Весной увянут цветы

Иногда прошлое возвращается не за прощением. А за тобой.

Меня словно резко выдернули из сна, пробуждение было внезапным. Комната была погружена в полумрак, утренний ветер наполнял шторы, и свет от уличного фонаря слабо пробивался сквозь них, создавая полосу на потолке. Остатки сна всё ещё давили на меня, словно тягучая субстанция. Я видела себя стоящей у реки, с только что сошедшим льдом, её вода казалась тёмной и обманчиво спокойной. Наклонившись к воде, я не обнаружила в отражении своего лица. Кожа ощущалась чужой, веки налились тяжестью, а взгляд в отражении казался всезнающим, устремлённым на меня. Губы в отражении двигались, но я не могла различить ни слова. В голове нарастал гул, сердцебиение стало неровным и учащённым. Я села на кровати, крепко сжимая одеяло в руках. В комнате чувствовалась духота, будто здесь недавно кто-то находился. В зеркале отражалось моё лицо. Однако я предпочла не задерживать на нём взгляд. В воздухе кухни ощущался запах подгоревшего хлеба — тостер вновь подвёл. Кофе казался концентратом мрака, словно отражая бессонную ночь матери. Она сидела неподвижно, не притрагиваясь к завтраку. Лишь лёгкий звон выдавал напряжение — пальцы судорожно сжимали изящную фарфоровую ручку кружки. Я вошла бесшумно, избегая прямого взгляда, опасаясь потревожить хрупкое равновесие её внутреннего мира. Присев напротив, я невольно вызвала скрип стула, заставивший мать вздрогнуть. Но взгляд её остался отстранённым. Лицо матери казалось незнакомым, измождённым. Бледность кожи напоминала старинный пергамент. Губы плотно сжаты, а морщины вокруг рта стали более выраженными, чем в моей памяти. Она не поинтересовалась моим сном, не произнесла традиционного приветствия. Её взгляд был направлен сквозь меня, мимо, словно я — лишь призрачное отражение, мираж на границе яви и сна. Ложка монотонно вращалась в чашке, размешивая пустоту. — Мама… — прошептала я. Она слегка покачнулась, словно от слабого порыва ветра. Пальцы ещё сильнее побелели, веки дрогнули, но не поднялись. Молчание затянулось, и в этой тишине ощущалось всё: страх, тщательно скрываемый; усталость, которую она не желала демонстрировать; и невысказанная тревога, проявляющаяся лишь в напряжении тела и учащённом пульсе. Леденящий холод начал подниматься изнутри, медленно сковывая всё существо. Внезапно вс6е стало кристально ясным. Что бы ни связывало её с той женщиной, это не просто воспоминание, погребённое в прошлом. Это по-прежнему властно притягивает к себе. Это вс6е ещё живо и реально. И, возможно, представляет «смертельную» опасность. Я обнаружила их не сразу. Они находились у самой кромки стола, словно оставленные без присмотра, что было совершенно не свойственно маминому обычному поведению. Газеты. Несколько экземпляров. Поблекшие от времени, с помятыми краями, сложенные с нарочитой аккуратностью, исключавшей случайность. Я старалась не привлекать внимания. Принимала пищу неторопливо, пережёвывая машинально. Вкуса я не ощущала. В горле чувствовалась сухость. Мать оставалась неподвижной. Лишь изредка её взгляд, рассеянный и затуманенный, блуждал по кухне, будто в поисках чего-то или кого-то. Но не меня. Когда я отложила столовые приборы, тишина стала почти осязаемой. Она продолжала хранить молчание. Не убирала посуду, не поднималась из-за стола. Лишь однажды её пальцы едва коснулись верхнего листа газеты, словно прикосновение к болезненной ране. Затем она отдёрнула руку. Я не стала задавать вопросов. Просто вытянула шею, слегка наклонившись вперёд. Наклон головы казался непроизвольным. На первой странице был напечатан знакомый шрифт. Старый логотип издания. Дата выпуска — мне было одиннадцать лет. Заголовок статьи сообщал об исчезновении. Имя, упомянутое в подзаголовке, показалось мне знакомым. Или должно было быть таким. Мои пальцы сами по себе потянулись к газете. Неуверенно. Словно прикосновение могло причинить ожог. Мама не выразила протеста. Не оттолкнула мою руку. Ничем не выдала своих чувств. Я открыла первую страницу. И внезапно осознала: всё, что происходило до этого момента, осталось в прошлом. Долгое время мой взгляд был прикован к странице, но я не воспринимала написанные символы. Внезапно в сознании возник аромат. Слегка горький, насыщенный. Аромат Лары. Она всегда благоухала чем-то зрелым, резким. В то время я не могла определить, что именно это было: парфюм, табачный дым, прикосновения других людей. Мы редко проявляли нежность друг к другу. Практически никогда. Однако однажды, когда я почувствовала недомогание, она присела рядом, заботливо укрыла меня одеялом, словно мать. — Только попробуй заболеть серьёзно, поняла? — проговорила она с усмешкой. Я засмеялась, несмотря на высокую температуру. А затем заплакала. Она растерялась, не зная, как реагировать на мои слёзы. Просто удалилась. Иногда она произносила: — Ты чрезмерно эмоциональна. Это плохо, Ди. Или: — Я оберегаю тебя, хотя ты этого не замечаешь. Я не осознавала этого. Я испытывала страх. Вспоминается случай: я нахожусь под кроватью, прячусь. Лара громко ругается в коридоре, возможно, с матерью или по телефону. Звуки голосов режут слух, словно ножи. И я думаю, что если меня не обнаружат, всё закончится. Но сестра обнаружила меня. Заглянула под кровать. Протянула руку и тихо произнесла: — Вылезай, я не причиню тебе вреда. Обещаю. Я послушалась. В тот момент я ей поверила. Вероятно, в ней всегда сосуществовали две личности: та, которая поддерживает, и та, которая душит. И всё же я тосковала по ней. Всегда. Руки неподвижно покоятся на коленях. Отсутствие движения. Передо мной простирается лист бумаги. Абсолютно чистый. Поблизости — пожелтевшая открытка, газетный фрагмент, крохотный листок с записями, сделанными рукой Лары. Я бережно сохраняла эти предметы, словно они обладали неким смыслом. Однако, истинная причина мне неведома. Стоит ли начинать писать? О каком послании может идти речь, когда нас разделяют бетонные стены, металлические решетки, гнетущая тишина и упущенные возможности произнести важные слова, которые уже невозможно вернуть. Но если не я, то кто же тогда? Возможно, это проявление слабости. Возможно, даже предательство. Словно я пытаюсь найти оправдание. Ей. Самой себе. Я поднимаю ручку. Заношу над листом. Снова отрываю. Дрожь в пальцах вызвана не страхом. Иной причиной. Невозможностью быть понятой. Или наивной надеждой. Что я смогу ей написать? "Здравствуй, Лара. Мне очень страшно. Я не знаю, каким человеком ты была, и кем стала сейчас. Не знаю, стоит ли тебе доверять. Не знаю, осталось ли во мне чувство любви к тебе." Я не приступаю к письму. Просто остаюсь сидеть. Смотрю на нетронутую бумагу. И размышляю о том, что, вероятно, письмо уже сформировалось внутри меня. Но оно предназначено не для неё.

***

Катя сидит в непосредственной близости, её локти прижаты друг к другу, а пальцы непроизвольно теребят край толстовки. Она хранит молчание, но её взгляд направлен на меня. В помещении душно и жарко, воздух кажется спёртым. Я ощущаю, как ткань моей одежды на спине пропитывается влагой, но это не столько пот от жары, сколько проявление внутреннего напряжения. Подруга прикасается к моему плечу с такой деликатностью, словно опасается причинить дискомфорт. — Ты здесь? — произносит она приглушенно, как если бы мы находились в читальном зале. Я не сразу реагирую. В сознании эхом отдаётся голос из прошлого, повторяя слова Августы Дементиевны. «Ты беззащитна. Но не бесхарактерна.» — Всё в порядке, — отвечаю я, возможно, слишком поспешно. Катя выражает сомнение своим взглядом. Он не давит, но проникает в суть. Она всегда отличалась наблюдательностью, подмечая малейшие неточности и неестественные реакции. — Ты кажешься… — она делает паузу, подбирая подходящее определение, — отстраненной. Более, чем обычно. Я избегаю её взгляда, устремляя его к окну. За ним — серое небо, хотя дождя нет, ощущение его присутствия остаётся. — Просто утомилась, — произношу я тихо. — Это из-за... Лары? — вопрос звучит прямо и неожиданно. Я невольно вздрагиваю. Имя сестры звучит слишком громко в этом классе, наполненном запахом бумаги и формалина. — Я видела твою мать в вестибюле. Создавалось впечатление, что она ждёт тебя. — Она всегда меня ждёт, — моя голова непроизвольно склоняется в сторону. — Правда, не всегда осознаёт цель своего ожидания. Катя хранит молчание, а затем тихо произносит: — Если тебе понадобится поговорить о чём-то, кроме сестры… О чём угодно. О погоде, о сновидениях… Я рядом, ты знаешь. Я не даю обещаний и не киваю в знак согласия. Лишь слегка приподнимаю уголки губ в едва заметной улыбке. Для неё этого, кажется, достаточно. — Диана… — произносит она осторожно, делая акцент на последнем слоге имени. Я не отвечаю на её слова, лишь слегка поворачиваю голову. Внутри меня бушует сдерживаемый страх, но внешне я сохраняю спокойствие, почти хладнокровие. Наши взгляды встречаются. Её глаза — голубые, словно вымытые стекла. Мои, я полагаю, сейчас выглядят тусклыми. — Спасибо, — произношу я хриплым голосом, — Но это не твоё дело. Слова звучат резко и сухо, словно удар ладонью по стеклу. Слишком грубо. Даже для меня самой. Катя едва заметно вздрагивает, её брови слегка приподнимаются, уголки губ опускаются. Она молчит, не выражая обиды. Но ощущается, как что-то в ней ломается. — Поняла, — произносит она спустя мгновение, выпрямляясь. — Всё в порядке. Я отвожу взгляд. Смотрю на край парты, где кто-то выцарапал имя. Почерк неразборчивый, словно шрам. Катя уже поднялась. Я слышу её тихие шаги, в которых чувствуется напряжение. Словно она ступает по хрупкому стеклу, боясь его разбить. Я остаюсь на месте. С опущенным взглядом и пульсом, бьющимся в висках. Потому что я понимаю, что оттолкнула не её. А то, чего боюсь больше всего: чью-то заботу. чью-то попытку понять. чью-то руку, протянутую туда, где царит непроглядная тьма. В классе, после того как Катя покинула его, воцаряется тишина. Однако, эта тишина тягостна и неприятна, она не обладает мягкостью или уютом. Скорее, она кажется пронзительной. Словно после мощного взрыва, когда в ушах всё ещё ощущается гул. Я откидываюсь на спинку стула и смотрю вверх. Потолок серого оттенка, с мелкими пятнами. Мне кажется, что даже он наблюдает за мной. Терпеть не могу это ощущение, когда все вокруг как будто следят. Лара. Имя возникает в сознании внезапно, словно пузырёк воздуха, поднимающийся со дна. Будто из глубин, где оно было сокрыто. Я делаю глубокий вдох и впервые за долгое время позволяю себе просто размышлять. Не защищаться, не анализировать ситуацию, не искать ей оправдания. А просто констатировать факты. Я не уверена, кто она такая на самом деле. Моя сестра. Та, с кем я делила одну кровать в детстве. Та, кто тайком подливала мне газировку, пока мама не видела. Та, чьи духи имели сладкий и одновременно терпкий аромат, напоминая конфеты с перцем. Но сейчас… Я вижу её глаза. Они совсем не такие, какими были в детстве. В них больше не осталось искры озорства. Там присутствует что-то иное. Более глубокое и тяжелое. Я вспоминаю нашу встречу в комнате для свиданий. Как она смотрела в сторону, избегая моего взгляда. Как я пыталась отыскать в ней ту Лару, которая защищала меня от собак и пела мне колыбельную по ночам. Но её там не было. И, возможно, её уже давно нет. Внутри меня что-то словно ломается, подобно трескающейся ледяной корке. Тихий щелчок. Я замираю на месте. Мне страшно от осознания, что если я не знаю, кто она такая… То, возможно, я и сама не знаю, кто я. Ведь вся моя жизнь строилась вокруг неё. Её тайн, её силы, её тёмной стороны. Я была её младшей сестрой. Её молчаливым продолжением. А если она не та, за кого я её принимала?.. Что тогда останется от меня? Я опускаю голову. Мои руки крепко сжаты на коленях, ногти впиваются в ткань брюк. И шепчу про себя, едва слышно, словно пробуя на вкус эти слова: «Я не знаю, кто она.» Эти слова звучат просто. Но внутри меня раздаётся гул, как в пустом доме. И в этом гуле что-то освобождается. И что-то разрушается. Вероятно, это одно и то же.

***

Темнота ночи окутала комнату, создав плотную, безмолвную завесу, нарушаемую лишь звуками моего дыхания и едва слышным скрипом ручки по бумаге. Я находилась за письменным столом, а передо мной лежал чистый лист, воспринимаемый мною и как шанс, и как западня одновременно. Вся сложность и сумбур моей жизни, подобной осколкам разбитого зеркала, должна была найти отражение в этих строках. Моя рука дрожала, не от физической усталости, но от внутреннего волнения и страха перед предстоящим. Каждое слово возникало с трудом, как будто я извлекала его из самой глубины памяти, где оно долгое время было сокрыто. "Лара…" Начать с имени оказалось самым простым — оно служило последней связующей нитью между нами. Однако далее строки становились запутанными, а чувства — противоречивыми. Я писала, зачёркивала написанное и начинала снова. Слова то обжигали, словно пламя, то сковывали холодом. Время утратило свою значимость — часы пролетали незаметно, и ночь казалась бесконечной. Я лишь смутно ощущала, как слёзы беззвучно стекают по щекам, смешиваясь с чернилами на листе бумаги. Послание распадалось на части, подобно моему внутреннему состоянию: мука и гнев, вера и безысходность. Каждая строка отзывалась эхом внутреннего потрясения. Первоначально я изливала тоску, напоминая о частых воспоминаниях, о тех драгоценных искрах радости, что уцелели в памяти. Однако постепенно нежность уступала место колкости: "Почему ты оставила меня? Почему хранила молчание в момент, когда твоя поддержка была жизненно необходима?" Злоба захлёстывала меня, столь необузданная и беспощадная, что ощущалась как самоистязание. "Ты руководствовалась исключительно собственными интересами, Лара. Ты предпочла себя мне, предав нашу связь." Но тут же на смену ярости приходила щемящая тоска, заглушающая голос негодования. Я писала об охватившем меня страхе, о моей беспомощности без неё, о тщетных попытках отыскать малейший признак её присутствия. "Я больше не понимаю тебя, — признавалась я самой себе. — Я не знаю, кем ты стала. И, возможно, не хочу этого знать." Слова перемешивались в хаотичном порядке, чередуя ласку и горечь, обиду и нежность. Каждая фраза становилась волной, бросающей меня то в спокойствие, то в бушующее смятение. В конечном счёте, письмо получилось сумбурным и непоследовательным, подобно моему израненному сердцу, но вместе с тем подлинным. И, вероятно, это имело первостепенное значение — выразить всю свою боль, не пытаясь завуалировать истину изысканными фразами. В сумрачном свете комнаты, конверт в моей руке трепетал, словно охваченный волнением. Каждый раз, когда я думала, что завтра нужно отправить послание, некая сила «удерживала» меня — гнетущее ощущение внутри, словно бремя неопределённости, неясности и опасений. Терзания разъедали меня. Что, если она откажется читать? Что, если в ответ я получу холод, неприятие? Или, что ещё хуже, — молчание. Медленно сложив листок, я запечатала конверт и поместила его в ящик стола, где покоятся забытые предметы, нереализованные стремления и невысказанные мысли. Закрыв ящик, я ощутила, как вместе с письмом погребла часть своей души — ту, что надеялась на сочувствие, но страшилась столкнуться лишь с безразличием. Я отступила назад, с трудом переводя дыхание, и впервые за долгое время почувствовала, как тяжесть в груди не покидает меня. Письмо осталось там — сокрытое, но живое, словно невидимая связь, соединяющая меня с Ларой, отпустить которую я всё ещё не нахожу в себе смелости.

***

Миновало несколько суток. Существование вновь обрело тягучесть, подобно рыхлому весеннему снегу — не тающему, но и не задерживающемуся. Я посещала учебное заведение, отвечала на вопросы педагогов, находилась на кухне напротив родительницы, ощущала аромат старых печатных изданий и избегала зрительного контакта с ней. Послание оставалось на прежнем месте — запертое в столешнице. Я не дотрагивалась до него, не вскрывала, но ощущала: оно существует, ожидает, едва слышно произносит слова в ночное время. Утро выдалось ничем не примечательным. Чересчур. Пасмурное небо, передвижения по коридору, звук открывающегося замка. Я направилась на звук — и остановилась. На тумбочке у входа находился почтовый конверт. Белый, увесистый, будто содержащий в себе нечто большее, нежели лист бумаги. На нём — геральдический знак. Тёмная монограмма, круглая печать, потускневшее наименование: «Учреждение исполнения наказаний № —». Мои пальцы непроизвольно сжались. Трепет охватил позвоночник, распространяясь по телу холодной волной. Мать находилась неподалёку, в верхней одежде, держа в руке связку ключей. Наблюдала за мной безмолвно. Я почувствовала, как плотность воздуха увеличилась. Внутри возникло чувство скованности, но я не приблизилась немедленно. Не могла. Я просто смотрела на конверт, словно на что-то одушевлённое, неизведанное, и уже понимала: послание из столешницы теперь — не единственное, нуждающееся в прочтении. И всё, что предшествовало этому моменту, — всего лишь затишье перед бурей. Несмотря на волнение, охватившее меня, я приблизилась к объекту своего интереса. Звук конверта напоминал шелест осенней листвы, создавая впечатление, что его содержимое превращается в прах. Я приступила к его открытию медленно, с осторожностью, словно опасаясь нарушить покой давно минувших дней. Внутри не обнаружилось никаких официальных документов, печатей или подписей. Там был лишь один сложенный вдвое лист тонкой бумаги. Развернув его, я почувствовала, как сердце замирает в груди. Это был детский рисунок. Неумелые линии изображали дом, солнце и две фигурки, держащиеся за руки. Жёлтые лучи, наивные и невинные, как и подобает детскому творчеству. Сбоку виднелось лицо с синими полосками под глазами, словно плачущее. Именно этот образ вселял в меня наибольший страх. На обратной стороне была короткая надпись. Неровные буквы, написанные выцветшими чернилами, и подпись. "Ты полагаешь, что я забыла, как ты смотрела на меня тогда? Я помню всё." Я застыла, не сразу осознав, что стою без движения, задержав дыхание. Я просто смотрела на эти слова, пока они не начали расплываться перед глазами. Каждая буква, казалось, давила на меня изнутри. Слово «всё» было последним. И оно прозвучало, как обвинительный вердикт.