Весной увянут цветы

Опасность редко стучится в дверь — она входит без приглашения.

Дверь с шумом захлопнулась, отрезая от внешнего мира. Босые ноги ощущали прохладу пола в прихожей, тишина давила на уши. Скинув куртку, небрежно бросила её на пол. Ощутила леденящее прикосновение воздуха к шее. Это не имело значения. Вошла в комнату, затворив за собой дверь, и прислонилась к ней спиной, словно ища поддержки. Замерла в неподвижности. Опустилась на пол. Руки безвольно упали на колени, словно чужие. Взгляд устремился в одну точку. Возможно, это была пылинка, танцующая в луче света, или дефект паркета. Всё утратило смысл. Предчувствие не обмануло. Лара — не героиня, не мученица, не сестра. Просто человек, который… исчез из моей жизни навсегда. «Ты повзрослела, а я осталась прежней. Застряла там, где нас оставили, где никто не ждал.» Эти слова — единственное, что осталось после встречи. Не прощение, не облегчение, а лишь гнетущая злость. На неё, на себя, на несбывшиеся надежды. Поднялась. Открыла тетрадь. Белый лист, нетронутый, как ложь. "Я отпустила её. Ту девочку, с которой держалась за руку в детстве. Она утонула давным-давно." "Осталось лишь забыть её запах. И сказки, которые она шептала, когда мне было страшно." "Но я помню. До сих пор помню." Закрыла тетрадь. Легла, не раздеваясь. Холод приятно обжигал кожу. Не было слёз. Они появляются, когда внутри ещё что-то остаётся. Лишь стук сердца. И мысль: «Я осталась... одна?» Опустился вечер. Я не погрузилась в сон, оставаясь в постели с сомкнутыми веками. Раздался стук в дверь, приглушенный и ритмичный, словно биение сердца. Мать мгновенно поднялась с места. Звук скользящих тапочек по напольному покрытию. Прерывистый вздох вырвался из груди. Я не спешила вставать, внимательно прислушиваясь к происходящему. Дверные петли издали скрип. Затем прозвучал голос. Женский голос, обволакивающий, тщательно модулированный. Подобен мелодии, созданной для отравления. — Прошу прощения за визит без предупреждения. Я просто… ощутила потребность увидеть эти стены вновь. Я уже стояла у лестничного пролета, моя нога застыла над первой ступенью. Я оставалась неподвижной. Воцарилась тишина. Затянувшаяся, неестественно долгая. Затем голос матери, почти неслышный: — Ты… проходи. Конечно. Только… Фраза осталась незаконченной, лишённой материнской теплоты. Незнакомый голос зазвучал вновь. Мягкий, словно сопровождаемый улыбкой: — И дочь здесь?.. Вероятно, уже совсем взрослая. Мне хотелось бы взглянуть на неё. Моё имя не было произнесено. Однако я осознавала, что речь идет обо мне. Я чувствовала, как оно повисло в воздухе — не произнесённое вслух, но уже оказывающее давление. На мгновение я представила её поднимающейся по лестнице. Её взгляд, направленный на моё лицо. Её улыбку. Я не знала эту женщину. Но ощущала, что знаю её. Слишком хорошо. В комнате царил полумрак. Я намеренно не зажигала верхний свет. Лишь настольная лампа в углу излучала мягкое свечение, напоминающее о безвозвратно ушедших днях детства, которых я никогда не знала. Я не успела предпринять никаких мер предосторожности. Не успела запереть дверь. Не успела сделать абсолютно ничего. Она вошла бесцеремонно. Без предварительного приглашения. Словно это пространство всецело принадлежало ей. Высокий рост. Чрезмерно. Словно он является дополнительным инструментом давления. На ногах — туфли на высоких каблуках, на плечах — дорогостоящее пальто, от которого исходил аромат влаги и выделанной кожи. На руках — светлые перчатки. Она медленно сняла их. Положила рядом, словно оставила между нами некое незримое препятствие. Её серые глаза бегло осмотрели комнату, затем остановились на моих глазах. На мне были надеты шорты, футболка с растянутым воротом, волосы растрепаны. Я внезапно осознала, как я выгляжу со стороны, а не изнутри. Беспокойство закралось под рёбра. Она сохраняла прямую осанку. Была спокойна. Не смотрела свысока, но и не проявляла излишней любезности. — Здравствуй, Диана. Последовала небольшая пауза. — Я — Августа Дементиевна. Рада нашей встрече. Улыбка была безупречной, как с рекламного плаката. Мягкая. Привычная. Но за ней скрывался хищник, который не спешил нападать. Я не произнесла ни слова в ответ. Мои руки непроизвольно сжались в кулаки, но я не могла понять, то ли от озноба, то ли от панического страха. Или от острого желания выпроводить её вон. Однако я всё молчала. Не отрываясь, смотрела ей в глаза. И она смотрела в мои. Наша игра уже началась. Несмотря на то, что правила не были озвучены. Августа Дементиевна присела на край моей кровати, не испросив разрешения, с непринужденностью, будто находилась в привычной обстановке. Её пепельные глаза внимательно изучали меня, словно стремясь проникнуть в сокровенные мысли и рассеять мои внутренние беспокойства. — Тяжёлый день выдался? — спросила она негромко, почти ласково. Я промолчала, не ответив на её вопрос. — Мне известно, что ты встречалась с сестрой, — её голос обрёл более твёрдые и глубокие оттенки. Внутри меня возникло неприятное ощущение, словно почва уходит из-под ног. — Ты не допускаешь мысли, что сестра пытается кого-то защитить? — прозвучал вопрос, кажущийся простым, но содержащий скрытый намёк и проверку моей устойчивости. Я не сразу осознала смысл её вопроса, или же, напротив, поняла его слишком ясно. Взгляд Августы Дементиевны был неотступным, не позволяя мне отвести глаза. Произнесённые слова застыли в тишине, обретая тяжесть, подобную надвигающейся грозе. Я осознавала, что этот разговор только набирает обороты. Женщина едва заметно улыбнулась, однако в её тоне ощущалась непоколебимая убеждённость. — Лара… лишь незначительная фигура в масштабной стратегии, — произнесла она неспешно, словно взвешивая каждое высказывание. — Перед тобой дилемма: пребывать в неведении или обрести способность видеть подлинную суть вещей. Я хранила молчание, ощущая, как эта истина оказывает давление и причиняет острую боль. Она поднялась, приблизилась в шагах, и её взгляд смягчился, став почти ласковым. — Ты беззащитна, — проговорила она шёпотом. — Но не бесхарактерна. Нечасто встречающееся сочетание, Диана. Знаешь, я бы возложила на тебя надежды. Её слова задели меня, вызвав одновременно и опасение, и необъяснимое, едва уловимое стремление поверить. Не произнеся ни звука, Августа Дементиевна развернулась и покинула мою комнату, оставив за собой прикрытую дверь. Я подглядела, как мать, с заметной дрожью в руках, осторожно затворила дверь, словно опасаясь необратимых последствий. В комнате воцарилась тишина. Застыв на месте, я прислушивалась к биению собственного сердца, которое отдавалось громким эхом в груди, подобно барабанной дроби. Едва различимым шёпотом я задала вопрос в пустоту: — Мама, кто же это была?..