MOTORSPORT

— Не смей проигрывать. — шепчет Чуя, ни к кому не обращаясь, глядя на часы со своей больничной койки.

▄▀▄▀▄▀▄▀▄▀▄▀▄

Я уничтожу тебя к чёртовой матери. Инстинкты Дазая берут верх, когда он выезжает на перекрёсток. Он — никто, без своей машины. Пронзительный визг V12 Фёдора никогда не выводил Дазая настолько сильно. Его разум не здесь. Осаму доведён до безумия, его сознание поглощено глубоким, очень глубоким желанием покончить с жизнью Фёдора самым ужасным способом. Если всё будет под его контролем… Он водит машину опасно. Он водит машину только для того, чтобы оказаться перед этим чёртовым Ламборгини. —... Тогда, ты едешь недостаточно быстро. Каждый поворот — резкий. Каждое движение — точное. Каждый поворот его внутренностей — это момент, когда он представляет, как проникает в горло Фёдора, чтобы вцепиться в его органы. Даже когда Дазай прошёлся по списку, он не может перестать видеть Авентадор прямо у себя за плечом. Ничто так не бесило его, как это. Я уничтожу тебя. Это утверждение — единственная спокойная мысль в голове Дазая.

▄▀▄▀▄▀▄▀▄▀▄▀▄

— Это было безумие! — Поздравляю с победой! — Макквин! Можно один комментарий? — Пропустите меня...— бормочет Дазай. Они так и делают. — Это был новый сплит-альбом? Ты хорошо справился— Заткнитесь. Пот стекает по щекам парня, пока он идёт. Идёт куда-то. Куда угодно. Ему некуда идти. Некуда направить эту ярость, которую не утолил четырнадцатисекундный отрыв от Фёдора Достоевского. Толпа громко аплодирует. Его снова и снова бьют по груди, но Дазай убегает от всего этого. Оставьте меня в покое. Этого недостаточно. Победить Фёдора в гонке настолько сильно, что его проигрыш жалок, нет. Достаточно. —Маккв.. — ОТВАЛИТЕ. — Сегодня я не отвечаю на вопросы! — кричит он, хватая подошедшего к нему парня за плечи и отталкивая его от себя. Ему приходится прилагать все усилия, чтобы не начать нести чушь прямо сейчас. Куда угодно. Он хочет пойти к кому-нибудь. Он не знает, куда идти. Он не… Дазай разворачивается. Он спешит обратно к своей Супре. Назад в тёмную защитную оболочку, которая скрывает его ото всех и вся. Успокойся. Он проталкивается мимо всех, одаривая мягкими улыбками всех, кого может. Он не хочет здесь находиться. Он выиграл эту гонку. Ладно, круто. Дазаю всё равно. Всё так, как сказал Чуя при их первой встрече: он выигрывает гонку, и это просто ещё одна галочка в его списке дел. Когда Чуя был в отъезде, всё было по-другому. Когда Чуя был в отъезде, победа или поражение что-то значили. Чуя что-то значил. Но теперь его здесь нет, и кажется, что в этом нет ни грамма смысла. Совсем нет. Дазай сильно трёт глаза, заперев за собой дверь машины. Он заводит двигатель, устало газуя, чтобы сказать людям, чтобы они убирались с его дороги. Осаму уходит.

▄▀▄▀▄▀▄▀▄▀▄▀▄

Рюноске: 1 Видеоприложение. Наш Макквин на самом деле взбесился.. Его отрыв от Фёдора составил 14 секунд. Чуя смотрит видео, на котором Дазай проносится мимо финишной черты по шоссе. В том, как Дазай водит машину, есть определённая… резкость, которую Чуя может уловить только из этого отрывка. Как будто в Дазае что-то пробудилось. То нечто, с чем, как всегда казалось Чуе, он не был связан всё это время. Это жгучее желание сделать что-то большее , чем просто победить. Его всегда раздражало, что Дазай, казалось, никогда не участвовал в этих гонках от всего сердца. Что он, похоже, не был влюблён в сам процесс вождения, что сделало бы его победы более… естественными. Чуя морщится. Он прислушивается к рёву двигателя Дазая, когда тот проезжает мимо точки, с которой Акутагава делал запись. Это безумная идея. Четырнадцать секунд — это безумно. Это такое выступление, которое будет привлекать внимание в течение нескольких дней. Это такое выступление, которое Чуя знает по Дазаю. Был определенный способ, которым они уравняли друг друга. Чуя был оружием Дазая. Дазай же был целью Чуи. Чуя разозлил Дазая. Дазай наоборот — разозлил Чую. Чуя подарил Дазаю страсть. Дазай вернул точность. Они оба были так близки к тому, чтобы усовершенствовать манеру вождения друг друга. Но как и Мори и Цушима, Мори потерпел поражение, а Цушима был единственным, кто преуспел. Он медленно печатает ответ Акутагаве.

Чуя:

Я не ожидал от него меньшего.

На его месте должен был быть он.

▄▀▄▀▄▀▄▀▄▀▄▀▄

Шатен немного растерян. Он вернулся в Майонаку. Ему больше некуда пойти, но он не хочет быть здесь. Ему кажется, что на него все смотрят. Но если он пойдёт к Чуе, его будет мучить чувство вины, а если он пойдёт к себе, то может натворить глупостей. Вся толпа молчит. Музыка не играет. Здесь всё ещё пахнет гарью от пожара, который вспыхнул, когда Дазай спешил на трассу. Факелы больше не будут загораживать путь от парковки к трассе. Дазай спокойно сидит в одном из походных кресел у небольшого костра, глядя на его весёлое пламя, а Йосано и Рампо сидят по обе стороны от него. Он чувствует на своей шее сотни пар глаз. Они все дышат ему в затылок. Они все молча осуждают его за то, что он не смог защитить Накахару. Они все согласны с другим Дазаем, они все всё знают, и они все знают, что ему лучше умереть, а Дазай — Дазай — Он— Что, если я просто уйду? Никто не хочет, чтобы он был там. Они знают, что он… не в себе. Они знают, что с ним лучше не связываться. Все, кто его окружает, делают это из жалости или потому, что должны. Что если я просто уйду? Никому бы не было дела. Они могли бы заметить, но никому бы не было дела. Ты никогда не станешь одним из них. Ты никогда не сможешь общаться с ними так, как тебе хочется. Просто сдавайся. Всем наплевать. Просто уходи. Никто не хочет, чтобы он был рядом. Он просто… не такой хороший, каким его видели другие. Просто уходи. Дазай встаёт. — Осаму... Им всё равно. — Дай мне побыть одному.. — бормочет он, засовывая руки в карманы и направляясь к окраине Майонаки. Он идёт до самого заднего входа. Это долгая прогулка. Чтобы пройти весь путь, потребуется несколько минут. Дазай ненавидит этот трек. Он держится левой стороны трассы. Он даже не может посмотреть на правую сторону, где произошла авария. Он не хочет поднимать взгляд и видеть на дороге останки Арахабаки. Он уже забрал всё, что смог, в оружейную. Там было не так уж много. По крайней мере, он смог вытащить рукоять катаны. Дазай сглатывает, его мысли путаются, голова идёт кругом, но он забывает обо всём, что только что подумал. В его голове царит хаос, и этот сон продолжает крутиться где-то внутри него. Это одно из самых жестоких видений, которые когда-либо были у Дазая. Должно быть, ему неприятно осознавать, что он способен причинить человеку такую боль. Убить человека. Но он просто не обращает на это внимания. Ты вообще человек? Стал бы человек так поступать с другим человеком? Что делает человека человеком в философском смысле, помимо того, что он заключён в человеческое тело? Является ли Дазай, человек, полный бесчисленных разочарований и неуважения к жизни,человеком? Заслуживает ли он такого ярлыка? Он теряет себя, когда его мозг заставляет его досмотреть последнюю сцену. Ту часть, где он чуть не убивает себя. Предвкушение ужасающего, подтверждающего хруст собственной челюсти. Жуткие, приносящие удовлетворение брызги крови. Звук его голоса обрывается. Это видение, в котором кости в его правой руке изгибаются не так, как должны, а тело обмякает, улыбка угасает, смех прекращается, а глаза тускнеют, когда он наконец просто останавливается. Останавливается навсегда. Он ничего не чувствует. В этом видении нет ничего, кроме покоя. Ты человек? Какое вообще у тебя есть право называть себя человеком, не уважая человеческую жизнь, которая была тебе дарована? Ты вообще хочешь быть человеком? Какое это имеет значение? Какое вообще имеет значение всё это? Для чего он вообще жив? А потом наступает та часть, которая достаёт его. Та часть, которая на самом деле расстраивает Дазая. Та часть, где он внезапно убивает Чую. Господи.. Дазай зажмуривается и ускоряет шаг. Я НИКОГДА НЕ ЗАХОЧУ ПРИЧИНИТЬ ТЕБЕ БОЛЬ! Я ОБЕЩАЮ, Я ОБЕЩАЮ, Я ОБЕЩАЮ... Заткнись. Ты гребаный монстр. Заткнись. Я ОБЕЩАЮ— Умри. Умри. Монстр. Умри. Я НИКОГДА НЕ ЗАХОЧУ ПРИЧИНИТЬ ТЕБЕ БОЛЬ!— Умри. Оказавшись у чёрного входа в Майонаку, Дазай видит впереди гибкую фигуру. — Эй, Тачи! — окликает он, изображая беззаботную улыбку. Всё в порядке. Тачихара, как обычно, спокойно курит, стоя в очереди за сигаретами. — Привет! — отвечает он. — Как твои дела? — Всё по-старому. Как долго ты ещё собираешься здесь торчать? — спрашивает Дазай. Тачихара достаёт телефон, смотрит на время и затягивается сигаретой. — Ещё минут пятнадцать, и я закрою ворота. Тебе что-нибудь нужно? Ты довольно далеко забрался. — отвечает Тачихара. Дазай сглатывает. — Это точно. У тебя есть лишняя сигарета?

▄▀▄▀▄▀▄▀▄▀▄▀▄

— Что? — спросил Дазай, прислонившись к бетонному забору на пристани, где они договорились встретиться. Солнце садилось так, как, по мнению шатена, безнадёжные романтики описали бы это в своей нелепой красочной прозе, которая звучала слишком претенциозно, чтобы что-то значить. Это был просто закат. Будь он оранжевым, фиолетовым или серым, это всё равно был просто закат. Он случался каждые двадцать четыре часа. В нём не было ничего особенного. Ода просто уставился на него. Дазай прекрасно понимал почему, но это его не остановило. Он достал из кармана зажигалку, прикрывая сигарету от лёгкого ветерка, и закурил.

▄▀▄▀▄▀▄▀▄▀▄▀▄

Чуя решает, что он ненавидит круглосуточные визиты, когда Осаму заходит к нему в час ночи. Он всё равно не спал. Дневной сон нарушал все его попытки придерживаться режима, так что он просто сидел здесь и смотрел в стену. Здесь было пусто. Он ненавидел жизнь каждую секунду, которую ему приходилось сидеть там. Дазай держит в руках что-то фиолетовое, бумажное. Оно примерно восемнадцать сантиметров в длину и шестнадцать в ширину. Это открытка или что-то в этом роде. Он ничего не говорит. — Поздравляю с победой. Чуя принюхивается. … От него удушающе пахнет. — Отвали. — ворчит рыжий. Дазай не отвечает. Он просто стоит и смотрит на Чую с этой карточкой в руке. Она выглядит так, будто сделана вручную. Чуя снова принюхивается, морща нос и невольно вздрагивая от вони, исходящей от Дазая. Табак и этот всеобъемлющий, тяжелый запах токсичных, горелых— — Я серьёзно, Осаму! Хрен с тобой! — истерично кричит он, и боль от того, что он так говорит, разрывает его израненное тело. Он не может контролировать свою вспышку. — ОТ ТЕБЯ ВОНЯЕТ, КАК ОТ ДЬЯВОЛА! Дазай наклоняется, кладёт карточку себе на колени, разворачивается и молча выходит из палаты. Дверь почти бесшумно закрывается за ним, прежде чем в палату вбегает медсестра, вероятно, из-за криков Чуи. Чуя остаётся в палате, чтобы ему проверили жизненно важные показатели, и смотрит в стену, заставляя себя успокоиться. Или, по крайней мере, пытается. Его сердце колотится так, словно он только что пережил самый страшный момент в своей жизни. Как будто его душат— — Дыши. — говорит ему медсестра, но он словно под водой, и её слова долетают до него издалека. Я не могу дышать— Он не понимает, о чём говорят его мысли, они просто вопят и кричат и… ОСТАНОВИСЬ, ОСТАНОВИСЬ, ОСТАНОВИСЬ. БЛЯТЬ— Ему кажется, что он то приходит в себя, то теряет сознание. Он не сразу понимает, что её рука лежит у него на груди. Я больше не смогу этого делать. ЧЁРТ. – Дыши. — повторяет она, но ее слова кажутся еще более далекими. У него кружится голова. Из левого глаза выкатилась слеза — усталая слеза, — и он даже не может смахнуть её. Дыши. Дыши. Дыши— Не могу. Не могу дышать. Я больше не могу этого делать. Он не может успокоиться. Курить. Он не сможет больше курить. Или выносить то, что напоминает ему о ку— ДЫШИ, ДЫШИ, ДЫШИ— Чуя зажмуривает глаза, делая глубокие вдохи через нос и выдохи через рот. С тобой всё в порядке. — Хорошо... У Чуи болит живот, когда он хватает ртом воздух. —... Всё хорошо. Просто медленно дышите... Он опускает голову на подушку. Ему кажется, что на его грудь положили наковальню. Его грудь быстро поднимается и опускается, но безрезультатно. Он зажмуривается и начинает плакать, издавая жалобный стон. Образы проносятся у него в голове при быстрой перемотке вперёд. Авария, пожар в доме, все эти обрывки воспоминаний яростно проносились в его голове. Хруст, шипение, рёв, крики. Тьма, свет костра, стекло, дерево. — Чуя. Он никогда не сможет курить из-за давящих воспоминаний. — Чуя. Медсестра исчезает из его сознания. — Чуя. В его голове продолжает звучать голос матери. — ЧУЯ! Она зовёт его по имени. Кричит это, говоря ему забыть о ней и убираться. —Вылезай! — а потом пожарный хватает его пока он с убийственными воплями смотрит на сгоревшую кожу своего бедра, на расплавленный полиэстер спортивных штанов- Я не могу сделать это снова. Парень всхлипывает. Боль, звуки. — Я больше не хочу делать этого! — выкрикивает он, хватая ртом воздух и учащенно дыша. Проходит целая вечность, прежде чем Чуя привыкает к тяжести на своей груди и начинает дышать. — …Дышите. Дышите. Можете сказать мне своё имя? Он весь в слезах, всё ещё тяжело дышит. Он вспоминает, что здесь есть медсестра. — Чуя. — хрипит он. — Хорошо. Не хотите ли воды?— спрашивает медсестра. … Я больше не хочу этим заниматься. … — Чуя? ... В тот день на могилах в Тадаоке. — Ты обещал нам с отцом. — Да. — выдыхает Чуя. — Да. По его собственным меркам, он очень, очень медленно успокаивается. Дыхание Чуи стабилизируется примерно через десять минут. Медсестра уходит, как только его пульс приходит в норму. Он опускает взгляд на свои колени и видит, что карточка немного смялась в его кулаках. Чёрт. На самом деле это всего лишь одна складка на фиолетовом картоне, но... ДЕРЬМО— Чуя зажмуривается, стараясь не расплакаться от отчаяния прямо на месте. Он делает несколько глубоких вдохов, стараясь не потерять сознание от всего этого.

▄▀▄▀▄▀▄▀▄▀▄▀▄

— Что? — спросил Дазай, прислонившись к бетонному забору на пристани, где они договорились встретиться. Солнце садилось так, как, по мнению Дазая, безнадежные романтики описали бы это в своей нелепой красочной прозе, которая звучала слишком претенциозно, чтобы что-то значить. Это был просто закат. Будь он оранжевым, фиолетовым или серым, это всё равно был просто закат. Он случался каждые двадцать четыре часа. В нём не было ничего особенного. Ода просто уставился на него. Дазай прекрасно понимал почему, но это его не остановило. Он достал из кармана зажигалку, прикрывая сигарету от лёгкого ветерка, и закурил. — Фукудзава знает об этом? — спросил Ода. Как обычно, в его тоне не было осуждения, хотя обычно он говорил с Дазаем обеспокоенно. Дазай усмехнулся, затянулся и вынул сигарету изо рта. Он выдохнул, прищурившись, глядя на линию горизонта, пытаясь определить, где заканчивается небо и начинается вода. — А ты как думаешь? — спросил он в ответ. — Ему это не понравится. — заметил Ода, прищёлкнув языком, прежде чем скрестить руки на груди и самому облокотиться на забор. Дазай тихо усмехнулся, снова поднося сигарету к губам. Приятное оцепенение начало охватывать его уставшие кости, словно лёгкий снегопад. — Он никогда ничему не радуется. — пробормотал Дазай мгновение спустя, выдыхая дым вместе со словами. — Только не говори мне, что ты в этом грёбаном андеграунде и беспокоишься о шестнадцатилетнем парне, пытающемся расслабиться.

▄▀▄▀▄▀▄▀▄▀▄▀▄

Ранним утром Чуя наконец-то поднимает карту в правой руке. Всё это время она лежала у него на коленях. Он заснул. От него не пахнет дымом или табаком, от него пахнет Дазаем. И немного деревом — так обычно пахнет картон. Чуя наклоняется, щурясь от того, как он дрожит, пытаясь включить лампу. Его тело должно быть способно вытянуться так далеко. Это недалеко. — Давай.. — ворчит он, и что-то в его спине почти рвётся, когда он наконец щёлкает выключателем. Он слегка задыхается, когда ему удаётся осветить комнату. Но это неважно. Он снова смотрит на карточку. Чуя прищуривается, глядя на обложку, и в его груди начинают смешиваться противоречивые чувства. Его лицо вытягивается. Самое маленькое сердечко, которое можно нарисовать маркером от руки, находится точно по центру передней обложки. Под ним парень каллиграфически написал имя Чуи, почти профессионально выведя штрихи кистью, которой он, должно быть, пользовался. Это… довольно красиво. Чуя делает медленный вдох, собираясь с духом, когда открывает его— Страница за страницей падают ему на колени. Он тихо ахает, убеждённый, что всё каким-то образом развалилось, но... Боже мой.. Листы аккуратно скреплены скотчем и сложены зигзагом, чтобы их можно было убрать обратно в открытку. Первая страница прикреплена к внутренней стороне открытки. Чуя не может сосчитать, сколько там страниц — вот насколько длинное это письмо. Его рот приоткрыт, а глаза широко раскрыты. Это написано от руки. Написано аккуратным, чётким почерком. Дазай написал ему письмо длиной в три метра. От руки. А Чуя просто крикнул ему, чтобы он уходил. Он даже не подумал сказать «спасибо». Что с ним не так? Накахара устал. Слишком устал, чтобы понимать эти слова, но он не может отвести взгляд. Это не может быть правдой. Дазай не мог… Чуя сглатывает, устраиваясь поудобнее, чтобы почитать. Это не то, чего он может вынести. Он использует правую руку — менее повреждённую — чтобы переворачивать страницы, нажимая на кнопки сбоку кровати, чтобы наклониться и лучше видеть. ... Он действительно нашёл время , чтобы… Чуя снова сглатывает. Он делает глубокий вдох и начинает. Сёга. Я надеюсь, ты все еще не против, если я буду называть тебя так. Я придумал это прозвище, когда мы впервые поцеловались, в 4:17 утра в тот вечер в офисе. «Сёга». В переводе с японского «имбирь». «Имбирь» — так в английском языке называют людей с волосами цвета заката. Мне показалось забавным двойное значение. Я подумал, что это прозвище тебе подходит. Чуя, чей аромат никогда не уступает другому. Чуя, чья цель в жизни, кажется, состоит в том, чтобы заявить о себе всеми возможными способами. Чуя, чей отчётливый, резкий аромат проникает на мой язык в тот момент, когда он проходит мимо моих губ. Сёга. Мне очень нравится моё прозвище для тебя. Но я также чувствую, что потерял право его использовать. Я предупрежу тебя сейчас, что это письмо, скорее всего, покажется «тяжелым». Для меня это просто реалии моей жизни, и я думаю, ты поймёшь это, когда будешь читать, если вообще откроешь это письмо. Твоя жизнь тоже тяжела. Я решил, что в будущем буду более открытым и честным человеком. Я бы хотел оставить в прошлом свою полуправду и уловки, даже если для этого придётся пожертвовать неприкосновенностью частной жизни. Мне невероятно легко скрывать что-то от людей. Я всегда действую так, будто кто-то читает мои мысли. Однако это очень утомительно — быть настолько скрытным, что ты даже выбираешь, какие мысли позволишь всплыть на поверхность. Полагаю, это своего рода яма, в которую попадают некоторые люди, будучи такими замкнутыми и демонстративными. Мы прячемся и никогда не даём о себе знать, потому что обретаем ложное чувство безопасности, не предоставляя никому «путеводитель», как я люблю говорить, о том, как причинить нам боль. И в моём случае я начинаю плакать, потому что меня никто не знает, и я всегда отказываюсь признавать, что это моя вина. Я думаю, что ещё одна причина, по которой я стараюсь никогда не показывать людям, как работает мой мозг, заключается в том, что я бы предпочёл не доставлять им неудобств, если в этом есть смысл. Я думаю, что где-то внутри меня я считаю, что обременяю всех, когда пытаюсь объяснить людям, почему я такой, какой есть. Мне становится легче отталкивать их, когда они пытаются стать частью меня, хотя мне не составляет труда стать частью их. Быть загадкой — это почти победа по всем фронтам. Никто не может причинить тебе боль, даже если ты можешь причинить боль им. Никто не может понять тебя, даже если ты можешь читать их как открытую книгу. Никто не может дотянуться до тебя, даже если ты можешь дотянуться до них. Ты словно на пьедестале, смотришь на мир, разворачивающийся под тобой, и держишь в руках все эти нити. Но здесь, наверху, довольно одиноко. Чуя делает паузу, судорожно выдыхая, и перечитывает последние несколько абзацев. В словах Дазая слишком много смысла. Чуя слышит его голос, когда он читает. Как будто они сидят дома на диване вместе, и он просто слушает, как Дазай говорит. Он продолжает. Быть замкнутым — значит притворяться, что тебе всё равно. Долгое время я считала, что апатия — близкий друг депрессии. В моей голове это до сих пор имеет смысл, но я думаю, что для меня это, возможно, не столько врождённая апатия, сколько недостаток энергии, чтобы проявлять хоть какой-то интерес к происходящему. Когда ты становишься такими, то начинаешь ошибочно полагать, что тебе всё равно. Ты начинаешь привыкать к этой мысли, потому что если тебе всё равно, то это значит, что ты закалился— ты повзрослел. Итак, ты начинаешь проецировать это. Я понял, что такой образ жизни только вредит людям. Он вредит другим и вредит мне, потому что, каким бы замкнутым я ни был, я всё равно всего лишь человек. Это одна из многих вещей, которым ты меня научил. Что я болезненный человек. И поскольку я человек, я не совсем апатичен. Я не могу не переживать из-за некоторых вещей, некоторых людей — или, скорее, я не могу не испытывать желания переживать. И это настоящая головная боль — пытаться заставить себя полностью игнорировать то, что мне небезразлично. Человеку свойственно заботиться, даже если мы как общество каким-то образом убедили себя, что лучше, если вы не будете этого делать, потому что вы сломлены или потому что вы сильны и независимы. Нам не всё равно, как бы мы ни убеждали себя в обратном. Нам не всё равно. Это то, что мы делаем. Я думаю, что для меня признание в том, что мне не всё равно — это «отбросить чушь». Я забочусь о тебе. Чуя делает резкий вдох. И поскольку ты мне небезразличен, а я не притворяюсь, что это не так, я больше не могу прятаться от тебя. Я не могу постоянно лгать и изворачиваться рядом с тобой. Я не хочу этого. Я не хочу жить во лжи, притворяясь, что мне всё равно, и не хочу тратить свою жизнь на войну с самим собой, пытаясь убедить себя, что ты не можешь заботиться обо мне, чтобы я мог не гоняться за тобой. Поэтому я расскажу тебе о себе. Как следует. Я чувствую, что это первый шаг к началу того, что поможет мне заслужить твоё прощение. Я должен разрушить свои стены и впустить тебя. Я рассказываю тебе о себе не для того, чтобы вызвать твою жалость, а чтобы показать, что ты заслужил меня и мои секреты. Больше никаких полуправд, никакой лжи. Итак, вот моя первая откровенная правда: я чувствую, что потерял право называть тебя «сладким», но мне бы хотелось, чтобы это было не так. Я сожалею о своих поступках до глубины души, и не думаю, что когда-либо говорил эту фразу так искренне, как сейчас: Мне очень жаль. Я сожалею. Я сожалею, что причинил тебе боль. Это прозвучит глупо, но я никогда не собирался этого делать. Я не предвидел (и не мог предвидеть), насколько сильно я буду тебя ценить. Я действовал так, чтобы уберечь тебя от ошибки, которую совершил бы, если бы знал, что причиняю тебе боль. Потому что в тот момент, когда я бы понял, что причиняю тебе боль, и ты бы неизбежно ушёл от меня, я бы не смог справиться с собой. Принимая это решение, я не учёл возможность того, что ты заботишься обо мне, вероятно, потому что в глубине души я никогда не думал, что это возможно. Признаюсь, это обернулось против меня. Ты всё ещё важен для меня. Я думаю, ты всегда будешь важен для меня. Поразмыслив, я понимаю, что действительно осмеливаюсь сказать, что в идеальной реальности я могу представить, как ты становишься для меня целым миром. Я повторю: я чувствую, что потерял право называть тебя «сёга», но мне бы хотелось, чтобы это было не так. Я поклялся себе, что независимо от того, заслужу ли я когда-нибудь это право, я сделаю всё, что в моих силах, чтобы попытаться. Я поклялся себе, что попытаюсь вернуть тебя, даже если для этого придётся начать с нуля. Это для нас обоих. Это для тебя, потому что я чётко представляю, с каким человеком я хочу тебя видеть. Это и для меня, потому что я больше всего на свете хочу быть этим человеком. Я собираюсь выполнить свою клятву. Чуя нежно облизывает языком швы на его губе. Он медленно читает. Он виновато впитывает каждое слово, словно горький нектар, который он пьёт с кожи Осаму, хотя и чувствует, что не должен этого делать. Тогда позволь мне начать. Меня зовут Дазай Осаму. Я родился 19 июня 20 лет назад в медицинском центре Калифорнийского университета в Сан-Франциско под именем Цушима Шуджи. Моими родителями были Цушима Гэнъэмон и Цушима Танэ, у которых до меня была дочь. Её звали Цушима Кохаку. У неё были длинные прямые тёмные волосы, как у моей матери. Из нас двоих детей только у меня были отцовские ямочки на щеках. Кохаку хорошо ко мне относилась. Мои воспоминания о ней смутные, потому что мне было всего три или четыре года, но они приятные. Она была на семь лет старше меня и была доброй. Она обнимала меня. Она играла со мной. Она читала мне книги и учила математике. Английский — мой родной язык. Раньше я жил с семьёй в большом особняке посреди леса на холме за центром Сан-Франциско. Мой отец часто уезжал в командировки, потому что был гонщиком «Формулы-1» в команде Альфа-Таури и мы с мамой и сестрой всегда смотрели на него по телевизору. Когда у него было межсезонье, мы приезжали в Японию, чтобы остановиться в том месте, где я сейчас живу. Там всегда было много места, поэтому я думаю, что меня легко было держать в стороне от большей части этого, но, оглядываясь назад, я думаю, что мои родители часто ссорились за то короткое время, что были вместе. Всё изменилось, когда я был маленьким. Мы видели по телевизору большую аварию. Роберт Кубица и мой отец столкнулись на повороте трассы в Монце. Мой отец не выжил. Моя мама и сестра кричали и плакали, а я пытался их успокоить (я не понимал, что произошло). Через два дня после того, как я стал свидетелем смерти, я встал с постели и, как обычно, пошёл в мамину комнату. Её там не было. И тогда я стал искать Кохаку. Её там тоже не было. Тогда я пошел в туалет, а потом посмотрел ещё раз. И там было пусто. А потом я начал осматривать дом и вскоре уже бежал.

▄▀▄▀▄▀▄▀▄▀▄▀▄

—Мама? Мама? Мама? Шуджи задыхался как сумасшедший. Этот дом был таким большим. Она могла прятаться где угодно. Шуджи начал думать, что её нет дома. Он на секунду остановился. У него немного болели ноги. — МАМА? Он тяжело дышал, откидывая волосы со лба. Это снова становилось долгим. — МАМА?! — взвизгнул он. Глубокий вдох. — МАМА— Он закашлялся, прикрыв рот рукой, и слёзы хлынули из его глаз. Глубокий вдох. — НИИ-САН! Было очень тихо. — НИИ-САН! О, нет. О, нет... Лицо Шуджи сморщилось. Нет. Его руки упали по бокам, и раздался крик. НЕТ… Он говорил низким, протяжным и громким голосом, слюна скапливалась у него во рту, а голова запрокидывалась, когда он оглядывался в поисках того, к кому можно было бы побежать. Там никого не было. Никого.

▄▀▄▀▄▀▄▀▄▀▄▀▄

И я обошёл всё поместье раз пять или шесть, прежде чем нашёл на кухне записку, в которой говорилось, что мне нужно переодеваться раз в день, что еды мне хватит на неделю и что я могу придвинуть стул к микроволновке, чтобы дотянуться до неё. — Оджи-сан заберёт тебя в конце недели. Вот что там было написано. Это был первый раз, когда у меня случилась паническая атака. Я так сильно кричал, что потерял голос. Я ничего не понял, кроме того, что все ушли. Я был один в том огромном доме. Как бы то ни было, прошла неделя. Каким-то образом я выжил. Я много плакал от меня воняло, я был голоден, но я выжил. Затем раздался звонок, и я открыл дверь этому высокому, страшному мужчине с серовато-чёрными волосами. Но я знал этого высокого, страшного мужчину. Мой отец много раз нас знакомил — это был Фукудзава Юкичи, его старый товарищ по команде. Мой дядя. Тогда он опустился на колени и обнял меня, и я заплакал ещё сильнее, едва понимая, что он объясняет, потому что я ещё не говорил по-японски свободно. Я ходил за ним по пятам, пока он начал собирать коробки с одеждой и вещами, и спрашивал, не забирёт ли он их у меня тоже. Он сказал «нет» Я смотрел, как он открывает сейф, которого я никогда не видел в мамином пустом шкафу, и оттуда вываливаются какие-то бумаги — как я позже понял, это были мои документы. Потом он искупал меня, потом мы были в аэропорту, а потом я летел в Японию. Всё произошло очень быстро. Фукудзава привёз меня в мой летний дом, и какое-то время я думал: «О. Так вот где моя семья. Ладно! Они просто бросили меня». Но нет. Этот дом тоже был пуст, и Фукудзава просто сказал мне, что теперь я буду жить здесь, что он будет отвозить меня в школу утром, присматривать за мной днём и уходить вечером. Так началась моя новая жизнь. Пятилетнему ребёнку немного сложно понять концепцию смерти. Я больше не храню эти фотографии, потому что, как мне кажется, с годами моя обида на мать за то, что она меня бросила, разрослась до такой степени, что я не могу смотреть на семейные фотографии, не расстраиваясь. Но у меня остались яркие воспоминания о первой неделе, проведённой в этой квартире, когда у меня на виду были эти фоторамки. Фукудзава снял одну со стены и дал мне подержать её. В моих воспоминаниях я сижу у него на коленях. Я показываю на своего отца на фотографии и снова спрашиваю Фукудзаву: «Почему? Почему он умер?» И я думаю, что спросил об этом, потому что решил, что, может быть, если я пойму, в чём проблема, то смогу её решить. Фукудзава сказал мне: «Потому что он разбился» . В ответ на это я ткнул пальцем в стекло рамки и сказал: «Но он не спит. Он не спит на фотографии. Я хочу, чтобы всё было как на этой фотографии». Фукудзава сказал мне, что фотография у меня в руках. Думаю, я имел в виду, что хотел увидеть своего отца. Сердце Чуи сжимается от этого предложения. Его губы дрожат, и он делает глубокий вдох, заставляя себя продолжить. Я не понимал, что мой отец ушёл навсегда и не вернётся. Интересно, было ли у тебя так же? Точно так же было и с моей мамой. — Она умерла? — спросил я, указывая на неё. Я помню, что продолжал постукивать по стеклу, как будто она могла выйти из снимка и обнять меня. Фукудзава сказал мне «нет». А потом я указал на Кохаку, и он снова сказал: «Нет, она не умерла». И тогда я спросил: «Она не вернётся?» И Фукудзава сказал: “Нет, это не так”. И я снова начала плакать. «Где она? Я хочу её обнять» и все остальные замечания, которых можно ожидать от маленького ребёнка. Услышав, что она не умерла, я только больше запутался: если мой отец умер, а остальные нет, то почему все трое исчезли? Так что в этом смысле я думаю, что в детстве я действительно оплакивал три смерти, а не одну. Тогда всё и началось. Все вопросы, все размышления, все раздумья, потому что я чувствовал, что все бросили меня просто ради того, чтобы бросить, а моя семья просто не хотела меня видеть. (Я всё еще так себя чувствую.) Я едва успел вырасти из пелёнок и гадал, что со мной не так, и хотя я вырос, читая достаточно книг и общаясь с достаточным количеством людей, чтобы научиться не вести себя так, будто я не от мира сего, я чувствовал себя изгоем из-за того, что был единственным ребёнком в округе, в чьих жилах не текло ни капли их крови. Я винил себя в своём одиночестве. Я сменил имя, когда мне было семь. Наверное, я подумал, что по какой-то причине носить имя своих родителей — это неуважительно. Кажется, я говорил тебе, что Фукудзаве было всё равно, какое имя я выберу. Но мне нужно быть немного добрее к нему, когда я говорю о нём с другими. Фукудзава был тем, кто помог мне выбрать имя «Осаму». Осаму — это имя, означающее «дисциплина», и Фукудзава так высоко ценил эту черту, что позже высек её на моём позвоночнике. Я понимаю, почему он так её ценит, и я тоже ценю её. Без дисциплины я ничто. Я благодарен ему и за своё имя, и за свою дисциплину. Однако в свои семь лет я твёрдо решил взять себе имя «Дазай» без чьей-либо помощи. Дазай, что означает «я погружаюсь в грех». Преступление. Вину. Потому что я решил, что я своего рода проклятие. Я был проклятием, которое убило моего отца, и моя мать видела, что я был проклятием, и поэтому она и моя старшая сестра бросили меня. Когда я говорю людям: «Я — Дазай», я, по сути, говорю: «Я — проклятие». Оказывается, твоя теория о самосбывающихся пророчествах вполне применима к моей жизни, потому что, назвав себя так, я так и не смог доказать себе, что я не проклятье. Возможно, когда-нибудь я снова захочу сменить фамилию. Рампо и Йосано были другими детьми, которым Фукудзава когда-то помогал. Рампо был сыном одного из коллег Фукудзавы, когда тот работал в офисе (на самом деле без особой причины — к тому времени он уже купался в деньгах, но, как я уже сказал, дисциплина и полезность были для него важными ценностями). Рампо каждый день приходил на работу и постоянно мешал Фукудзаве. Фукудзава познакомил нас, так что Рампо стал довольно близок нам обоим. Мы с Фукудзавой оба были свидетелями того, как тяжело развод сказался на Рампо, когда ему едва исполнилось двадцать. Я думаю, что Рампо — это основа, благодаря которой Фукудзава создал Майонаку. Он создал целую семью только для того, чтобы отдать её Эдогаве, потому что семья Рампо распалась. Я также думаю, что Рампо постригся и признался в своей трансгендерности, когда ему было десять или одиннадцать, и именно поэтому Фукудзава стал так терпимо относиться к ЛГБТ-молодёжи, и, возможно, именно поэтому он действительно помог Йосано. Йосано призналась в том, что она лесбиянка, когда ей было шестнадцать, сразу после развода. Из-за этого её отчислили. Я не знаю, как Фукудзава с ней познакомился, но она была частью моей жизни с того момента, как Фукудзава взял меня под своё крыло. Он купил оружейную мастерскую, грязную и старую, и отдал её ей, чтобы она могла сама зарабатывать на жизнь. Раньше она жила в мастерской, но переехала, когда ей исполнилось двадцать и она смогла позволить себе квартиру. Мне, наверное, было лет шесть, когда я впервые после смерти отца увидел Мори. Я не помню, как мы познакомились, но, учитывая, что он был близок с моими родителями, он (и Фукудзава) фактически были знакомы со мной с тех пор, как я был в животе у своей матери. Мори мне не подходил. Он всегда по-настоящему ненавидел меня, и я думаю, это потому, что мой отец занял его место в составе Формулы-1. Я очень похож на своего отца, так что, может быть, он просто видит Цушиму Гэнъемон, когда смотрит на меня. В детстве он часто издевался надо мной. Я думаю, что, вероятно, нет другого взрослого человека в моей жизни, который причинил бы мне больше вреда, хотя может показаться, что больше всего мне навредил Фукудзава, потому что я говорю только о Фукудзаве. Слова Мори глубоко ранили, потому что они подпитывали мои уже существовавшие представления о том, что я ничего не стою. Если бы я не занимался спортом, то набрал бы вес, а не сбросил его. Даже тогда, в детстве, я не был таким уж толстым, но Мори никак не мог перестать говорить о том, какой я пухлый. Он тыкал меня в плечи и живот и говорил, что моё тело слишком мягкое и что я никогда не стану хорошим мужчиной. А потом, когда я учился в средней школе, моё психическое здоровье стало сильно влиять на мои оценки, и он ругал меня за глупость и за то, что я трачу время впустую, потому что я должен был быть умным. Он говорил, что я позорю его каждый раз, когда терплю неудачу, потому что я его крёстный сын. Это не помогло мне учиться лучше, но я и не думаю, что Мори вообще пытался мне помочь. Думаю, меня подкосило то, что меня называли глупым. Все школы, в которых я учился, были с упором на академические предметы, так что я всегда был погружён в учёбу, учёбу, учёбу, работу, работу, работу. Думаю, моя ценность измерялась моими оценками, потому что у меня не было другого способа доказать свою значимость, так что ты можешь себе представить, что значило для меня плохое поведение в этом плане. Это был ещё один случай, когда Фукудзава помог мне. Когда я впервые приехал в Йокогаму, у меня был детский психотерапевт, который помогал мне справиться с потерями. Фукудзава снова привёл меня к нему, потому что, к счастью, он, похоже, понимал, что мои плохие оценки были не из-за того, что я не старался, а из-за какой-то реальной проблемы. Я не был дураком. У меня диагностировали СДВГ, тревожность и депрессию. Кажется, мне было двенадцать. (В то время диагнозы не помогли мне почувствовать себя менее глупым.) Сначала мне прописали Келбри, а потом заменили на Аддералл, и я то принимал, то не принимал разные антидепрессанты. Таблетки и терапия помогли мне вернуться к нормальной учёбе. Выполнять домашние задания стало немного легче, и я думаю, что в каком-то смысле это тоже было положительной обратной связью с депрессией. Но в других смыслах депрессия действительно поглотила мои подростковые годы. Ты уже знаешь, что, когда мне исполнилось тринадцать, Фукудзава отошёл в сторону, и у меня появились финансовые обязанности. И я знаю, что легко сказать, что родитель не должен возлагать на ребёнка ответственность за деньги в таком юном возрасте, но помни, что Фукудзава сам ввёл меня в курс дела на фондовом рынке на свои деньги. Меня научили торговать на бирже, так что с девяти или десяти лет у меня были тысячи и тысячи йен на карманные расходы. Я думаю, что финансовая грамотность имеет смысл. Правило Фукудзавы было простым: на какие бы расходы мне ни пришлось пойти, он выделял половину суммы. Поначалу было очень трудно. Я думаю, что в прошлом я выставлял всё так, будто он морил меня голодом. Думаю, в глубине души я тоже решил, что Фукудзава морил меня голодом, когда я был младше. Если говорить точно, то я ежемесячно оплачивал счета за электричество, воду и всё остальное с помощью Фукудзавы. После этого я должен был сказать ему, сколько собираюсь потратить за неделю и на что. Но тринадцатилетние дети не очень хорошо умеют распоряжаться деньгами. Поэтому, когда я сказал Фукудзаве, сколько я хочу потратить на еду за неделю, он положил на мой банковский счёт сумму, которую я попросил — половину из моих собственных средств и половину из своих — и мне значительно не хватило денег, когда я пошёл за покупками, потому что я ещё не знал, сколько стоит еда. Я знаю, это жалко. Я просто никогда раньше не рассказывал эту историю в таком ключе, потому что не хотел, чтобы кто-то узнал, что я очень глуп. Чуя тихо фыркает. На тот момент я действительно думал, что Фукудзава был слишком строг со мной, позволив мне сидеть там без еды в течение нескольких недель. Я не думаю, что стал бы лишать ребёнка еды из-за того, что он неправильно распоряжался деньгами, даже если бы это было естественным следствием. Но в конечном счёте я думаю, что было всего две недели — две очень запоминающиеся недели — когда мне действительно не хватало еды. После этого я довольно быстро понял, как правильно составлять бюджет. Но те две недели, когда я страдал от своей неосведомлённости, всё равно сильно меня подкосили. Полагаю, в этом и заключается суть того, что причиняет боль. Сами события могут быть довольно острыми, но мы, люди, действительно хрупки, не так ли? Наши души бледны. Чтобы оставить след, многого не нужно. Чуя сглатывает. Он соглашается. Это досадный факт жизни — насколько мы все хрупки. Хотел бы я, чтобы Фукудзава просто позволил мне жить с ним и сам меня кормил? Конечно. Это было бы гораздо больше похоже на настоящие отношения отца и сына. Но я также думаю, что понимаю и ценю то, почему меня воспитали так, как воспитали. Он поселил меня в этой квартире, потому что решил, что это знакомое мне место — так и было. Он совсем не был готов стать отцом, когда стал им. Я не могу представить себя отцом прямо сейчас, но он был почти моего возраста, когда взял на себя ответственность за меня. Так что я думаю, что он поселил меня в этом доме, потому что боялся, что я буду жить с ним, или что-то в этом роде. Чуя тут же решает, что Дазай ужасно чуткий. Многие люди, кажется, думают, что это не так. Даже он, кажется, думает, что это не так, — он действует так, будто вся эта дедукция — это просто здравый смысл, но тогда это делает эмпатию его здравым смыслом. Он не какой-то робот, который просто выигрывает гонки и делает всё идеально. Он не сверхчеловек и не дефектный. Он не ненормальный и не особенный. Он не бессердечный, каким его всегда считал Чуя. Он всего лишь человек. Конечно, он был ранен, избит и покрыт синяками, и он ранил, избивал и покрывал синяками других. Он несовершенен. Но Чуя… решает выслушать Дазая, который говорит, что пытается измениться. Это его решение. Оно может быть глупым. Оно может быть неправильным. Но Накахара Чуя — виновный человек. Он виновен в том, что был сражён, и это то, чему он не может сопротивляться, даже несмотря на то, что он открывает себя для того, чтобы Дазай причинил ему боль снова. Он не может этому сопротивляться. Дазай — человек. И в глазах Чуи он довольно милый человек. Он будет поддерживать его, даже если молча. Фукудзава хотел воспитать меня по-настоящему самодостаточным Он так и сделал. Этот аспект моего детства был странным и тяжёлым, но я не думаю, что мне когда-либо приходилось сомневаться в том, что Фукудзава действительно заботился обо мне. Он всегда был милым, хоть и сдержанным. Я виделся с ним каждый день, потому что он учил меня водить, а потом приходил ко мне в квартиру на несколько часов в день, чтобы я не был совсем один. Я проводил с ним много времени. Он был добрым тренером, честно. Он был строгим, но добрым. Хорошим. Продуктивным. Вдохновляющим. Думаю, мне нравилось тренироваться с ним больше, чем с кем-либо другим, но, как я уже сказал, моя депрессия сильно на меня повлияла. Это было тяжело. В подростковом возрасте я испытывал сильную неприязнь к Фукудзаве, потому что тогда я не был таким зрелым, как сейчас, и не понимал его так, как понимаю сейчас. Я не понимал, почему я не могу просто жить с ним. Не понимал, почему он не может просто быть хорошим отцом, и я действительно считал, что со мной что-то не так, а не то, что Фукудзава просто не знал, как быть отцом. Не думаю, что он когда-нибудь стал бы таким, если бы не умер мой отец. Это, в сочетании с Мори, школьным стрессом и всем остальным, подтолкнуло меня к тому, чтобы впервые порезаться первой бритвой, которую я купил, чтобы побриться. Мне было тринадцать или четырнадцать. Это было очень глупо с моей стороны. Селфхарм — это серьёзная зависимость. В этом есть что-то такое. В какой-то момент ты начинаешь думать, что заслуживаешь боли, потому что какая-то часть тебя считает, что ты настолько бесполезен, что не должен быть жив. И поначалу так и есть. Но потом твой мозг начинает хотеть этого всё больше и больше, потому что физическая боль — единственное, что заставляет его замолчать, и возникает зависимость. Это вредная привычка, и, как и любую другую вредную привычку, её очень трудно искоренить. Так что я впервые порезался, а потом продолжал это делать, потому что мне было очень грустно, и у меня было много причин для этого. Становилось только хуже. Моей первой партнёршей была девушка по имени Саки Асами. Я познакомился с ней, когда мне было четырнадцать. Моё тело и лицо только начинали становиться более мужественными, а она была красивой девушкой с приятным телом. Мы лишились девственности друг с другом. Всё такое. Думаю, на самом деле дело было только в сексе. Ты понимаешь, какими мы становимся в этом возрасте. Мы понимаем, что можем трахаться, и какое-то время только этим и занимаемся, и всё это похоже на: «Посмотри на меня! Посмотри на меня!» «Я такой классный, что со мной можно потрахаться!» Хотя Асами не была по-настоящему хорошим человеком. Она была моей девушкой, а я был её парнем, но она не была рядом со мной так, как, по моему мнению, должны быть партнёры. Я знаю, что мы были молоды и глупы, но… не настолько глупы, понимаешь? Она не воспринимала меня и мои проблемы всерьёз и в целом была просто… злой. Она сказала мне, что мои руки и бёдра очень уродливые, и заставила меня носить эти повязки на шрамы и порезы, чтобы скрыть их, потому что они её раздражали. Мне приходилось носить их, когда мы спали вместе. Мне приходилось носить их у себя дома, когда она приходила в гости, а это случалось часто.

▄▀▄▀▄▀▄▀▄▀▄▀▄

— О боже, Осаму.. Дазай опустил взгляд на свои руки с тихим ворчанием. Да. Его шрамы были довольно отвратительными. Ему тоже не нравилось смотреть на них. — Прости. Асами замерла, глядя на него своими красивыми глазами. Она была очень красивой. Дазаю повезло. Он вообще не заслуживал её. Она подошла к нему, одетая только в его свитер на молнии. Это видение заставило его покраснеть — она казалась такой маленькой в нём. Это заставило его почувствовать себя мужчиной. Заставило его почувствовать себя тем мужчиной, которым, по словам Мори, он никогда не станет. Асами взяла его лицо в свои тонкие пальцы. А потом она поцеловала его в щёку и улыбнулась. — Спрячь их, милый. — прошептала она, проведя большим пальцем по его щеке. — Тогда ты будешь таким красивым. И Дазай покраснел, потому что она была такой нежной. Он сделал то, что она сказала. Он бы сделал всё, что она скажет, потому что он любил её, и они были молоды и влюблены, и она была первым человеком, который по-настоящему любил его. Он не заслуживал любви. Его руки были отвратительными. Всё было отвратительным.

▄▀▄▀▄▀▄▀▄▀▄▀▄

Я никогда не переставал носить бинты. О. Тем не менее, это очень много значило для меня, когда ты говорил, что мне не нужно носить их рядом с тобой. Чуя хмурит брови. Он хотел бы, чтобы всё было не так. Мы были вместе пару лет. Сейчас мне двадцать, и я думаю, что только сейчас осознал, что, вероятно, подвергался насилию в этих отношениях. Не сексуальному — я имею в виду, что я был таким же возбуждённым, как и она. Не физическому. Но эмоциональному и ментальному, потому что я действительно был для неё просто секс-игрушкой. Ей нравился мой член, а не я. В тот момент моей жизни я действительно хотел покончить с собой. Так продолжалось какое-то время. Я несколько раз был близок к тому, чтобы попытаться. Я знал, как это сделать. Я знал, что не потерплю неудачу, если попытаюсь. Но я так и не попытался. Думаю, это из-за Оды. Чуя никогда раньше не слышал этого имени. Я познакомился с Одой вскоре после того, как попросил Асами стать моей девушкой. Я прикрепил его фотографию сюда. Чуя смотрит на маленький портрет, приклеенный к этой странице. Это старая фотография с резкой складкой в правом нижнем углу, на которой изображён серьёзный мужчина, который может быть как молодым, так и старым. У него рыжевато-каштановые волосы и усталый взгляд. Ода — я называл его Одасаку — был мне полезен. Он примерно того же возраста, что и Йосано, — немного младше, но, думаю, он был первым взрослым мужчиной в моей жизни, к которому я не испытывал неприязни. Я искренне считал его самым крутым парнем. В какой-то момент он заехал на своей машине в оружейную, и мы просто разговорились, а потом он стал приходить в Майонаку. Это было лучшее время. Наверное, у меня просто душа немного старше, потому что, если честно, общаться с Одой и Йосано всегда было немного проще, чем с людьми моего возраста. Может быть, они просто уделяли мне время, потому что им было меня жаль. Я многому научился у Оды, понимаешь? Например, он показал мне, как жить. Научил меня вести себя более достойно. Думаю, под его руководством я стал намного взрослее. С ним я чувствовал себя в безопасности и действительно, по-настоящему доверял ему. Я думаю, что то, что Асами в конце концов ушла от меня к другому парню, — это ещё один ключевой момент, который окончательно укрепил во мне мысль о том, что я дефектный. Я знаю, что тебе не нравится, когда я использую это слово, но, Чуя, на самом деле я так чувствовал себя на протяжении всей своей жизни. Чуя сжимает губы, не обращая внимания на острую боль в разбитой губе. Теперь он это понимает. Это не бред. Я правда не мог понять, что я сделал не так. А шестнадцатилетний парень, которого никто не любил всю его жизнь, не сможет сам разобраться в таком вопросе. Я был близок к тому, чтобы сдаться. Я хотел покончить с собой. По-настоящему покончить с собой. Когда у кого-то есть психологическая травма, я думаю, этому «кому-то» кажется, что отношения не могут причинить ему такую сильную боль, потому что, эй, он уже проходили через худшее. Я на какое-то время забыл об этом, но это совсем не так. Это было просто последней каплей, понимаешь? Но Ода и Фукудзава появлялись в моей жизни каждый день и поддерживали меня. Рампо и Йосано тоже всегда были добры ко мне. Мы втроём обычно не говорим о серьёзных вещах, поэтому я не чувствую, что я с ними близок. Мы все — крутые ребята, выросшие на улице. Не думаю, что кто-то из нас очень эмоциональный. Но мы проводили много времени вместе, так что, если не считать редких ссор между нами, они… да. Они были рядом. Я должен больше ценить это. К тому моменту я начал относиться к гонкам немного серьёзнее. Во мне накопилось много тихого, сдерживаемого гнева, и боксёрская груша не помогала его выплеснуть. К тому моменту у меня было достаточно опыта вождения, чтобы начать понимать, что такое «терапия дроссельной заслонкой». Я одержал пару побед, и то, что я был сыном Цушимы и Фукудзавы, означало, что моя слава распространилась довольно быстро. Я быстро стал известным, но всё ещё не был настолько мотивирован, чтобы стать лучшим гонщиком или кем-то ещё. Я познакомился с Фёдором— После этого имени стоит маленький значок «^». Чуя читает крошечный текст, который он вставил. Вернёмся к части после несчастного случая. Я решил, что Фёдор виноват в том, что причинил тебе боль. Не бойся его, когда увидишь в следующий раз. Это всё, о чём я прошу. Чуя фыркает. Он не собирался бояться того, кто пытался его убить. Им это не удалось. Это значит, что Чуя победил. Он продолжает читать. Я познакомился с Фёдором^, Николаем и Шибусавой. Фукудзава научил меня не слишком сближаться с людьми Теннина Госуи, но Шибусава был довольно спокойным. Он на четыре года старше меня. Мы никогда особо не разговаривали, но он мне нравится как человек. Я начал немного больше общаться с людьми, когда понял, что у меня есть поклонники. Поначалу я не понимал, почему у такого ужасного человека могут быть люди, которым он интересен, но я смирился с этим, когда осознал, что если я буду вести себя так, будто я не изгой, то меня будут ценить. Одним из моих поклонников был парень по имени Сигма, который был в андеграунде. Я бы сказал, что он пробудил во мне квир-сознание. Я думал, что я бисексуален, но с годами я понял, что моя сексуальность довольно изменчива… поэтому проще просто сказать, что я гей. Я уже давно задавался вопросом, когда встретил Сигму, но именно он подтвердил это. Было немного страшно быть с парнем и осознавать, что во мне есть гейская жилка, но пребывание рядом с Йосано, Рампо в Майонаке в целом делало это не таким уж плохим. Фукудзаве тоже было плевать. Мори было что сказать, но у него всегда было что сказать. К тому моменту я уже научился не обращать внимания на комментарии Мори, так что у меня не было особых проблем с моей сексуальной ориентацией. Но да. Сигма был моим вторым и последним парнем. Наши отношения продлились… чуть меньше года или около того? По крайней мере, для меня всё сводилось к тому, что мне нравились парни. В эмоциональном плане мы были намного ближе, чем я с Асами. Не знаю, было ли это из-за разницы между парнем и девушкой, или просто Асами была такой дурой. Это я разорвал те отношения, но мне всё равно казалось, что это сделал он. Я был очень расстроен в тот момент, когда решил расстаться с Сигмой, и это произошло из-за перемен в моей жизни, которые случились примерно в то время, когда мне исполнилось семнадцать.

▄▀▄▀▄▀▄▀▄▀▄▀▄

— Что? — спросил Дазай, прислонившись к бетонному забору на пристани, где они договорились встретиться. Солнце садилось так, как, по мнению Дазая, безнадежные романтики описали бы это в своей нелепой красочной прозе, которая звучала слишком претенциозно, чтобы что-то значить. Это был просто закат. Будь он оранжевым, фиолетовым или серым, это всё равно был просто закат. Он случался каждые двадцать четыре часа. В нём не было ничего особенного. Ода просто уставился на него. Дазай прекрасно понимал почему, но это его не остановило. Он достал из кармана зажигалку, прикрывая сигарету от лёгкого ветерка, и закурил. — Фукудзава знает об этом? — спросил Ода. Как обычно, в его тоне не было осуждения, хотя обычно он говорил с Дазаем обеспокоенно. Дазай усмехнулся, затянулся и вынул сигарету изо рта. Он выдохнул, прищурившись, глядя на линию горизонта, пытаясь определить, где заканчивается небо и начинается вода. — А ты как думаешь? — спросил он в ответ. — Ему это не понравится. — заметил Ода, прищёлкнув языком, прежде чем скрестить руки на груди и самому облокотиться на забор. Дазай тихо усмехнулся, снова поднося сигарету к губам. Приятное оцепенение начало охватывать его уставшие кости, словно лёгкий снегопад. — Ему никогда ничего не нравится.. — пробормотал Дазай мгновение спустя, выдыхая дым вместе со словами. — Только не говори мне, что ты в этом грёбаном андеграунде и беспокоишься о шестнадцатилетнем парне, пытающемся расслабиться. Последовала пауза. — Как бы ты ему это объяснил? — спросил Ода. Дазай закатил глаза. — Без понятия. Может быть: «О, эй, мой папа умер, мама бросила меня, Мори, хоть и взрослый, но издевается надо мной, я ни на что не годен, у меня один друг, а моя бывшая девушка бросила меня ради другого парня. Парень, с которым я сейчас встречаюсь — грёбаный педик, а на следующей неделе у меня день рождения. О, Фукудзава-сан, мне так жаль, что я прибегнул к таким нездоровым механизмам преодоления трудностей — в прошлый раз, когда я перерезал вены, тебе, кажется, было всё равно.» Дазай поморщился, его пульс начал бешено биться под шеей. — Кстати, ты знал, что из-за тебя, — Дазай сплюнул на землю — я так облажался? Ты должен быть благодарен, что я не убил себя! — Дазай. В голосе Оды не было резкости. Он не был разочарован, не было ничего подобного, и это смутило шатена. Он снова поднёс маленькую белую палочку ко рту. — Ему не всё равно. Ты же знаешь, что не всё равно. — сказал Ода. — Да, он дерьмовый отец… — Не называй его так! — вмешался Дазай. — Он этого не заслужил. — ...Хорошо. — ответил Ода. — Я это признаю. Но ему одинаково плевать на то, что ты режешься и куришь. Он просто не знает, что вообще с тобой делать. Дазай недоверчиво рассмеялся. — Тем больше причин для того, чтобы я просто… покинул этот мир. Утопился и умер. По крайней мере, так он не будет переживать. Здесь мне нечего делать.. — пробормотал он. Ода вздохнул. На некоторое время между ними воцарилась тишина. — Я… — прошептал Ода некоторое время спустя. — Прости. Дазай внимательно прислушался к его тону. Он звучал так решительно. «Прости.» Его челюсть напряглась, когда он уставился на море, и краем глаза он заметил, что Ода скрестил руки на груди и смотрит на свои ботинки. Дазай и раньше слышал от других людей слово «прости». Он снова фыркнул, глядя вперёд, и, улыбаясь, пощёлкал языком, прикусив его изнутри.

▄▀▄▀▄▀▄▀▄▀▄▀▄

Чуя перечитывает эту строчку. Я был очень, очень расстроен в тот момент, когда решил расстаться с Сигмой, и это произошло из-за перемен в моей жизни, которые случились примерно в то время, когда мне исполнилось семнадцать. Одасаку ушел.

▄▀▄▀▄▀▄▀▄▀▄▀▄

— Ты уходишь.. — прошептал Дазай— — Я получил назначение. Дазай только тихо рассмеялся, качая головой, глядя в землю. — Ты уходишь.. — повторил он. — Знаешь, мне всё равно почему. Мне просто всё равно по какой причине ты уходишь.

▄▀▄▀▄▀▄▀▄▀▄▀▄

Я думаю, что это, наверное, было самым большим предательством, которое я когда-либо чувствовал. Это не вина Одасаку. Он в JSFG. Но просто представь, что я смотрю на всё глазами подростка. Типа, Асами уже было больно, хотя ей не должно было быть больно, потому что мы не были… Не знаю, близки? Уход Одасаку разорвал меня в клочья.

▄▀▄▀▄▀▄▀▄▀▄▀▄

Боль в груди Дазая удивила его. Он сказал себе, что нужно перетерпеть. Ничего такого, чего бы он раньше не испытывал. Все было прекрасно. Этого следовало ожидать. Он доверял Оде. Это было глупым решением. — Дазай, послушай. Я уеду на следующей неделе… — На следующей неделе! — снова рассмеялся Дазай, падая на колени и хлопая себя по колену. — На следующей неделе... Это блять был самый лучший подарок на день рождения в его жизни. — Хорошо. Я тебя понял.. Дазай почувствовал, как кто-то тянет его за руку. Он обернулся, посмотрел Оде прямо в глаза и мысленно повторил: «Да пошёл ты, да пошёл ты, да пошёл ты...» Он подумал это так громко, что человек, который называл себя братом Дазая, должен был услышать это, когда их взгляды встретились. Его губы задрожали. Он знал, что его ресницы слипаются от слёз. Он знал, что его нос и глаза краснеют. — Дазай Осаму. Тон Оды был непривычно суровым. Дазай резко оттолкнул его, вырвавшись из хватки Оды, и снова сунул сигарету в рот. Это был последний раз, когда он когда-либо давал волю слезам. — Дазай, послушай меня. Ты ему доверял. Это было глупо. Чертовски глупо. Ты такой чертовски глупый, Осаму. Никто не остаётся. Пробей это своим тупым черепом. Никто не остаётся. Никто. — Это последний раз, когда ты увидишь меня в ближайшее время. Дазай поморщился, глядя в землю. Его слёзы оставили два тёмных пятна на асфальте под его потрёпанными конверсами. Сначала упала левая, потом правая. — Так что да поможет мне Бог, просто возьми, и послушай меня. — повторил Ода. У Дазая задрожал подбородок, и он немного поплакал. В порту были только они вдвоём, и он плакал, эти большие, жирные, детские слёзы текли по его лицу, когда он бросил сигарету на землю и наступил на неё, вытирая лицо повязками. Он тёрся о некоторые из своих свежих порезов. Было больно, но ему было всё равно. Он заслужил эту боль. — Вот.. — заскулил он. — Вот, я потушил, Одасаку, пожалуйста, прости, пожалуйста, не уходи, я потушил... Ода обнял его. — Мне нужно идти. Ты же это знаешь. Дазай зарыдал, уткнувшись ему в грудь, и вцепился в его рубашку, спрятав лицо. Он сжимал ткань в кулаке, словно это могло заставить Оду остаться. — Что я сделал?! — всхлипнул он, и его голос дрогнул, как у шестнадцатилетнего мальчика. — Что я сделал? За что?! — Ничего. Ничего, ты ничего не сделал. Мне нужно идти, ты знаешь, что мне нужно идти. — Не уходи! — закричал Дазай, но ещё до того, как он сорвался, он понял, что это бесполезно. — Иди работать в оружейную мастерскую… — Дазай, пожалуйста. Пожалуйста, просто выслушай меня. — Ты останешься, если я послушаю? — спросил Дазай, шмыгая носом, когда они прощались. Ода крепко держал его за плечи, глядя ему в глаза. В то время ему было двадцать два года, но Дазаю казалось, что он мог бы положить глаз и на пятидесятилетнего мужчину. — Я не могу остаться, Дазай. — повторил Ода. Это было так больно. Это было так больно. Ужасно. Было больно осознавать, что он снова был дураком . Было больно осознавать, что независимо от того, как сильно Дазай пытался убежать от правды, она все время была у него под ногами . Его нельзя было любить. Он никогда не стоил того, чтобы оставаться с ним. Может быть, любви вообще не существует.

▄▀▄▀▄▀▄▀▄▀▄▀▄

Перед тем, как исчезнуть, он в последний раз поговорил со мной, и, думаю, этот разговор сыграл решающую роль в моём установлении как личности. — Но однажды, я надеюсь вернуться и увидеть тебя здесь, в Йокогаме. — решительно сказал ему Ода, слегка встряхивая его после каждых нескольких слов. — И я хочу увидеть, что ты изменился за это время. Дазай судорожно втянул носом воздух. Он хотел умереть. Ему действительно ничего не оставалось, кроме боли, куда бы он ни повернулся. Ничего.

▄▀▄▀▄▀▄▀▄▀▄▀▄

Он много говорил со мной о том, как я разрушаю себя, причиняя себе вред и думая о самоубийстве, и о том, что я не могу этого сделать из-за своей ответственности. Он сказал мне, что самоубийство — это глупо.

▄▀▄▀▄▀▄▀▄▀▄▀▄

— Я хочу убедиться, что ты наконец-то взялся за ум. Дазай нахмурил брови, его зрение затуманилось, а грудь и губы задрожали от нарастающего внутри него рыдания. — Перестань говорить всякую чушь, как будто ты собираешься покончить с собой, — это было больно… — Перестань резать себе кожу, Дазай. Это глупо. — сказал ему Ода. — Перестань курить. Ты же знаешь, что Фукудзаве это не понравится, и тогда твоя жизнь станет ещё более адской, если он накажет тебя за это. Оно того не стоит. Осаму зажмурил глаза, сдерживая слёзы и вытирая их бинтами. Некоторые из них были окрашены в тёмно-красный цвет. — У тебя, — начал Ода, пожимая плечами. — есть причина жить. Дазай энергично покачал головой. Нет. Этой причины нет.

▄▀▄▀▄▀▄▀▄▀▄▀▄

Одасаку сказал мне, что то, что я делаю со своей жизнью, важно для людей. Для Майонаки. Он сказал мне, что я должен посвятить себя тому, чтобы быть рядом с ними, быть их опорой. Он сказал, что если я умру, то это будет напрасной тратой моего прекрасного потенциала.

▄▀▄▀▄▀▄▀▄▀▄▀▄

— На тебе лежит ответственность, Дазай. — серьёзно сказал ему Ода. Он этого не хотел. — Когда ты выиграл свою первую гонку как сын Цушимы и Фукудзавы, ты взял на себя эту ответственность. — сказал Ода. — Люди здесь… в Майонаке. Они смотрят на тебя снизу вверх. Они думают, что ты крут. Они приходят каждый вечер только ради того, чтобы увидеть тебя. Дазай больше не хотел ничего слушать. Эта ответственность была для него бременем. Он не хотел её брать на себя. Он не хотел, чтобы ему об этом говорили. Он не хотел, чтобы его к этому принуждали. Не в ущерб всему остальному. — Ты нужен им, парень. Они — кучка придурков, которым нужен кто-то их возраста, чтобы у них был повод продолжать попытки. Что, чёрт возьми, они будут делать, если ты сдашься? Дазай снова покачал головой, чувствуя, как боль колет его в горло, словно колючая проволока. Он не мог говорить. Он просто хотел умереть, а теперь ему говорили, что он не может. Он не мог — это было бы эгоистично и глупо. — У тебя самый большой потенциал стать кем-то великим… кого я когда-либо видел, Дазай. — заявил Ода, не сводя с него глаз, чтобы тот не мог отвести взгляд. — Так покажи им. Покажи им, как быть благородным. Ода положил левую руку на щеку Дазая. Заставил его посмотреть на себя. Этот человек показал ему, как жить. И теперь он уходил. — Будь одним из тех, кто помогает людям. Если твоя жизнь — это трагедия, несмотря ни на что, тогда стань хорошим человеком. Помогай слабым, — приказал Ода, крепче сжимая плечо Дазая. — веди людей Майонаки за собой. Возможно, ты не видишь большой разницы между жизнью и смертью, но… помощь другим даст тебе цель. Дазай подумал, что сейчас потеряет сознание. Он просто продолжал рыдать, как маленький ребёнок, которого ругают за то, что он украл конфету. Это было несправедливо. Он был измотан своей болью. Жизнь была дерьмом. Он просыпался каждый день и задавался вопросом, зачем ему нужно просыпаться — какой в этом смысл, — когда каждый единый. Час. был мучением. Школа была для него мучением. У него там не было друзей, и он был ребёнком с трудностями в обучении. Работа была мучением. Он всегда уставал к началу своей смены, а работа была не из лёгких. Вождение было мучением. Он должен быть лучшим. Жить было больно. Он ничего не добивался, просто существуя. А если он и добивался чего-то, то это, чёрт возьми, не имело значения, потому что кто-то рядом с ним делал что-то в двадцать раз более невероятное. Ему приходилось бороться в десять раз усерднее, чтобы продвинуться хотя бы наполовину дальше, чем кто-либо другой в чём-либо... Это была боль. Дазай ненавидел боль. Это было эгоистично со стороны Оды — Дазай ненавидел его. Он ненавидел это, он просто хотел покинуть этот ад. — Ты лидер. — пообещал ему Ода. Дазай так сильно замотал головой, что у него закружилась голова. Он не хотел быть лидером. Он не хотел ничего из этого. Он просто хотел умереть. Вот и всё. Вот и всё. ПОЧЕМУ ЭТО ТАК СЛОЖНО? — Как может человек, который никогда не знал счастья, быть лидером? — У тебя есть сила спасать людей, Дазай.

▄▀▄▀▄▀▄▀▄▀▄▀▄

Я думаю, что вскоре после этого я был ближе всего к тому, чтобы покончить с собой. Я чуть не съехал на «Супре» с обрыва, до которого можно добраться, если свернуть налево на просёлочной дороге в Майонаку. Я был там. Мне только что исполнилось семнадцать, я рыдал навзрыд, глядя на плато над океаном, и опирался на капот своей «Супры», хотя он был таким горячим после поездки, что почти обжигал мне ноги. Я помню, как думал, что звёзды на самом деле красивые. В ту ночь было холодно, и вместо того, чтобы загадывать желания, я разговаривал с каждой звездой, которую видел, как будто это был кто-то, кого я когда-то знал, просто выговаривая все извинения, которые я так и не смог сказать, и прощаясь. Судьба действительно ненавидела меня, понимаешь? Фукудзава нашёл меня там. Я бы, наверное, уже был мёртв, если бы не он. Но он спас меня. Он нашёл меня. И он увидел, что я плачу, и, думаю, понял, что я собирался сделать. Он просто подошёл и обнял меня, и я совсем расклеился. Я не хотел его обнимать — я тогда так сильно на него злился. Так сильно злился на него, но больше мне не к кому было обратиться. Больше у меня никого не было, и в тот момент, когда я обнимала его, я поняла, что даже если он мне не нравился, Фукудзаве было не всё равно, и он всегда был не всёравно. Он запутался, но ему не всё равно. После той ночи слова Оды что-то во мне перевернули. Я до сих пор не понимаю, как — что именно он сказал, что так меня тронуло, но я действительно приняла близко к сердцу то, что он сказал, когда он ушёл. Я больше не чувствовал себя настолько склонным к самоубийству, хотя по-прежнему очень этого хотел (Это имеет смысл? То есть жить по-прежнему было невыносимо, но сам акт самоубийства перестал быть для меня возможным вариантом). У меня была веская причина, и это должно было быть что-то для Майонаки. Это было трудно — очень трудно, — но я очистился. Поездка в психиатрическое отделение была просто ужасной. Чуя поднимает брови. В психушку? Он знал, что у Дазая были проблемы, но… просто. ...Чёрт. Мне там не понравилось. Эти места по иронии судьбы изнуряют. Они похожи на тюрьмы. Чувствуешь себя как в тюрьме. Никакого уединения. Никакого контроля. И все эти расспросы о дерьме, о котором ты на самом деле не хочешь говорить, когда всё, чего ты хочешь, — это спать. И что меня особенно бесит в психиатрических отделениях, так это дети. Малолетние дети. Ну, какого хрена настоящие дети делают в таком месте, некоторые из них со шрамами, как у меня? Это меня расстроило. Я очень ненавидел это. Я так сильно ненавидел это, и, возможно, именно эта ненависть заставила меня заставить себя перестать резать — я буквально просто не хотел больше там находиться. Я достаточно хорошо себя чувствовал, чтобы убедить персонал, что со мной всё в порядке, примерно через две недели. После этого я вернулся домой. Я стал гораздо больше ценить свою квартиру. Фукудзава довольно часто осматривал моё тело в течение целого года после этого. Всё это было неприятно, но, если честно, мне это было нужно. По шрамам видно, что я не очень-то церемонился. В какой-то момент Фукудзава понял, что я курю — эту привычку я приобрёл, когда мне было лет пятнадцать или около того. Теперь я могу по пальцам пересчитать, сколько раз этот человек по-настоящему злился на меня, и это один из пяти случаев. Так что да. Бросай и это тоже, потому что впервые в своей жизни я действительно пытался стать лучше. Быть лучше. Я начал стабильно выигрывать гонки, когда мне было семнадцать. Этот разговор с Одой — уход Оды — положил начало моей трёхлетней победной серии. Я бы не сказал, что излечился от депрессии или чего-то в этом роде. Иногда я смотрю на свою опасную бритву, когда мне не очень хорошо, и мне приходится какое-то время бороться с желанием. Иногда я поранюсь в душе, когда бреюсь, и мне приходится садиться и повторять вслух: «Это был несчастный случай. Это был несчастный случай. Это был несчастный случай». Но вместо того, чтобы злиться на жизнь в эти дни, я думаю, что стал более пресыщенным. Более любознательным. Более мягким. Слово «оцепенение» заставляет меня чувствовать себя немного глупо, но это подходящее описание. На самом деле я по-настоящему осознал, насколько я был бесчувственным, только когда появился ты и заставил меня что-то почувствовать. А потом, когда ты начал упрекать меня в отсутствии страсти и во всём этом в первые дни нашего знакомства, — да, это действительно заставило меня задуматься. … «Какая честь для меня.» Что ж, вернёмся к «истории». Моя фан-база только росла, а связи позволили мне занять довольно высокое положение в андеграунде Йокогамы. Приложения для поступления в колледж выжали из меня все соки. Я не знаю. Приходилось рекламировать себя и всё такое. Было просто трудно это сделать. Я до сих пор не понимаю, как, чёрт возьми, меня вообще приняли, не говоря уже о том, чтобы поступить в действительно хороший колледж в Йокогаме. Думаю, мои оценки в старших классах были не слишком плохими, и у меня было чертовски хорошее наследство, а также душещипательная история, подтверждающая это. Мой опыт работы на фондовом рынке и «внеклассные занятия» в качестве механика и гонщика на картах, конечно, помогли. Я не совсем понимал, что ждёт меня в будущем, когда поступил в университет, может быть, потому, что в глубине души я никогда не отказывался от мысли, что рано или поздно покончу с собой. Сегодня мне особо нечего сказать о своей жизни. В университете не было особых событий. Я просто делаю то, что от меня требуется. Я посещаю занятия. Я стараюсь, наверное. Чем ещё мне заниматься целыми днями? Больше нечем. Я не был чужд шумным вечеринкам до поступления в университет, и сейчас я к ним не чужд. Однако я познакомился с новыми людьми. Куникида, который живёт одиннадцатью этажами выше нас… ну, меня. Ты съехал. Анго. Ещё несколько человек, которых я бы не назвал такими уж значимыми. Я тоже учился в школе с Рампо и Акутагавой, так что мы впятером знакомы. Я выстроил для себя чёткий распорядок дня. Продолжал заниматься спортом так, как учил меня Фукудзава. Научился правильно взрослеть. Начал заботиться о себе и старался быть тем человеком, каким хотел видеть меня Одасаку. Я изучал информатику и математику, потому что это верный способ получить высокооплачиваемую работу. Думаю, у меня всё ещё есть интерес к программированию. Людям с СДВГ, действительно не нравится заниматься тем, к чему у них нет страсти, поэтому я так решил. Я думаю, что если бы я не стремился к действительно престижной работе, то, возможно, изучал бы психологию. Мне интересно понимать, как устроен человеческий мозг и почему мы такие, какие есть. Для меня психология — это именно изучение «почему». Я думаю, что за словом «сёга» стоит моё любимое слово «почему». Это просто такой открытый вопрос, и ты никогда не узнаешь, почему что-то происходит, если не услышишь это от самого человека, которого спрашиваешь. Но как только ты услышишь чьи-то «почему», многое встанет на свои места. Информация о них начинает обретать смысл, и ты можешь сделать о них обоснованные выводы. На мой взгляд, умение понимать эти «почему» — вопросы, которые нужно задавать, и слова, которые нужно слушать, — является основой рациональности. Когда ты знаешь, как понять, почему что-то происходит, то ты находишь надёжные ответы на вопросы. А когда ты знаешь почему, ты обретаешь силу. В этом преимущество рационального человека. Ты обретаешь силу, потому что, когда ты знаешь, почему, когда у тебя есть свои выводы и ты понимаешь, как устроен человек, ты будешь знать, что нужно сказать, чтобы получить желаемую реакцию. Я считаю, что мы, как общество, называем это «манипуляцией», но, учитывая, что использование власти не всегда подразумевает стремление к превосходству, я не вижу ничего плохого в том, чтобы говорить так, чтобы это приближало тебя к твоим целям. Тем не менее, я считаю, что власть сама по себе не является ни плохим, ни хорошим явлением. Она просто есть, как и я. Я говорю всё это, чтобы показать тебе, как я мыслю, чтобы ты мог лучше понять, почему я такой, какой есть. Этим письмом я передаю власть в твои руки, Чуя, и надеюсь, что этот раздел подробно объяснил тебе, что я имею в виду. Сейчас люди думают, что я идеален во многом. Я не всегда был «собранным». Даже сейчас я бы не сказал, что я собранный, но мне часто это говорят — я кажусь собранным. Стабильным. Так было не всегда. В прошлом я был очень неряшливым, и теперь ты это знаешь. Я бы не сказал, что последние три года были счастливыми. Но в них я чувствовал себя спокойнее, чем раньше, потому что я просто отключил всё это. Я закрылся эмоционально и стал таким, какой я есть. Я понял, что хорошо умею выигрывать гонки. Я был популярен. Я остался один, потому что отношения — это огромная проблема, учитывая, как сильно люди пытались залезть мне под кожу и жить там. Понимаешь, о чём я? Например, они хотят знать о тебе всё, а это значит, что ты должен показать себя таким образом, чтобы они знали, как причинить тебе боль. Рассказать им о причинах и всё такое. Я был не в настроении для этого. Кстати, думаю, за последние несколько лет я разбил немало сердец. Я начал встречаться с девушками, но потом они становились слишком контролирующими, и я уходил, потому что не мог с этим справиться. И Чуя был просто— Ах, перестань думать, что ты просто ещё один из них. Он смеётся. Это не так. Остальные не получили это письмо. Туше. Большинство из этих людей — фанаты. Те, кто считает меня каким-то трофеем, который можно заполучить. Сейчас, когда я говорю об этом, я думаю об этом, так что я просто скажу вам: однажды я переспал с одной девушкой, а потом она вскочила и начала писать об этом в социальных сетях на той же неделе, рассказывая об этом — обо мне — так, будто она только что прошла самый сложный уровень в видеоигре. Это раздражало, потому что мне не нужно, чтобы все знали, с кем я спал, но дело в том, что когда дело касается парней, которые спят со всеми подряд, это не должно смущать. Я никогда не поднимал эту тему с теми, кто так поступал, но мне это просто не нравится. Это всего лишь один пример. Но всё это казалось каким-то поверхностным. Никто по-настоящему не проявлял интереса к тому, чтобы узнать меня получше. Было бы проще сказать, что я не знаю, что в тебе изменилось. Забыть об этом и продолжать общаться с тобой, не обращая внимания на то, что я ценю. Было бы проще не смущать себя тем, что это вот-вот превратится в настоящее любовное письмо. Но я знаю, что в тебе не так, поэтому я поставлю себя в неловкое положение. Только для твоих глаз, договорились? Чуя слабо улыбается. — Ладно.. — шепчет он, ни к кому не обращаясь. Он читает следующие несколько строк. Нежные слова о… о многом, на самом деле, о том, что останется только между ними двумя. Это отвратительно поэтично. Чуя никогда раньше не получал ничего подобного. Его щёки пылают. Его сердце трепещет, как будто он впервые влюбляется. Но, может быть, так оно и есть. Это письмо заставляет его задуматься о том, испытывал ли он когда-нибудь что-то даже отдалённо похожее на любовь до встречи с Дазаем. Это не... такая милая, спокойная вещица, как он думал. Это мучительное чувство преданности в глубине его души буквально убьёт его, если он не сделает всё, что в его силах, для Дазая. Ладно. Думаю, остальное будет не таким банальным. Но всё равно банальным. Извини. Чуя тихо смеётся. Ситуация, в которой мы с тобой оказались, не похожа ни на что из того, что я когда-либо испытывал. Предложение Гэтсби — это шанс, который выпадает раз в жизни, а мы были соперниками последние четыре месяца. … Чёрт. Четыре месяца. Я довольно быстро влюбился. И Чуя тоже. Ну. Полагаю, что с тобой четыре месяца пролетели как год или два. Не говоря уже о том, что такие события, как твоя авария, заставляют нас очнуться, когда дело доходит до выражения наших эмоций. Да. Это первый раз, когда Чуя услышал или прочитал слово «авария», не вздрогнув, с тех пор как он чуть не погиб. Гонки Гэтсби подарили нам столько времени вместе. С того первого ужина, когда мы помогали владелица ресторана мыть посуду, и до того вечера, когда я отвёз тебя домой, ты была в стельку пьяна. Делить постель по ночам. Находить тепло друг в друге. У нас был потрясающий секс, который с каждым разом, когда мы спали вместе, становился всё лучше, потому что всё, о чём я мог думать, — это моё желание обнять тебя и не отпускать. Чуя только сейчас замечает неприятный комок в горле. Все наши гонки. Наши поездки. Посиделки в кофейнях и дайфуку. Совместные ужины. Тихая забота друг о друге. Ссоры. Это забавно. Поцелуи в офисе в четыре утра. Поддразнивания Йосано. Тренировки. Дрейф вместе. Посиделки вместе в Майонаке. Походы на свидания. Прослушивание музыки. Мы с тобой знаем друг друга и причины наших поступков. Ночные разговоры о всякой ерунде. Больше всего мне нравились глубокие разговоры, хотя они никогда не длились долго. Я чувствую, что мы с тобой могли бы сесть как-нибудь субботним вечером и часами болтать за чашкой чая обо всех теориях о происхождении человечества. Из-за тебя я чувствую себя таким живым. Губы Чуи приподнимаются. У меня с тобой так много драгоценных воспоминаний. Достаточно, чтобы почувствовать, что мы вместе уже целую вечность. Я дорожу ими, понимаешь? Всеми ими. С тобой я чувствую себя полноценным. Чуя перечитывает это. С тобой я чувствую себя полноценным. С тобой я чувствую себя полноценным. С тобой я чувствую себя полноценным. Он на мгновение закрывает глаза, чтобы убедиться, что никогда не забудет эту фразу. Ты стал моим домом. — гласит следующая строка. … — Ты стал моим домом. — мысленно шепчет Чуя. — Ты стал моим домом. Ты не просто мой фанат — ты мой конкурент, и самый достойный из всех, что у меня были. Ты мне ровня, а я тебе. Я не чувствую, что ты выше меня, и не чувствую, что ты ниже меня. Ты никогда не возводил меня на пьедестал, где я был бы для тебя чем-то вроде трофея, и я думаю, что в глубине души я ценил тот факт, что сначала ты меня ненавидел. Мне казалось, что ты видел меня таким, какой я есть. Тебя никогда не интересовали репутация, количество подписчиков — всё это было тебе безразлично. Ты никогда не обращал на это внимания. Это редкость. Но есть и другие. Гораздо, гораздо больше. В тебе есть стержень. В тебе много стержня. Я никогда не устану от этого. Ты самая яркая личность, которую я когда-либо знал. Ты полон жизни. Ты страстный — тобой движет трагическая мотивация, которой у тебя не должно быть, но не так много людей могут выдержать такое давление, как ты. На самом деле, ты всегда будешь производить на меня впечатление. У тебя есть стержень. Очень крепкий стержень. К настоящему моменту ты уже знаешь, что дисциплина — это то, чем я более или менее клянусь, чтобы прожить жизнь без мотивации. Ты — вершина дисциплины. «Спитфайр» не может передать всю твою силу. Ты сильный. Ты праведный. Ты великий. Иногда, когда мне сейчас тяжело, я думаю: «Ну, Чуя бы не сдался. Поэтому я не сдамся». Чуя расплывается в улыбке. Ты одновременно новый и знакомый, в идеальном балансе, где я не могу тобой пресытиться, но и не могу тебя бояться. Ты одновременно грубый и добрый, в идеальном балансе, где моё самоуничижение толкает меня в правильном, как мне кажется, направлении, а ты являешься для меня образцом для подражания. Ты одновременно глуп и мудр. Мне больше нечего к этому добавить. :) Чуя снова смеётся. Ему больно смеяться, но… Но он чувствует это глубоко внутри себя. Это делает боль стоящей того. В тебе каким-то образом сочетаются и война, и мир, и всё это заключено в одном маленьком человечке. Ты сильно ненавидишь, и ещё сильнее любишь, и я верю, что я всё это чувствовал. Ты так сильно заботишься о людях вокруг себя, что это очевидно без единого твоего слова. Ты очень умён. Ты не отстаёшь от меня по уму. Мне это нравится — очень немногие люди мыслят так же, как я. Ты никогда ни от чего не отказываешься — ты скорее умрёшь, чем сдашься. Это заставляет меня работать усерднее. Ты относишься к детям с такой добротой и сочувствием, которые, я знаю, были тебе незнакомы в том возрасте. Ты пашешь как проклятый, чтобы дать Йоко всё, чего у тебя никогда не было. Ты научил меня быть лучшим человеком. Чуя делает паузу. Он поджимает губы и кивает. Кивает, ни на кого и ни на что не глядя. Он кивает, потому что видел это. Видел, как Дазай медленно, незаметно для Чуи, приходил в себя. Я мог бы продолжать. И дальше, и дальше, и дальше. Но я думаю, что сохраню его на случай, если мои извинения дойдут до тебя, и я смогу постепенно рассказать тебе обо всём, что я вижу в тебе, голосом, а не своим письмом. И если я заслужу твоё прощение, я буду искать в тебе новые достоинства. Что ж. И вот ты здесь, Чуя. Я рассказал тебе о себе столько, сколько смог. Я написал для тебя руководство о том, как причинить мне боль, чтобы ты знал, что я отдал всего себя в твои руки. Я чувствую, что ты действительно хотел узнать меня получше, судя по всем вопросам, которые ты задавал, и по тому, как ты наблюдал за мной. Теперь я говорю тебе, что ты это сделал. Ты действительно хорошо меня знаешь. Ты знаешь меня лучше всех. Даже если ты больше не хочешь знать меня лучше, я надеюсь, что ты просто скажешь Чуе из прошлого, что он достиг своей цели. Я отдал тебе всё своё сердце, сёга. Я наделил тебя властью полностью и окончательно уничтожить остатки моей души — причинить мне такую боль, о которой я молюсь Богу, которого, как я знаю, не существует, чтобы мне больше никогда не пришлось страдать. Я закончу это письмо ещё несколькими скромными откровениями. Нам потребуется время, чтобы исцелиться как людям и как партнёрам, если ты позволишь мне. Я хочу, чтобы мы потратили на это время, сколько бы оно ни заняло. Я готов потратить столько времени, сколько потребуется. Я хочу, чтобы мы жили должным образом. Я хочу заслужить твоё прощение и преданность — по-настоящему заслужить. Я написал тебе тысячи и тысячи слов, но это только начало, если ты позволишь мне продолжить. Я останусь с тобой, если ты этого хочешь. Я хочу быть твоим, если ты позволишь мне. Напоследок я скажу тебе одну правду. Эти слова впервые написаны моим пером, поэтому, пожалуйста, прости меня, если тебе кажется, что я неправильно написал эту фразу. Я люблю тебя.

— Осаму.

Сердце Чуи разрывается. Его руки дрожат, когда он дотрагивается до нижней части последней страницы. Его губы снова дрожат, и он роняет бумагу себе на колени, вытирая слёзы, которые начинают катиться из его глаз, пока он пытается осознать всё это. Он погрузился в историю страданий Дазая и принял самое искреннее признание в любви и человечности, которое только может быть известно человеку. Он плачет. Плачет, потому что понимает его. Дазай достучался до него, громко и очень ясно, и это первый раз в его жизни, когда Чуя чувствует себя в безопасности в такой профессии. Он не знает, как сказать ему, что Чуя на самом деле не такой уж сильный и праведный и что Дазай был прощён в тот самый момент, когда сказал Чуе, что заберёт Йоко из Осаки. Чуя… испытывает к нему смешанные чувства. Но шатен уже давно прощён. Он не знает, как показать Дазаю, что его тоже любят. Он не знает, что ждёт их в будущем. Нужно так много исправить. Так много. Накахара неуверенно тянется за телефоном. Он не спешит писать первое сообщение Дазаю с тех пор, как… всё произошло. Ему приходится сделать паузу в середине, чтобы вытереть слёзы. Он не думает, что это слёзы печали или гнева. По крайней мере, это не та печаль или гнев, из-за которых Чуя чувствует себя так, словно кто-то устроил ему ад на земле. Это письмо — как удар под дых. Для него большая честь узнать всё это о Дазае. Он гордится Дазаем за то, что тот решил разрушить свои стены после такого прошлого. Он безумно влюблён в Дазая по причинам, которые не может выразить словами в данный момент. Любая боль, которую Чуя чувствует в этот момент, предназначена для Дазая. Не из-за него. Чуя размышлял о том, насколько отвратительным ты должен быть, чтобы тебя ненавидел тот, кого зовут Осаму. Каким же ужасным ты должен быть, чтобы тебя боялся Осаму. Но настоящая привилегия — это любовь Осаму.

4:17 УТРА

Чуя:

Ты прекрасный писатель.