MOTORSPORT

Они окутаны тьмой. Это всё, что можно увидеть. Бесконечная, кромешная тьма, если не считать круга оранжевого света сверху, благодаря которому они могут видеть друг друга. Нет реального способа сбежать. Но ни один из них не собирается этого делать. Даже слабый ветерок не колышет обнажённую грудь Дазая, когда он медленно обходит по кругу этот свет, нежно прижимаясь ботинками к земле с каждым шагом. Его предплечья касаются кожаного ремня, удерживающего на талии чёрные джинсы. Пока Осаму расхаживает взад-вперёд, он ни разу не отводит взгляда от Фёдора Достоевского. Он одет в такую же одежду, его волосы падают на угловатые черты лица, и он одаривает Дазая своей пугающей улыбкой. У него такая челюсть, которая так и напрашивается, чтобы её сломали. На теле Дазая нет бинтов. Фёдору повезло, что он их не снял, иначе Дазай оторвал бы их от его рук и скрутил так сильно, что они порвались бы, прежде чем задушить ими иностранца. Осаму знает, что его улыбка немного безумная. Забавно наблюдать, как при этом слегка вытягивается лицо Фёдора. Дазай смеётся. Он поднимает руки в притворном жесте капитуляции и уходит, хихикая. Он читает по лицу Фёдора, бесстыдно раздевая его взглядом, пока умоляет — вынуждает — его сделать первый шаг. Но они оба знают, что Фёдор уже пролил первую кровь. Они оба знают, что у него нет причин ждать. Его ноги слегка напрягаются, когда он делает выпад вперёд, слегка подпрыгивая, чтобы дотянуться до Достоевского и замахнуться правым кулаком. Дазай перестает пытаться сдержать свой гнев. О, он слишком долго ждал этого. Его пресс напрягается, когда он вцепляется в плечо Фёдора, а затем Дазай со всей силы бьёт его в челюсть. Хруст получается громкий. Дазай отпускает его, и Фёдор падает на землю. — Вставай. — холодно требует Дазай, глядя на негосверху вниз и продолжая расхаживать вокруг него. Его пульс бешено бьется под кожей. — Вставай, Фёдор. Достоевский стонет, а затем кашляет. Кровь брызжет на землю из его рта. — ВСТАВАЙ! — гортанно кричит Дазай, занося ногу назад и всаживая ботинок в бледный живот Фёдора. Тот кричит, сворачиваясь калачиком. — Давай, Федя.— напевает Дазай. Он продолжает кружить вокруг Фёдора, почти игриво пританцовывая и заложив руки за спину. Он ещё не закончил. Дазай ждёт, ни разу не взглянув на него пока тот приходит в себя и медленно поднимается на ноги. Пояс Дазая мог бы стать надёжным оружием. Но он не такой, как Фёдор. Осаму не играет грязно. Это драка. Она началась как драка, и она закончится ею. Он слышит, как Фёдор приближается к нему, ещё до того, как тот до него доберётся. Дазай разворачивается. Он блокирует удар Фёдора, перехватывая его предплечье своим — что-то трещит. Фёдор кричит. Парень морщится. Это больно. Но хрустнула кость Фёдора. Не Дазая. Он хмурится. Глаза шатена расширяются, когда его внезапно хватает Фёдор, который тащит его за собой, спотыкаясь. Дазай изо всех сил старается не потерять равновесие, отступая назад, прежде чем упасть. Фёдор железной хваткой обхватил его за талию. Но это глупый поступок. Дазай наклоняется к нему сзади и хватает за руку, которую только что сломал. Другой рукой он давит на плечо Фёдора, заставляя его смотреть вперёд. Он дёргает его руку. Раздаётся громкий щелчок — Фёдор кричит. У него вывих. Шатен еще не закончил. Его предплечье быстро проскальзывает под голову Фёдора и оттягивает её назад, душа его в захвате. Дазай очень зол. Он поворачивает бедро и упирается левой ногой в подколенное сухожилие Фёдора, пока они оба кряхтят, и нога Достоевского подгибается, оставляя его висеть на руках Дазая, который прижимает его ногу к земле. Осаму морщится от ощущения прикосновения кожи Фёдора к своей, когда он дёргает его вверх за шею. Он фыркает, когда толчком сбрасывает ублюдка на землю. Нога Дазая снова отбрасывает его назад, и он напрягает мышцы, чтобы вложить побольше силы в удар, который он наносит Фёдору в лицо. Он снова пинает его, на этот раз в живот. Дазай кряхтит от напряжения, которое испытывает, вкладывая все свои 85 килограммов чистой мышечной массы в это. Снова. Снова. Дазай хочет убить его больше, чем смерти. Снова. Фёдор издаёт непонятные стоны от боли. Он представляет собой ужасное зрелище: сломанный нос, окровавленный рот и тело, опухшие глаза, а кожа окрашена во всевозможные неестественные цвета. Фёдор Достоевский оставил Чую в ещё худшем состоянии. — Ты в порядке? — спрашивает Дазай. — Всё хорошо? Как себя чувствуешь? Дазай подходит к нему медленными, неторопливыми шагами. Его кожа горит, а дыхание прерывисто. Он борется с желанием свернуть Фёдору шею. Он опускается на колени и впивается ногтями в кожу головы Фёдора. Дазай хватает его за волосы у корней и тянет вверх. Дазай притягивает его к себе так близко, что его губы почти прижимаются к уху Фёдора. Тот всхлипывает, и Дазай смотрит на землю у себя под ногами, прежде чем открыть рот и заговорить. — Убей меня. — шепчет Дазай, облизывая губы и продолжая смотреть на него. Фёдор тяжело дышит, из его груди каждую секунду вырываются тихие болезненные стоны. — Сделай это. Я бросаю тебе вызов. — бросает Дазай, и его голос становится опасно низким. — Посмотрим, что ты можешь сделать. Если Фёдор убьёт его, все узнают, кто это сделал. Фёдор не может убить Дазая, потому что он обладает такой же социально-политической властью, как и он. Он не может убить Дазая, который так известен и любим. Ему это с рук не сойдёт, если кто-нибудь не разберётся. Дазай бессмертен в глазах Теннина Госуи. — Я для тебя больше не человек. — шепчет Дазай. — Я бог, а ты просто глупая маленькая марионетка, за ниточки которой я дёргаю. Око за око, Достоевский. Я разорву тебя на части. Он в последний раз дёргает Фёдора за волосы, прежде чем бросить его на землю и уйти, хотя и не имеет ни малейшего представления о том, куда ведёт этот путь. Отсутствие ветра говорит о том, что он находится в помещении, но бесконечная тьма наводит на мысль, что он в мире, не знающем границ. Он здесь закончил. Дазай замирает на месте, услышав позади себя первый смешок. Пот стекает по его телу, а костяшки правой руки слегка покалывает от боли после удара. Почему он смеётся? Его чувства обострены. Как будто иголки впиваются во все его суставы и затылок. Это больно — он борется с желанием отмахнуться от каждого ощущения. Раздаётся ещё один смешок, и ещё один, и ещё, пока Дазай не слышит громкий весёлый смех. За исключением того, что… он не принадлежит Фёдору. Нет. Нет, этот смех ему до боли знаком. Дазай резко оборачивается, и от этого движения у него сводит живот. И там он видит там себя, лежащего на земле, посиневшего от собственной руки. Он весело смеётся, и изо рта у него брызжет кровь, когда он сплёвывает. Дазай хмурится, медленно приближаясь ко второму Дазаю. У него сломан нос и рука, глаза опухли и не открываются, волосы в беспорядке, а зубы окрасились в красный цвет, и между ними, когда он ухмыляется, виднеется кровь. У него рассечена губа, а из соска вырван пирсинг. Дазай проводит пальцами по собственному телу. Все его пирсинги на месте. Он не чувствует боли, не чувствует крови. Он видит только, как она стекает с копии его самого. — Это то, чего ты заслуживаешь! — другой Дазай маниакально хохочет, и его голос срывается в конце фразы. — Посмотри на меня — вот чего ты заслуживаешь! Дазай не отвечает. Он просто подходит ближе, не моргая, и смотрит на себя. Это похоже на другую сторону Дазая, когда улыбка на его лице говорит о том, что он в блаженстве. Как будто раны на его теле насыщают его. Как будто молитва о смерти, которую он должен вознести, чтобы избавиться от этой боли, подобна героину, который он вводит себе в вены. Как будто другой Дазай не может желать ничего большего. — Ты должен был быть там! — усмехается другой Дазай. — Ты жалок! Ты ни на что не годен — это должен был быть ты! Дазай хмурит брови, опускаясь на колени перед этим разрушенным отражением самого себя. — Ты бесполезен, Осаму. — говорит ему другой Дазай, и из его разбитого рта брызжет кровь и слюна. Руки Дазая тянутся к шее другого Дазая. Он , обхватив его горло, его лоб напряжён, а руки дрожат, когда он сдавливает его дыхательные пути. Дазай наклоняется над своим окровавленным противником и всем своим весом давит на его трахею и гортань, сжимая их ладонями. Другой Дазай задыхается от боли, но его улыбка ни разу не дрогнула. Не тогда, когда изо рта у него брызнула кровь, не тогда, когда его лицо стало ещё краснее, не тогда, когда на лбу у него вздулась вена. Дазай съёживается, его дыхание, губы и подбородок дрожат, пока он душит себя. Другой Дазай продолжает смеяться. Смеяться, и смеяться, и смеяться, задыхаясь от смеха. Как будто, что бы Дазай ни делал, чтобы причинить ему боль, он лишь получает то, чего хочет. СДОХНИ! — кричит он сам себе, его голос звучит яростно, громко и напряжённо. — Убей меня! — задыхается другой Дазай. — Своими руками! Дазай пытается. Он убирает руку и с силой бьёт кулаком по лицу другого Дазая. Что-то трескается. Брызжет кровь. Он не перестаёт смеяться. Дазай тяжело дышит, подносит руки к лицу и смотрит, как они покрываются его собственной кровью, пока он сжимает челюсть. Он смотрит на себя, тяжело дыша, и делает движения, чтобы наконец задушить— Другой Дазай превращается в Чую. Весь в крови. Черно-синий. — НЕТ! — Дазай визжит в ужасе. Чуя кричит от боли— — НЕТ! Дазай разбивает ему лицо. Он не может остановиться. — 'Саму.. —

▄▀▄▀▄▀▄▀▄▀▄▀▄

Парень просыпается в ужасе, тяжело дыша и чувствуя, как колотится его сердце. Он в своей постели, в своей комнате. Он с минуту смотрит в потолок широко раскрытыми глазами, совершенно неподвижно лёжа в постели и оценивая состояние своего тела. С ним всё в порядке. Его шея поворачивается влево, чтобы посмотреть на ночной вид Йокогамы. На улице темно, но город всё ещё жив и светится огнями. Он поворачивает направо и медленно тянется за телефоном, чтобы посмотреть время. 4:59 утра. Дазай сбрасывает с себя одеяло, стягивает толстовку и бросает её на пол, продолжая смотреть прямо перед собой и спускаясь по лестнице. Он тяжело дышит, его обнажённый торс покрыт холодным потом, пока он бежит в темноте по ступенькам вниз, в гостиную. Дадзай бросается к этому боксёрской груше, и бьёт по ней кулаком, не утруждая себя тем, чтобы обмотать свои руки. Из его груди вырывается сдавленный рык. Снова. На этот раз вибрация проходит от его кулака через руку и грудную клетку при соприкосновении. Он больше не может этого выносить. Это то, чего ты заслуживаешь. Дазай бьёт снова, и снова, и снова, изо всех сил стараясь не получать удовольствие от того, как он лупит себя по костяшкам пальцев. Каждый раз, когда его кулак встречается с грушей, это звучит как выстрел. Старое чувство покалывает в уголках его глаз. Посмотри на это. Хлопки по холсту нарушают мирную тишину в квартире, и по его лицу впервые за годы текут слёзы, когда он чувствует, как кожа, покрывающая его кости, раскалывается. Теперь, когда его слёзы льются ручьём, этот ужасный страх в его груди от того, что он почувствует, когда на него обрушится волна, наконец-то отступает. Он зажмуривается и снова всхлипывает, издавая этот глубокий, надрывный звук, который снова заставляет его чувствовать себя ребёнком. Осаму снова бьёт её. Это больно. Он больше не может принимать это. Он больше не может выносить этого. Дазай Осаму плачет. Его губы кривятся, и он зажмуривается, когда звуки, вырывающиеся из его горла, превращаются в дрожащие, пронзительные вздохи. Шатен знает, что делает. Он знает, что ищет обходные пути, чтобы вернуться к старым привычкам. Ему не нужно смотреть на боксёрскую грушу, чтобы понять, что белое полотно начинает краснеть. Он знает, что у него рецидив. Дазай потакает себе. О, прости меня — я должен был быть там. Прости, прости — это я должен был быть ты. Прости меня. Он громко плачет, прислонившись лбом к груше и нанося самые сильные удары, которые он когда-либо наносил по боксёрской груше. С каждым ударом из него вырывается стон. И единственное, о чём он может думать — это то, что боксёрская груша — это он сам, он не бьёт изо всех сил по груше, он прикован к потолку другим Дазаем, и он висит там, пока Дазай выбивает из него дурь. И стискивает зубы. Я больше не могу этого выносить. Его плечи трясутся, пока он заглушает крик, уткнувшись лицом в жёсткий пластиковый материал и размазывая свои грёбаные сопли по дурацкой боксёрской груше. Мне ОЧЕНЬ ЖАЛЬ— Почему у него в голове так громко..? Дазай наносит ещё один удар. Его тело болит. Костяшки пальцев кровоточат. Я заслуживаю боли. Он снова наносит удар. Это больно. Мне нужно испытывать боль. Это больно. Мне нужно страдать, чтобы быть достойным жизни.

▄▀▄▀▄▀▄▀▄▀▄▀▄

Монотонную тишину впервые за несколько дней нарушает скрип открывающейся двери больничной палаты Чуи. Он не отрывает взгляда от потолка. — Привет.— тихо здоровается Коё, и в её голосе слышится тёплая улыбка. Чуя поворачивает голову и смотрит на неё с пустым выражением лица. Он не может улыбнуться. Он не хочет её видеть. Он никого не хочет видеть. — Привет. — тихо отвечает он. Это отнимает у него все силы. Он думает, что смерть может быть легче, чем это. Всё онемело, и он одурманен морфином и прочими лекарствами. Он не может пошевелиться, а те части тела, которыми он хочет пошевелить, не подвергается контролю дольше, чем на несколько секунд, потому что всё болит, как будто кто-то пытается оторвать ему конечности. Это глупо. Жить. Глупо. Если бы он знал, с чем ему придётся столкнуться, он бы лучше умер. Накахара задаётся вопросом, не мучает ли он своего дедушку, пытаясь сохранить ему жизнь. Коё ставит на прикроватную тумбочку маленькую вазочку с розовыми гвоздиками. Она садится рядом с ним. Чуя не может злиться на неё. Он злится в целом, но Коё почти как старшая сестра, и трудно злиться, когда так легко почувствовать доброту в её глазах. — О чем ты думал? — спрашивает она. Её тени для век снова неоновые, но сейчас она одета довольно сдержанно по сравнению с тем, как обычно одевается в Майонаке. Но всё равно очень розовая, и у неё длинные акриловые ногти на мягких руках, которые тянутся к кончикам его пальцев на правой руке, туго перебинтованной вместе с предплечьем. . — О деньгах. — честно отвечает Чуя. — Меня очень беспокоят деньги. Коё сжимает покрасневшие губы и сочувственно улыбается ему. — Послушай.. — говорит она ему. — Я знаю, что большинство из нас не купается в деньгах, но у тебя есть семья, понимаешь? Чуя просто смотрит на неё. Он слишком устал, чтобы реагировать. — Что бы ни случилось с тобой, с гонками Гэтсби или с чем-то ещё.. — начинает Озаки, слегка кивая. У неё в качестве подвесок на серёжках — нежно-розовые помпоны, которые мягко покачиваются при каждом движении. – Майонака найдёт способ помочь тебе. Мы поможем. — успокаивает его Коё. — Мы крепкая команда. И со всем справимся. Эти слова работают. На глазах Чуи выступают слёзы. Он сейчас подавлен гораздо сильнее, чем до прихода девушки. Он кивает. Или, по крайней мере, пытается. — Ладно.. — выдыхает он, но голос застревает у него в горле, так что он просто произносит это слово губами. Коё мягко сжимает его пальцы. — Я очень, очень рада, что ты выжил, Маленький Принц. — тихо говорит она, вставая и целуя его в макушку. Чуя шмыгает носом, и по его щекам скатываются несколько слезинок, пока он сидит и принимает ласку. А он нет. – Мне так жаль, что касается твоей машины. Он всхлипывает, икота в его груди причиняет боль рёбрам настолько сильно, что кажется, будто в грудь попала пуля, но Чуя ничего не может сделать, кроме как плакать. Он никогда не вернёт Арахабаки. О Боже мой. … О БОЖЕ МОЙ. Всё это время, все эти деньги. Всю свою любовь он отдал этой машине. Она была одной из немногих вещей, которые он любил. Никогда. Все воспоминания в этом кресле. Все заносы, все поездки, все сеансы терапии, которые он проходил прямо там. Свидания с этим ублюдком до того, как Чуя вспомнил, что он ублюдок, когда они сидели на заднем сиденье Арахабаки, смотрели на город, слушали музыку, ужинали на её капоте, а потом вместе ехали домой и занимались сексом. Эта машина была всем. И теперь её нет. Она не подлежит восстановлению. Он просто плачет. И плачет ещё сильнее, и снова плачет, потому что боль в груди такая, будто кто-то сжимает его сердце в кулаке и пытается вырвать его из тела. От его плача становится только хуже. Коё нежно обнимает его, успокаивающе шепча на ухо. — Мы во всём разберёмся.— повторяет она. — Всё будет хорошо. Он действительно в этом серьёзно сомневается. Чуя не знает, что теперь будет. Его дедушка, наверное, умрёт. Йоко будет голодать и ненавидеть его до конца своих дней. Он один. Совсем один. Ни родителей. Ни семьи. Он убил их. Теперь, когда он пытается понять, сможет ли он довериться падению — сможет ли он откинуться назад и почувствовать, как его подхватывают тёплые руки — он видит лишь глубокую пустоту. Ему действительно больно стоять в этой пустоте. У него болит спина, ноют ноги, и он стоит уже почти десять лет подряд — но он не может отступить. Ни мать, ни отец его не поймают. Он один. Никто его не любит. Он одинок. Он жалок. Он жалкий неудачник, который жив лишь благодаря жестокой воле судьбы. Чуя один. Один в этом большом мире, а он всего лишь глупый маленький ребёнок, который не может разобраться в этой жизни. Он неудачник. Парень, который хорошо учился в школе, но решил потратить все свои деньги на машину, которую в итоге разбил, так в чём вообще был смысл? Если бы Арахабаки никогда не существовало, его семья была бы более стабильной. Но нет, нет — он должен был быть эгоистичным и глупым и пойти по пути уличных гонок. Он должен просто умереть, он хочет умереть, он предпочёл бы умереть. Смерть была бы легче, чем это. Ты просто драматизируешь ситуацию. У стольких людей это еще хуже. Их жестоко избивают, жестоко насилуют, жестоко убивают, а ты здесь плачешь из-за нескольких сломанных костей. Заткнись,Чуя. Заткнись. У тебя нет причин грустить. Это просто еще один удар. Не жалуйся. Ты переживёшь это. Чуя крепко зажмуривает глаза. Коё остаётся с ним ещё ненадолго. Но всё это время, хотя Чуя и знает, что должен быть благодарен ей за то, что она пришла в гости, он просто хочет, чтобы она ушла. В конце концов, она это делает. А потом Чуя должен поесть. Медсестра кормит его. Это так глупо. Он покраснел и всё это время чувствует себя беспомощным и по-детски наивным. Молчание неловкое, еда слишком мягкая для его разбитой губы, и на вкус она просто отвратительна. Он ненавидит это. Ненавидит всё это. Он даже не может сходить в туалет в одиночестве. Ему нужна помощь, чтобы делать что-то, когда он всю жизнь делал всё сам. Это смущает. Накахара никогда в жизни не был так зол, а теперь он слишком слаб, чтобы хоть что-то сделать с этим, так что ему остаётся только сидеть и злиться и желать себе смерти, потому что так было бы проще. Всё это причиняет боль. Он не может пошевелиться, и ему хочется потянуться, но он не может, и ему хочется закричать, но кричать больно, и ему хочется, чтобы его обняли и поцеловали, но мысль о том, что к нему прикоснутся, вызывает отвращение — его всё равно никто не любит, — и он не хочет быть один, но от мысли о том, что кто-то сядет рядом с ним, его тошнит. Он хочет сесть в машину и поехать, но мысль о том, чтобы снова сесть за руль, пугает его до безумия. Одна только эта мысль возвращает его в ту ночь, и он снова боится. Он чувствует вкус пыльного материала подушки безопасности, ударившейся о его язык, слышит, как лобовое стекло разлетается на несколько миллионов осколков, чувствует, как хрустят его кости, а органы переворачиваются и подпрыгивают. Он чувствует запах дыма— Ещё больше слёз. Чуя снова плачет в одиночестве, уставившись в стену. И он вернулся на целое десятилетие назад, размытые и искажённые воспоминания о пожаре в доме снова настигли его. Дым. Проклятый дым. Пахло так же. Этот ужасающий, вызывающий тошноту запах смерти. Он витает в воздухе, как Мрачный Жнец, и никогда не исчезает. Чуя дрожит и слышит, как его собственные всхлипывания и стоны нарушают тишину его комнаты. Снова кажется, что кто-то вытаскивает из его горла все органы, один за другим. Плакать еще никогда не было так больно. У него совсем кружится голова — о, черт... Его вырвет. Нет. Чуя. Он чувствует себя не очень хорошо. Нет, нет, НЕТ— Падает навзничь. Такой глупый. Чуя. Где я нахожусь? Болят глаза. Всё вращается. Авария. Мне плохо.. Чувствую себя нехорошо. Чуя. Глубокий вдох. Тошнит. С тобой всё в порядке. НЕТ, НЕТ, Н— Он теряет сознание.

▄▀▄▀▄▀▄▀▄▀▄▀▄

— Да, только вон там. Сядь со своим альбомом для рисования, хорошо? И вот, Нии-сан вчера купил этот виноград. Он слышал, ты любишь виноград. Я просто буду в соседней комнате. Дай мне несколько минут. Дазай хмурится, услышав мягкий женский голос. Он кажется знакомым. Слабым. Далёким. Кохаку? Что сказал этот голос? Он уже забыл. Он всё это слышал, но не запомнил ни слова. Ему так больно. К тому же он измотан. Он не знает, проспал ли он девять часов или пять минут, но он настолько дезориентирован, что это не имеет значения. Сейчас ночь или день? Его тело чувствует себя разбитым. Он даже не знает, где находится. Вся правая сторона его головы раскалывается от сильной мигрени, которая впивается в неё, как пиранья, и эта тупая боль отдаётся в плечах. — Осаму? На этот раз голос звучит ближе. Нежно. Как будто он проверяет, жив ли он. Он надеется, что нет. Дазай не может открыть глаза. Они опухли и не открываются. Всё его лицо опухло. — Осаму… о, милый.. — сочувственно шепчет Йосано, и он слышит шорох джинсовой ткани, когда она опускается на колени рядом с ним. Она кладёт рядом с ним какие-то вещи. На самом деле, много вещей. Он не может понять, что это. Холодные руки, скользящие по его спине, никогда не были так желанны. Каждая мышца болит. Значит, он лежит на земле. Лицом вниз. На дереве, так что это гостиная. ... У Йосано есть ключ от его квартиры. Верно. Он тихо стонет от боли, когда она обхватывает его подмышки и поднимает за плечи. Всё болит. — Ладно.. — её низкий голос звучит напряжённо, когда она поднимает его, — Давай. Я держу тебя. Парень хмурит брови, всё ещё не до конца придя в себя, и пытается помочь ей, приподнявшись — он шипит. Его руки очень, очень сильно болят. Костяшки горят. — У меня есть салфетки, хорошо? — Йосано шепчет ему в волосы. Он прижимается обнажённой спиной к её груди. — Сейчас я тебя вытру. — М-м-м… — Дазай пытается заговорить, забыв разомкнуть губы. Или, может быть, он не забыл разомкнуть их, а просто не может. Он пробует снова. — От меня воняет, как от дерьма. Прости— — Ш-ш-ш..— Йосано успокаивает его, и Дазай чувствует, как к его лицу прижимается ткань. Он словно ребёнок, с которого аккуратно стирают отвратительную грязь, не осуждая его, потому что он не знает, как позаботиться о себе. Все высохшие слёзы, сопли и слюни. Было бы неловко, если бы Дазай мог позволить себе смущаться. Но он этого не делает. Он слишком устал, чтобы смущаться. Он не смог бы сделать то, что делает Йосано, в одиночку. Болит всё. Всё. Девушка осторожна. Она нежно трёт его глаза, и после этого ему становится немного легче их открыть. Но они всё равно сильно болят, а веки тяжёлые, поэтому Дазай снова их закрывает. Он хотел бы не опираться на неё всем своим весом — он тяжёлый, — но он… ничего не может с собой поделать. Он просто устал. Дазай зевает. У него слезятся глаза, щёлкает челюсть, и закладывает уши. Йосано вытирает ему нос и рот, а затем берёт его правую руку в свою. Дазай сонно смотрит на свои красные опухшие костяшки пальцев. На них засохла кровь. Йосано очень-очень осторожно начинает протирать кожу вокруг ран. Её тело тёплое. Это почти по-матерински. Не то, чтобы Дазай мог сказать, что на самом деле знает, но он предполагает, что именно так выглядит забота матери, если она хорошая. Когда тебя балуют и ласкают, как лепесток цветка, который может порваться, если не быть достаточно осторожным. Ему действительно не следовало бы этого делать, но он эгоистично притворяется на мгновение, что Йосано — его мать, которая заботится о нём прямо сейчас. У него никогда не было матери. — Ты и не уходила. — против воли бормочет Дазай. Его губы дрожат, и он думает, что снова может заплакать. Он даже не знает, откуда взялось это замечание. Он не из тех, кто говорит такие вещи вслух, но прямо тогда, в этой эгоистичной фантазии о том, что у него есть мама, он быстро понимает, что не смог бы жить без Йосано. — Извини. Спасибо, что беспокоишься обо мне. Все болит. Все его усилия уходят на то, чтобы просто говорить. — Я люблю тебя, Осаму. Всё хорошо. — Йосано дышит ему в шею, прерывая уборку, чтобы обнять его. В её объятиях уютно. — Я никуда не уйду. Дазаю хотелось бы в это верить. Он задаётся вопросом, не сказал ли он ей эти слова просто как ещё одну манипулятивную тактику, чтобы заставить её сказать что-то подобное. Чтобы заставить её остаться и позаботиться о нём. Он даже не знает. Придурок. — Твоя боксёрская груша вся в крови, — шепчет Йосано, открывая аптечку рядом с ними и начиная дезинфицировать костяшки пальцев. Раны болят. На самом деле они ужасно щиплят. Дазай слегка морщится, но не дёргается. Он привык к боли. Ему она не нравится, но он привык. — На груше следы от своих кулаков. — продолжает Йосано. — И видна кровь, потому что ты бил по ней сотни раз. Как будто ты разлил красную краску на белый холст. Слова, которые она говорит ему в волосы, кажутся довольно поэтичными. — Пожалуйста, не создавай больше подобных картин. Губы Дазая опускаются, подбородок дрожит, когда он слегка кивает, глядя перед собой затуманенным взглядом. — Прости. Он делает судорожный вдох, ожидая, что из его глаз польются слёзы. Всё болит. Аккико снова мягко успокаивает его, ещё раз вытирая костяшки пальцев. — Йоко сидит за обеденным столом— тихо говорит ему Йосано. Дазай закрывает глаза, и его мысли постепенно переключаются на неё. Он… ценит Йоко. Они много разговаривали по дороге обратно. Не нужно прилагать много усилий, чтобы общаться с ней. Она разговорчивая. Не… не весёлая и не шумная но ей есть, что сказать. И он вроде как понимал… что слова просто лились из неё, потому что её давно никто не слушал. Дазай ценит её. — Подожди здесь. Я принесу тебе рубашку, а потом ты сможешь принять душ. — Хорошо. — Ты можешь двигаться? — прашивает Йосано. Дазай вздыхает, набираясь сил, теперь, когда прошло несколько минут. Ему удаётся сесть. У него болят руки и пресс. Сильно. — Что случилось? — наконец спрашивает она. Шатен прикусывает нижнюю губу, уставившись на деревянный пол между своих бёдер, обтянутых толстыми серыми спортивными штанами. — Я не знаю. — неожиданно для себя говорит он. Он не уверен, что это правда, но на то, чтобы сформулировать её, у него не хватит сил, а разбираться во всём прямо сейчас ему не хочется. Йосано вряд ли что-то сделает, если узнает о вчерашнем вечере. — Наверное, я просто в какой-то момент отключился. — говорит он, а затем кашляет и прочищает горло, внезапно осознав, насколько оно пересохло. — Хорошо.. — шепчет Йосано, вставая. В одной руке она держит миску с водой, в которой плавает тряпка, — и вода, и тряпка теперь покраснели от крови Дазая. В другой руке она держит аптечку. — Рубашка. Тебе что-нибудь ещё нужно? — Э-э, нет. Только убедись, что у рубашки длинные рукава. — просит Дазай, снова закашлявшись. Он хочет, чтобы рубашка закрывала его руки, потому что он просто… не хочет, чтобы Йоко это видела. — Пожалуйста. Его веки никогда не были такими тяжёлыми. Он чувствует себя старой заржавевшей игрушкой из олова. Его суставы двигаются неправильно, и на нём повсюду вмятины. Он просто уродливая, жалкая вещь, которую лучше просто выбросить. — Я поняла. — шепчет Йосано. Она встаёт. Сейчас на её волосах нет банданы. На ней небесно-голубая водолазка поверх джинсов, а на ногах — серые носки. — Йоко поела? — спрашивает Дазай, вставая и потягиваясь, как обычно, когда у него что-то болит. У него болят глаза. Такое ощущение, что он выплакал столько слёз, что их уже не хватает, чтобы глаза оставались увлажнёнными. … Он просто устал. — Не совсем, ведь ты сказал, что хочешь, чтобы она позавтракала здесь после того, как я её отвезу. Я дала ей немного винограда, но… — Я приготовлю, как только оденусь. — заявляет Дазай, улыбаясь и выпрямляя спину. — O— — А ты? — Оса.. — — Ты уже поела? — Эй.. — Я не хотел, чтобы ты— — Ты в порядке? — спрашивает Йосано голосом, достаточно сильным, чтобы прервать его, пристально глядя на него. — Я поела. И всё такое. Но… ты сам в порядке? — Конечно. — говорит ей Дазай с усмешкой. Йосано секунду смотрит на него, словно не верит. У неё нет причин сомневаться. Девушка оставляет его в покое. Он ждёт в туалете, глядя на своё отражение в зеркале и тренируясь улыбаться. Он снова и снова умывается, пытаясь хоть немного успокоить опухшие, красные глаза. Йосано стучится чуть позже, и он открывает дверь, взявшись за рубашку, которую она держит в руках. Она не отпускает его. Дазай смотрит на неё. На её обеспокоенное лицо, освещённое тёплым светом. Йосано притягивает его к себе и обнимает. Он хочет плакать. Дазай кладёт рубашку на столешницу у раковины и стоит в её объятиях, размышляя, можно ли ему растаять в них. Не поставит ли это её в неловкое положение? — Мы здесь ради тебя. — говорит ему Йосано, и её голос вибрирует у него в груди. — Все мы. Тебе не нужно чувствовать себя таким одиноким, хорошо? — Я знаю. — говорит ей Дазай. — Ты можешь плакать. — говорит Йосано. — Плач — это катарсис. Это разрешено. Дазай просто обнимает её, не обращая внимания на боль в сухожилиях, пропускает пальцы сквозь её волосы и прижимает к своей обнажённой груди. Он прижимается губами к её макушке, пока они обнимаются, и смотрит на землю у неё за спиной. Больше для неё, чем для него, чтобы он мог успокоить и не давать ей слишком сильно беспокоиться о нём. Никому не пойдет на пользу переживать из-за Дазая. И всё же — это эгоистично. Дазаю нравится это объятие. Он не должен беспокоить Йосано, но это приятно. Ему нравится, когда его трогают… близкие ему люди.

▄▀▄▀▄▀▄▀▄▀▄▀▄

Дазай внимательно следит за плитой, ожидая, пока рис приобретёт нужный цвет. Его палочки для еды прыгают между всеми онигири на сковороде, надавливая на них, чтобы они не потеряли форму, пока жарятся. У него все пальцы скрючены. Костяшки пальцев обмотаны бинтами. Он слегка прищуривается и решает, что цвет палочек для еды примерно такой, каким он хотел бы видеть рис. Спустя, как ему кажется, слишком долгое время, в течение которого его ждёт голодная девочка, Дазай аккуратно берёт рисовые шарики один за другим, аккуратно раскладывает их на тарелке и подаёт маленькой Йоко. — Осторожно. Они горячие. — говорит он ей, как положено говорить ребёнку. Йоко слегка кивает, наблюдая за поднимающимся от риса паром, пока он остывает. Парень старается не пялиться, но одного взгляда на Йоко достаточно, чтобы он начал думать о том, что из всего, на что она тратила своё время, ей больше всего нравился пар. «Это такая незначительная деталь сцены перед её странными глазами». — думает Дазай. Она могла бы выбрать для наблюдения онигири — тарелку, узоры на гранитном барном столе. Самого Дазая. Но она выбрала пар. Наблюдательная. Дазай сидит слева от неё, бесцельно листая телефон, просто чтобы чем-то себя занять, пока он ждёт, когда она попробует еду. В конце концов, пар от онигири рассеивается, и Йоко может взять один из них в руки. Краем глаза Дазай незаметно наблюдает, как она вонзает зубы в рис. Она жуёт один раз. Второй. Затем, как и предсказывал Дазай, она замирает. На её глаза наворачиваются слёзы, когда вкус, который она знала только по руке брата, проникает ей в рот. Она кладёт онигири на тарелку, вытирает пальчики салфеткой, которую Дазай положил рядом с ней, и быстро жуёт, словно пытаясь проглотить, прежде чем её захлестнут рыдания. Йоко с трудом добивается успеха. Звук, который вырывается у неё, слишком прерывистый для двенадцатилетней девочки. Дазай понимает, что всё это копилось в ней какое-то время. Теперь это вырывается наружу, частями, прямо перед ним. — Ты хочешь, чтобы я тебя обнял? Она энергично кивает. Осаму откладывает телефон и встаёт со своего стула, разворачивая Йоко к себе и безмолвно раскрывая объятия. Он крепко обнимает её, когда она падает ему на грудь. А она просто плачет. Крики, и крики, и крики — эти пронзительные, прерывистые рыдания, которые звучат как звук какого-то перегруженного механизма, изо всех сил пытающегося работать. Рубашка Дазая промокла. Он морщится, его зрение затуманивается, когда он притягивает её к себе за затылок. Она хватается за его плечи, словно он — тепло в снежную бурю. Дазай зажмуривается, не в силах сдержать собственные эмоции, когда понимает, что осознал. Он понимает. — Тебе было одиноко.. — шепчет он, не веря, что тоже расстроен. — Ты была совсем одна в том доме. Совсем одна. Казалось, что все тебя бросили. Я знаю, что тебе было больно.. — шепчет он, крепко обнимая её и нежно покачивая из стороны в сторону. Он знает. Он знает. Эти воспоминания проносятся в его голове со скоростью света. Тот период времени в его подростковом возрасте, когда всё это поглотило его целиком. Я один. Я один. Я один. — Но ты чувствовала, что должна просто смириться со всем этим, потому что знала, что твоему брату плохо из-за этого. Ты слишком маленькая для этого, Йоко. Ты слишком маленькая для всего этого. Ты не должна была взрослеть так быстро. Рыдания прерываются, её грудь вздымается с каждым вздохом, и Дазай физически ощущает, как её внутренности пытаются провалиться сквозь землю. — Боже, ты сейчас покраснеешь как помидорка. — шепчет он со смехом. Он протягивает руку, обнимая её, шмыгает носом и резко вытирает глаза. От этого у него болят костяшки пальцев. — Я рядом. — дрожащим голосом шепчет он ей на ухо, нежно поглаживая рукой её хрупкие, вздрагивающие лопатки. — Всё хорошо. Она громко шмыгает носом у него на груди, а он просто обнимает её так, как хотел бы, чтобы его обнимали в её возрасте. — Ты больше не одна. Я с тобой. Теперь я буду в твоей жизни, хорошо? Она кивает в его рубашку. — Я позабочусь о том, чтобы ты не была одна. — шепчет Дазай успокаивающим голосом, приглаживая её волосы. — Я редко даю обещания, но это я обещаю, Йоко. Я обещаю.

▄▀▄▀▄▀▄▀▄▀▄▀▄

— Братик? Чуя вздрагивает, когда поворачивается и встречается взглядом с Йоко. Её глаза расширяются, когда она замечает Дазая позади неё. Он хочет пошевелиться, но губы Йоко дрожат. Её глаза блестят. Ее крики смолкают. О Боже мой— Всё это происходит одновременно. Чуя хочет сесть. Наклониться, обнять её и сказать, что всё будет хорошо. Он ненавидит слышать, как Йоко плачет. — Иди сюда. — хрипло шепчет он, неуверенно протягивая к ней правую руку. — Иди сюда. Она вытирает слёзы и подходит к нему. Она без слов зарывается лицом в подушку рядом с Чуей. А потом начинает рыдать, её хрупкая фигурка вздрагивает и сотрясается от рыданий. Глаза Чуи слезятся. — Прости.. — шепчет он. Йоко качает головой. — Я всё исправлю...Я в порядке. — Нет, ты не виноват.. — всхлипывает Йоко. Она поднимает голову, и её голос звучит твёрдо. У неё чистая кожа. Её глаза блестят и слезятся. Её розовое личико мокрое, а губы дрожат. От этого зрелища в груди Чуи возникает острая боль, которую он ненавидит больше всего на свете. — Ты не в порядке. Тебе нужно отдохнуть! — кричит ему Йоко, вытирая глаза пальцами и оставляя на них слюну. — Тебе нужно отдохнуть. Все остальные уже здесь, так что просто отдохни. — требует маленькая девочка. В горле Чуи образуется комок. Его сердце снова разбивается. Он хочет умереть, как только Йоко это скажет. Она не думает, что я на это способен. Ты потерпел неудачу. Ты потерпел неудачу, ты потерпел неудачу, ты потерпел неудачу, ты потерпел неудачу, ты потерпел неудачу, ты потерпел неудачу. Слезы затуманивают его зрение. Ты неудачник. Чуя плачет. Он не думает, что когда-нибудь позволит Йоко увидеть его плачущим. Но ничьи слова не ранили его так сильно, как её. — Прости.. — выдыхает он, отворачивая голову в сторону, когда по его щекам начинают катиться слёзы. «Прости» превращается в скулёж, и он рыдает вместе с сестрой. — Прости, я пытался… А потом они оба плачут. Они оба льют слёзы, и это ужасно, и Чуя хочет умереть, потому что, что бы он ни делал, этого было недостаточно. Его было недостаточно. — Пожалуйста, отдохни. — снова требует Йоко. Чуя делает судорожный вдох, вытирая слёзы с глаз, и шмыгает носом. Он внезапно вспоминает, что в комнате находится Дазай, и делает шаг вперёд. Его осторожные руки медленно опускаются на голову Чуи и плечо Йоко. Отсюда не видно его лица. Его чёлка скрывает глаза. Костяшки пальцев Дазая туго забинтованы. Сердце Чуи разрывается снова, и снова, и снова прямо сейчас. Он хочет, чтобы всё это прекратилось. Слёзы продолжают литься, когда парень наклоняется к ним и каким-то образом заключает их обоих в свои надёжные объятия. — ...С вами двумя всё будет в порядке. — шепчет он таким глухим голосом, что Чуя понимает: он сам только что плакал. Похоже, он пытается убедить себя так же сильно, как Чую и Йоко. Все это так ошеломляет. Он хочет, чтобы это просто прекратилось —Чуя, блядь, не может этого вынести. Его грудь болит сильнее, чем когда-либо. Он потерпел неудачу. — Я здесь.. — дрожащим голосом говорит Дазай. — Я здесь, и все остальные тоже здесь. С тобой всё будет в порядке. — клянётся он. Чуя должен сказать ему спасибо. Просто трудно поверить во всё это на таких разных уровнях.

▄▀▄▀▄▀▄▀▄▀▄▀▄

Акутагава заглядывает к нам через несколько часов. С ним Ацуши и Кёка. Чуя совсем не рад встрече с Акутагавой. Ещё один человек, которому он не смог помочь. Кёка выглядит… уставшей. У неё всегда был слегка отсутствующий вид, но сейчас он выглядит ещё более измождённым, чем обычно. Её лицо не двигается, даже когда жидкость начинает скапливаться у неё на бёдрах. Чуя уже поспал, так что он, по крайней мере, немного спокойнее. — Привет, куколка. — зовёт он с мягкой улыбкой. Он бы протянул ей руку прямо сейчас, если бы мог. Дал бы ей свою руку, чтобы она поняла, что с ним всё в порядке, и успокоилась. Как бы больно ему ни было, если бы он физически мог, он бы это сделал. — Я в порядке. — обещает он ей. Она просто вытирает слезу, прежде чем та скатится по щеке, поворачивается к Ацуши и прижимается к его груди. Он тихо извиняется и уходит вместе с ней. Чуя смотрит им вслед. Ему не особо хочется оставаться наедине с Акутагавой. Он смотрит на бледного парня, белые кончики его длинных прядей отливают серебром на свету. Акутагава выглядит так, будто ему есть что сказать, но он не знает, как это сделать. Итак, Чуя неохотно начинает. — Прости, — тихо говорит он Акутагаве, который уже начинает качать головой, — что я так и не успел тебя обучить. — Нет.. — шепчет Акутагава себе под нос, яростно качая головой и садясь рядом с Чуей. — Нет. Не надо. Нет. Голова Акутагавы опускается на кровать рядом с рукой Чуи. – Я даже не знаю, что сказать. — бормочет он. — Я бы тоже не знал. — говорит ему Чуя. — В этом мы похожи. — Чуя, я— Акутагава прерывает себя. Чуя закрывает глаза, ожидая, когда тот продолжит. — Я постараюсь… стать тем парнем, которого ты во мне видишь.. — бормочет Акутагава. — Я думаю, что твоя авария.. — Чуя морщится при этом слове, — действительно изменила наши взгляды. Теперь мы все смотрим на вещи по-другому. Чуя сглатывает. — По крайней мере, я рад этому. —бормочет он. — Прости. Я не знаю, как утешать людей словами. “Я тоже в этом преуспеваю”. — Дазай заботится о тебе? — спрашивает Акутагава. Чуя усмехается. — Не знаю. — бормочет он, не открывая глаз. — Это сложно. Я не знаю. Одной мысли о Дазае достаточно, чтобы он снова разозлился. Разозлился и почувствовал себя униженным. Он знает, что шптен сейчас старается, но всё это просто глупо и...это сложно. Чуя чувствует, что никогда не сможет полюбить кого-то так, как он любит Дазая. Он словно в ловушке. Но ему ненавистен тот факт, что ему придётся смириться с тем, что Дазай причинил ему боль, и что им придётся пройти через это вместе, если они не планируют расставаться. Чуя вообще не знает, какой у Дазая план. Ему стоит просто уйти. Чуя всё равно не будет веселиться. — Я на расстоянии вытянутой руки. — бормочет Акутагава. — Не знаю. Если ты хочешь просто поговорить о чём-то. Или если тебе нужны продукты. Чуя сглатывает. — Спасибо, чувак. Я люблю тебя. — бормочет он, стараясь, чтобы его голос звучал уверенно. Он просто собирается произнести эту фразу сейчас. Он просто умрёт, если в следующий раз случится что-то подобное. Жизнь слишком коротка. — Я тоже тебя люблю. — тихо отвечает Акутагава, краснея и отводя взгляд. Он встает и мягко ударяет Накахару кулаком. Никто не любит Чую. Снова входит Кёка, теперь она кажется немного более настоящей. — Привет, Кёка. — приветствует её Чуя с мягкой улыбкой. Он не может улыбаться слишком широко. На его щеке и губе порезы, и они болят. Его губы опускаются. Он не может сдерживаться дольше пары секунд. — Привет. — отвечает она, шмыгая носом. — Я принесла тебе цветок. Там есть одна-единственная роза, завернутая в прозрачный пластик. — Спасибо. — устало отвечает Чуя, прижимаясь щекой к подушке и наблюдая, как она снимает упаковку и ставит цветок в вазу, которую принесла Коё. Ему следовало бы сказать больше, но он действительно не может. Я не могу. Я больше не могу. Я просто не могу. ... Слабый. — Мой брат купил его. Это от нас обоих. Чуя снова слегка улыбается. Его силы на исходе. Он снова хочет побыть один. — Пожалуйста, не умирай.. — пищит Кёка, и её губы снова дрожат. Эти слова звучат в ушах рыжего. Это просто пустые слова двенадцатилетней девочки, которая не понимает ситуацию, кроме того, что Чуя сильно истекал кровью. Но для него самого они всё равно много значат. Они много значат, потому что умереть было бы легче. Акутагава идёт следом за Кёкой, засунув руки в карманы свитера. — Он не умрёт. — тихо говорит он ей. — Давай не будем говорить такие вещи. — Всё в порядке. — шепчет Чуя. — Я постараюсь не умереть, куколка. Кёка вытирает слёзы, прежде чем развернуться и потянуть Акутагаву за запястье. Он подхватывает её на руки и прижимает к себе левой стороной. Она кладёт подбородок ему на плечо. Кёка, может, и не маленькая, чтобы её можно было взять на руки, но что-то подсказывает Чуе, что за всю свою жизнь она нечасто бывала на руках. Он рад, что у неё есть Акутагава. — Рад тебя видеть, Рю. — выдавливает из себя Чуя. — И тебя, Кёка. Передавай от меня привет твоему брату. Они уходят после пары прощаний. И снова Чуя остается один. Он не знает, помогает ли ему то, что люди его навещают.

▄▀▄▀▄▀▄▀▄▀▄▀▄

— В связи с непредвиденными обстоятельствами. — объявляет Йосано в свой громкоговоритель, стоя рядом с Хигучи, когда толпа у входа в круг Шутоко погружается в тишину. Дазаю кажется, что он не может дышать. Как будто он боится услышать те же новости, что и все остальные. Как будто он, как и они, ещё не знает, почему Чуя не едет по дороге рядом с ним. Он отказывается смотреть направо. — Принц не сможет продолжить участие в гонках Гэтсби до дальнейших распоряжений… Раздаются протестующие крики. Крики. В толпе поднимается шум, люди прикрывают рты руками и хватаются за волосы, когда начинают понимать. Когда страшные подозрения оказываются правдой. Дазай опускает козырёк и смотрит на свои колени, а эта нежелательная, неконтролируемая вещь в его сердце начинает плясать вокруг его плоти, словно злобное пламя. Кто-то начинает причитать. — Он жив. Его травмы поддаются лечению. Он не официально дисквалифицирован. — сообщает Йосано. — Но в данный момент он не в состоянии участвовать в гонках и не сможет даже водить в течение пары месяцев. В темноте его «Супры» в углу зрения Дазая мелькает что-то похожее на красную струйку. Его лицо дёргается, когда внутри и вокруг него закипает ярость. Что-то в нём знает. Он знает, что если Дазай посмотрит вверх и вправо — если он увидит Авендадора, который, как уверен Дазай, виновен в травмах Чуи, — его охватит ярость. И потеря контроля. Есть эта непредсказуемая, адская, кроваво-красная сущность, которая каким-то образом переместилась из тела Чуи в тело Осаму. Как будто они — одна душа, которая делит свои мысли и страдания между двумя телами, и дух Арахабаки, живший в сердце Чуи, теперь поселился и в Дазае. С таким же успехом это может быть призрак Арахабаки, целующий Дазая в лоб и дающий разрешение на то, чтобы не сдерживать себя. Она опасна. Она жаждет мести. — Хотя это и трагедия для подпольной Йокогамы, — продолжает Йосано, — мы — стойкие люди. И поэтому эта гонка должна начаться. Никто не аплодирует. Только медленные, торжественные аплодисменты в знак согласия. Его сердце колотится. Колено подпрыгивает. Пальцы скользят по рычагу переключения передач, а машина урчит под ним. Его Супра — боевая такая же, какой когда-то была Арахабаки. Его Супра чёрный жеребец, тихо и убийственно оплакивающий смерть своего союзника. Супра Дазая, по трубам которой, словно по венам, течёт кровь, а сквозь двигатель просачивается глубокая, безмолвная обида. Его Супра внезапно ставшая такой же личностью, какой когда-то была Арахабаки. Его Супра, на время перенявшая её наследие. Сердце колотится. Девушка занимает место между Дазаем и Фёдором. Он делает глубокий вдох. Глубокий выдох. Его пальцы в перчатках на мгновение дрожат, пока он ищет удобное положение руля. Он смотрит на свои руки. Давай. Он не проиграет. Дазай не позволит Фёдору победить. Если Фёдор победит, он в полной мере подведёт Чую. Фёдор. Не. Победит. Сосредоточься. Лишь взглянув вверх и направо, призрак Арахабаки поглотит тебя целиком. Взглянув вверх и направо, Дазай потеряет себя на время этой гонки, и в его голове будет стучать одно слово: Уничтожь. Флаги Хигучи развеваются на ветру, освещённые яркими белыми уличными фонарями. Дазай с силой вжимается в спинку своего сиденья. Глубокий вдох. Три. Мертвая тишина окутывает зрителей. Хигучи смотрит на Дазая и Фёдора. Давай. Только ты против меня, Федя. Его ладонь мягко нажимает на рычаг переключения передач. Два. Глубокий вдох. Глубокий выдох. Из нас двоих выйграет только один. Эти флаги начинают опускаться. Внутренние часы Осаму отсчитывают наносекунды. Один. Это просто стало личным. Дазай смотрит вверх и направо.