто призрак, затерянный в тени лёгких штор. Её фигура едва дотягивает до пяти с половиной футов, а движения бесшумны, словно боится спугнуть тишину. Женщина редко выходит из дома, будто её мир давно сжался до этих стен, пропахших лавандой и покорностью. Отец Чонгука — ковбой с железными принципами, уверенный, что женщина должна знать своё место: у плиты, а не на улицах, где бушует ветер перемен. Он мыслит чёрно-белыми категориями, без полутонов.       Но сегодня в её душе разыгрался шторм — не тот тихий гнев, к которому все привыкли, а яростный ураган, сметающий всё на пути.       Пальцы сжимаются в кулаки, когда она видит ссадину — кровавую трещину на всегда мягких, улыбчивых губах. В глазах сына — боль, страх и что-то ещё, от чего материнское сердце сжимается, будто от удара кнута.       — Чонгук, отойди в сторонку.       Голос тих, но в нём — сталь револьверного ствола.       Парень покорно делает шаг назад, но внутри сжимается, будто хочет провалиться сквозь пол. «Почему? Почему отец не может просто принять меня?» — проносится у него в голове. Чонгук привык к осуждению со стороны отца, но каждый раз оно ранит, как колючка кактуса.       И тогда мать — всегда невидимая, всегда в углу — взрывается. Её кулак со всей силой врезается мужу в челюсть.       — Как ты посмел поднять руку на моего сына?!       Её голос дрожит, но не от страха — от ярости, горячей, как техасское солнце. В этот момент она больше не призрак. Она — ураган.       Отец отшатывается, глаза расширяются.       — Твой сын — грешник! Он спит с мужчиной! Таких, как он, раньше вешали! Его нужно лечить!       Слова падают, как удары хлыста. Чонгук чувствует, как земля уходит из-под ног.       Но мать не отступает.       — Всё высказал?! Тогда проваливай! Мой сын будет любить, кого сам выберет! Я давно всё поняла… Да-да, знала, что он любит Тэхёна! Если бы ты был хорошим отцом, сын сам бы рассказал тебе об этом, а не боялся твоего осуждения. Ты ужасен!       Отец замирает.       — Ты… шутишь? — его голос дрожит, но теперь не от злости, а от растерянности. «Она знала? И… смирилась с этим?»       — Если ещё раз посмеешь тронуть нашего сына, я подам на развод.       Тишина. Только тикают часы на стене, отсчитывая секунды до скандала.       — Дорогая… — он пытается что-то сказать, но слова застревают в горле.       Мать поворачивается к Чонгуку, и её взгляд теплеет.       — Чонгук, иди в комнату. Мне нужно поговорить с твоим отцом.       Она лепечет спокойно, но в её глазах — обещание. Слово, что больше никто не посмеет тронуть её мальчика.       Чонгук кивает и уходит, но впервые за долгое время в груди разливается тепло. «Мама… на моей стороне».       А за закрытой дверью начинается разговор, после которого ничто не будет прежним.

* * *

The White Stripes — Seven Nation Army

      Бензин расплёскивается в разные стороны, брызгая на сухую траву и пыльную землю, когда Тэхён гонит лошадь вперёд, оставляя за собой чёткий, зловещий след.       Ещё немного…       Он останавливается у конца забора, резко натягивая поводья. Лошадь фыркает, нервно переступая копытами, будто чувствуя напряжение в воздухе. Его пальцы сжимаются на узде, но взгляд прикован не к животному, а к тому, что он только что сделал.       Тэхён смотрит на проделанную работу. Его взгляд слишком серьёзный, непривычный для него.       А ведь должен был засмеяться.       Но смеха не было. Только холодная решимость, пробивающаяся сквозь привычную браваду. Сколько лет этой стене? Сколько лет ненависти? Сколько пуль, сколько проклятий, сколько ночей, проведённых в ожидании удара в спину?       Он проводит спичкой по коробку — резко, одним движением.       Пламя вспыхивает в его пальцах, маленькое, дрожащее, но готовое стать чем-то большим.       Конец.       Роняет её.       Огонь начинает движение.       Сначала это лишь тонкая змея, извивающаяся по пропитанной земле, но уже через мгновение огненный столб рвётся в небо, яростный и неудержимый, тянется по всему периметру территории, пожирая границу, что так долго разделяла их.       Колючая проволока корчится в огне, металл течёт, а стена — та самая, что стояла между ранчо Кимов и Чонов — рушится с рёвом, будто падающий великан.       Тэхён не моргает. В отблесках пламени его лицо кажется чужим — каменным, безэмоциональным. Но внутри…       Внутри — буря.       А потом — крики.       Где-то вдалеке, за клубами дыма, рвутся голоса:       — Тэхён! Ты чёртов ублюдок!       — Что ты наделал?!       Лошадиный топот. Быстрый, яростный.       Они уже едут.       Отцы.       Оба.       Они скачут сквозь дым и жар, сквозь десятилетия ненависти, которая сейчас, в этот самый момент, превращается в пепел.       Тэхён поворачивается к ним на мгновение.       Не просит прощения.       Не оправдывается.       Он просто стоит перед пламенем, будто сам становится частью огня.       Ненависти конец.       Пусть сейчас они попытаются его пристрелить. Проклянут. Пусть пепел этой стены навсегда осядет в их лёгких.       Но Тэхён уже впереди — мчится к Чонгуку, оставляя за собой только пыль.       Забор догорает.       Сжигать забор оказалось легче, чем его строить.

* * *

      Ночью Чонгук слышит шорох.       Тишина комнаты, обычно убаюкивающая, сегодня кажется звенящей. Он ворочается на кровати, сжимая край одеяла. В голове — калейдоскоп мыслей: «Почему сегодня всё так неспокойно?» Может, ветер? Или животные на ранчо? Но что-то внутри подсказывает — это не просто ночные звуки.       Он не смог уснуть, слишком много мыслей.       Сердце бьётся чуть быстрее, чем нужно.       Ему приходится подняться с кровати, и он идёт к окну, чтобы открыть, проверить, что там творится, но замирает на полпути.       Ноги будто вросли в пол. Из-за шторы пробивается неестественный свет — не лунный, не фонарный. Он оранжевый, живой, опасный.       Всё в огне.       Резкий вдох обжигает лёгкие. Чонгук рывком дёргает штору в сторону — и мир за стеклом полыхает.       Забор, протяжённостью во всё ранчо, сгорает.       Чонгук в спешке открывает окно, чтобы увидеть воочию.       Тёплый воздух бьёт в лицо, пахнет гарью и… свободой. Он не может поверить.       На душе приятно.       Это безумие. Это прекрасное безумие.       Горячий ветер колышет занавески, а в воздухе стоит густой запах дыма. Чонгук прищуривается, пытаясь разглядеть фигуру внизу сквозь пелену жара. Его сердце внезапно замирает, а потом начинает биться чаще — он узнаёт этого человека, даже несмотря на странный наряд.       На нём чёрная шляпа и кожаная косуха, слишком много одежды для лета и для такого пожара.       «Что за дурак…» — мысленно усмехается Чонгук, но тут же ловит себя на том, что улыбается. Только Тэхён мог явиться в самый разгар адской жары, одетый, будто собирается на родео.       На лошади болтается дорожная сумка, потрёпанная, видавшая виды.       Этот штрих заставляет его задуматься. «Он что, собрался куда-то ехать? Или…» Сердце снова ёкает, на этот раз с тревожным предчувствием.       — Привет, — еле выговаривает Чонгук, улыбаясь глазами.       Голос звучит хрипло — то ли от дыма, то ли от внезапного кома в горле. Он не ожидал этого. Не сейчас, не здесь. Но разве Тэхён когда-либо действовал по плану?       Тэхён слезает с лошади.       Он двигается легко, несмотря на тяжёлые сапоги, и Чонгук невольно замечает, как ловко пальцы перебирают поводья. «Он всегда выглядит так… будто знает, куда идёт. Даже когда понятия не имеет».       — Прыгай! — кричит Тэхён, прямо под окном.       Сердце Чонгука ёкает. «Он серьёзно?» Высота немаленькая, но разве это когда-то останавливало его?       Чонгук не сомневается, что его не поймают. Он летит в руки любимого, звонко смеётся.       Ветер свистит в ушах, земля приближается слишком быстро, но прежде чем страх успевает охватить, сильные руки ловят его, прижимая к груди.       — Ты совсем идиот, — шепчет он, но смех выдаёт его.       — Ты согласен уехать со мной? — голос Тэхёна тихий, почти прерывистый. — Прости меня, что я предлагаю это так. Просто…       Его слова звучат непривычно, и Чонгук замечает, как его пальцы слегка дрожат. «Он боится?» Это ново. Тэхён, который всегда шёл напролом, теперь колеблется.       Чонгук не ждёт — он захватывает его губы, резко, без спроса. Поцелуй длится секунду, но в нём весь ответ: «Хватит. Ты не один».       — Глупец, — говорит он, отстраняясь ровно настолько, чтобы видеть его глаза. — Ты мог просто спросить. Техас — мой дом. Здесь моя семья… и ты — часть этого. Тэхён, ты мой Техас. Для меня неважно, где я буду находиться, лишь бы ты был рядом.       Тэхён замирает, а потом его лицо озаряет такая яркая улыбка, что Чонгук на мгновение слепнет.

Alex & Sierra — Little Do You Know

      Тэхён прижимается так близко, что между ними исчезает воздух. Чонгук чувствует его дрожь, слышит, как тот глотает слова — и вместо них остаётся только стук сердца. Один на двоих. От Тэхёна веет гарью, дымом этого пожара, как чем-то утраченным навсегда, вроде этого ненужного забора между ранчо, годами только мешавшего жить.       Он говорит непривычно — голос глухой, хриплый, будто пробивающийся сквозь пепел:       — Я буду любить тебя, пока не погаснет солнце.       Слова падают между ними, как клятва, как заклинание. Чонгук замирает, чувствуя, как по его спине пробегает дрожь.       — Наша любовь должна быть вечной, слышишь, Чонгук…       Тэхён сжимает его руки, пальцы впиваются в кожу, будто боясь, что если ослабит хватку — Чонгук исчезнет, не согласится уехать, покинуть Техас, передумает в последний момент. Ему страшно.       — Мы проживём лучшую жизнь. Вместе. Навсегда. Обещаю.       И Чонгук кивает, трясёт головой так сильно, что слёзы, наконец, вырываются из глаз, скатываясь по щекам. Но на его лице — улыбка, широкая, безудержная, он счастлив.       «Он самый лучший человек на свете», — думает Чонгук, и в этот момент это единственная истина, которая имеет значение.       В его объятиях так хорошо.       Теплее, чем у костра, чем у любого солнца.       Тепло, которое останется с ним, даже когда солнце и правда погаснет.       Они целуются в дыму горящего забора – это лучший фейерверк их свободы.       В Техасе небо разверзается, обрушивая на землю потоки воды — словно сама природа решила смыть грехи этого места. Ливень бушует с такой яростью, что даже камни, кажется, дрожат под напором. Огонь, ещё недавно пожиравший всё на своём пути, теперь отступает, шипя и корчась под ледяными струями дождя. От высокого забора, что утром ещё гордо стоял, ограждая участок от посторонних глаз, остались лишь жалкие, размокшие ошмётки.

* * *

      Они уезжают, не оглядываясь.       Дорога перед ними расстилается длинной лентой, теряясь где-то в дымке горизонтов. Чонгук сжимает руль чуть сильнее, чем нужно, пальцы впиваются в кожаную оплётку, но лицо остаётся спокойным. Где-то в глубине души шевелится что-то тяжёлое — сожаление? Страх? Но он глушит это.       Они в пути уже двое суток.       Рядом Тэхён сидит, откинувшись на подголовник, его взгляд устремлён в лобовое стекло, но видит он явно не дорогу. В уголке рта — чуть заметная искренняя ухмылка.       «Наконец-то…»       Он не говорит этого вслух, но Чонгук чувствует — они оба думают об одном и том же.       Яркие буквы, неестественно жизнерадостные, будто насмехаясь, мелькают в зеркале заднего вида, прежде чем исчезнуть за поворотом. Тэхён фыркает.       Позади остаётся рекламный баннер:

      «Добро пожаловать в Техас!»

…и экран постепенно темнеет. Титры.

Chris Stapleton — Tennessee Whiskey