Весной увянут цветы

Чтобы осознать глубину отчаяния, иногда нужно позволить себе упасть в бездну, пока не почувствуешь, что дальше падать некуда.

Автомобиль, окрашенный в глубокий чёрный цвет, источал запах кожи, смешанный с ощущением чего-то постороннего, напоминающего озон после электрического разряда. Я сидела у окна, съёжившись, и мои пальцы судорожно впивались в кожаную обивку сиденья. Августа хранила молчание на протяжении всего пути, и её лицо в свете пролетавших мимо фонарей казалось высеченным из ледяной глыбы. — Не торопись с вопросами до тех пор, пока не увидишь всё своими глазами, — произнесла она, присаживаясь в машину. Я повиновалась. В горле застрял комок, порождённый страхом и неутолимым любопытством. Мы остановились возле неприметного строения на самой окраине города, где уличное освещение заканчивалось, и мрак становился почти ощутимым. Здание не имело ни вывески, ни номера. Лишь серая дверь с небольшим глазком. — Идём, — её голос прозвучал отрывисто, как щелчок запирающего механизма. Дверь открылась неслышно, пропуская нас в просторное помещение, разительно отличавшееся от невзрачного внешнего вида. В воздухе отчётливо ощущался резкий запах антисептика, примесь гари от металла и некая сладковатая органика. Кожа? Кровь? Меня охватило неприятное предчувствие. Внутри царил стерильный свет. Белые, гладкие стены, глянцевый пол отражали свет с потолка. Люди в тёмно-синих хирургических костюмах неторопливо перемещались между столами с блестящим оборудованием. На нас не обращали внимания. Тишину нарушал лишь гул вентиляции и тихое жужжание каких-то приборов. — Лаборатория, — произнесла Августа, и в её голосе прозвучала гордость, словно она представляла экспонаты своей галереи. — Здесь размывают границы. Между больным и здоровым, старым и молодым, некрасивым и… желанным. Я следовала за ней, чувствуя, как холодеют ноги. Мои кроссовки бесшумно скользили по идеально чистому полу. Я рассматривала прозрачные контейнеры, в которых плавали образцы тканей в голубоватом растворе, экраны с бегущими цифрами, инструменты, чей блеск казался зловещим. — Что они делают? — мой голос прозвучал хрипло. — Исправляют ошибки природы, — она остановилась возле одного из столов, на котором под прозрачным колпаком лежала… рука. Идеальная, с безупречной кожей и утонченными пальцами. Но безжизненная. Подобно кукле. — Пересаживают кожу, изменяют форму, удаляют шрамы. Создают совершенство. Для тех, кто может позволить себе это оплатить. Она смотрела на меня, а я смотрела на эту руку, и мне хотелось прикоснуться к своему лицу, чтобы убедиться в его реальности. — Это… преступление, — прошептала я, но в моих словах звучала лишь растерянность. Августа усмехнулась. — Преступление — это бесцельно прожитая жизнь. А это — бизнес. Здесь всё просто: есть потребность — есть предложение. И нет места для сентиментов. Она провела рукой по стеклянной поверхности контейнера, отбрасывая на него тени своих длинных пальцев. — Тебе было интересно увидеть мою сущность? Пожалуйста. Не отворачивайся. Надеюсь, ты не из тех, кто боится правды. Её слова задели меня. Она была права. Я не отворачивалась. Я впитывала этот ужас, этот расчётливый холод, и чувствовала, как что-то во мне меняется, освобождая место для чего-то нового. Того, что станет другой Дианой. Внутреннее ощущение было сродни остановке сердца и одновременному рассыпанию на множество мельчайших частиц. Воздух, насыщенный резким запахом дезинфицирующих средств и неким неуловимо чуждым ароматом, вызывал дискомфорт при дыхании. Каждый вздох служил напоминанием о текущем местоположении и принадлежности к происходящему. Августа следовала впереди, звук её каблуков, чётко и бесстрастно ударяющихся о глянцевую поверхность пола, задавал ритм. Она не проявляла интереса к моей реакции, не удостоив меня взглядом. Её самоуверенность казалась одновременно вызывающей и завораживающей. Словно происходящее — не ужасный сон, а новая реальность, которую я не могла вообразить. Мы приблизились к ряду прозрачных контейнеров, напоминающих саркофаги. Внутри, в полумраке, едва различимы были очертания фигур. Не полноценные тела, а скорее их прототипы. Бесцветные, податливые, с тонкими трубками, подключёнными к венам. — Биоматериал, — произнесла Августа ровным голосом. — Не всегда клиентам достаточно обычной коррекции. Иногда требуется… фундаментальная замена. Она остановилась возле одного из контейнеров, и внутренний холод усилился. Внутри находилась девушка. Утончённые черты лица, светлые волосы, беспорядочно разбросанные по подушке. Она обладала сходством со мной, не идентичным, но заметным в деталях: разрез глаз, форма губ, линия бровей. Словно моё отражение было слегка искажено, создав зловещий набросок. По телу пробежала дрожь. В горле возник спазм. — Кто… это? — прошептала я изменённым голосом. Августа повернулась, её серые глаза пристально изучали моё лицо, оценивая каждую деталь. — Проект «Нарцисс», — произнесла она с едва заметной усмешкой. — Некоторые клиенты хотят не просто улучшить себя. Они стремятся… обладать. Красотой, молодостью, конкретным обликом. Особенно если оригинал… недоступен. Она смотрела на меня, а я — на это восковое подобие себя, и всё вокруг потеряло значение. Осталось только это стекло, за которым лежало моё возможное будущее или мой призрак. — Вы… вы наблюдали за мной всё это время? С этой… целью? — Всё гораздо сложнее, Диана, — произнесла она, приблизившись. От неё исходил аромат, сочетающий в себе холодный отблеск металла и изысканность дорогих духов. Эта комбинация была опьяняющей. — Я не создаю дубликаты. Я выявляю скрытый потенциал. А ты… — её пристальный взгляд задержался на моём лице, — ты просто переполнена им. С самого начала. Я непроизвольно отпрянула, ощутив спиной жёсткую поверхность стены лабораторного отсека. Моё сердце бешено колотилось, словно пыталось вырваться из груди. — Я не объект! — воскликнула я, но мои слова прозвучали неубедительно, наивно. В этом царстве рациональности такие понятия утратили всякий смысл. — Нет, — согласилась она, сокращая расстояние между нами. Её пальцы осторожно коснулись моей щеки. Прикосновение было воздушным, почти неощутимым, но по моей коже пробежала волна электрического тока. — Ты не просто объект. Ты — инвестиция. Самая перспективная из всех, что когда-либо у меня были. Я ощутила её дыхание на своём лице. Я видела каждую ресничку, каждую мельчайшую морщинку вокруг её глаз. В них не было ни капли сочувствия, ни намёка на любовь. Лишь чистый, незамутнённый интерес. Алчный, всепоглощающий. И самое ужасное заключалось в том, что в глубине моей души, погребённой под страхом и отвращением, этот взгляд пробудил нечто тёмное, дремлющее. Нечто, жаждущее признания. Жаждущее быть… избранным. — Я не хочу быть вашей инвестицией, — прошептала я, не пытаясь отстраниться. — Но ты уже ею стала, — уголки её губ приподнялись в слабой имитации улыбки. — С того момента, как ты вошла в мой дом. Теперь ты просто осознаёшь реальную цену. Вопрос лишь в том, готова ли ты её заплатить? Она отстранилась, и я почувствовала, как по моей щеке, в месте её прикосновения, разливается обжигающий холод. Я стояла, прислонившись к прозрачной перегородке, за которой находилась моя копия в состоянии сна, и понимала, что обратного пути больше нет. Дно, которого я достигла, оказалось не финальной точкой, а отправной. Началом падения в пропасть, где царили запахи крови, кожи и её абсолютной власти. В оцепенении, я прильнула к ледяному стеклу, не в силах отвести взгляд от собственного подобия. Это напоминало кошмарный сон, когда в зеркале отражается незнакомец с потухшим взглядом. Внутренний мир словно рухнул. Мысли, подобно раненым птицам, бились в поисках выхода. Неужели это я? Нет. Но могла бы. Значит, и я способна превратиться в бездушный биоматериал? Августа приблизилась к столу с хирургическими инструментами, её рука мягко коснулась скальпеля. В этот момент по телу пробежала дрожь. Инстинктивно ощущалось: сейчас она обернётся, и в её руках появится холодная сталь. Она приблизится, сделает точный надрез, и я стану экспонатом её коллекции. — Боишься? — её голос прозвучал отчётливо, словно она читала мои мысли. Я молчала. Страх сковывал, вызывая тошноту и дрожь. Но был и другой страх — показаться слабой, наивной девушкой, неспособной справиться с увиденным. Этот страх оказался сильнее. Я отстранилась от стекла, сжала влажные ладони в кулаки, ощущая, как ногти впиваются в кожу. — Нет, — твёрдо ответила я, и мой голос звучал чужим, низким. — Я не боюсь. Она повернулась. Скальпель остался на столе. В руках Августы был планшет. Она протянула его мне. На экране — медицинские схемы, 3D-модели лиц, графики, фотографии. Десятки лиц, в основном молодых, красивых. Некоторые были знакомы — мелькали в журналах, социальных сетях: успешные, знаменитые. Рядом — их снимки «до»: обычные, ничем не примечательные люди. — Мы не уродуем, Диана. Мы создаём. Даём то, о чём мечтают: силу, красоту, неуязвимость, — её голос был спокоен, но звучал гордо. — Мир делится на тех, кто использует возможности, и тех, кого используют. Я просто стираю эту грань. На изображениях была девушка со шрамами — и её же лицо с идеальной кожей; пожилой мужчина — и помолодевший, подтянутый. Это вызывало отвращение и восхищение одновременно, напоминая тёмную магию. — А те, кто в капсулах? — спросила я, указывая на прозрачные саркофаги. — Они добровольно? Августа усмехнулась: — У каждого свой выбор. Кто-то продаёт почку, чтобы оплатить долги, кто-то — внешность, чтобы спасти семью. А кто-то оказывается не в то время и не в том месте… и делает выбор в пользу участия в обмен на защиту, на будущее. Как Лара… Её выбор? Я отшатнулась от планшета: — И с Ларой так же? Лицо Августы стало непроницаемым: — Лара сделала свой выбор, как и ты сейчас. — Какой у меня выбор? — прошептала я. — Стать твоей куклой или научиться держать ниточки самой? Страх сменился уверенностью. Я не хотела быть марионеткой, но и убегать не собиралась. Я хотела понять, жаждала власти. Над ситуацией, над собой, над ней. — Я не кукла и не ребёнок, — заявила я. — Докажи. Не оборачиваясь, она направилась к выходу. Я задержалась на мгновение, всматриваясь в своё отражение, проступающее на поверхности стеклянной стены капсулы. Лицо казалось бледным, но выражение оставалось решительным. Подняв планшет с пола, я положила его на стол и последовала за ней. Перед уходом я бросила взгляд на девушку, находящуюся в капсуле. «Прости», — мысленно произнесла я, не зная, к кому обращаюсь — к ней или к себе. Дверь за нами закрылась, изолируя от стерильного ужаса лаборатории. Однако её запах — смесь крови, кожного покрова и антисептического средства — пропитал нашу одежду, волосы и проник в лёгкие. Он преследовал меня, и я осознавала, что он останется со мной навсегда. Покинув пределы лаборатории, я ощутила резкий контраст — ночной воздух обрушился на меня, словно ледяной душ. Однако, он не смог устранить въевшийся в поры кожи специфический, химически-сладковатый запах. Следуя за Августой к автомобилю, мои конечности утратили былую устойчивость, но позвоночник оставался непоколебим. Была ли это иллюзия? Возможно. Но это было единственное, что сохраняло мне опору. Машина начала движение, и городские панорамы проплывали за окном, яркие и безучастные к происходящему. Мой взгляд был устремлен на огни, но в воображении возникали другие образы: застывшее лицо в герметичной капсуле, отблески инструментов и холодный взор Августы. «Я не марионетка», — эта фраза звучала в унисон с биением сердца, практически вызывающе. Но в глубине сознания зрел вопрос: «А кто же тогда я?» На протяжении всего пути Августа хранила молчание. Оно было тяжёлым и ощутимым, словно она ожидала моего эмоционального срыва. Но я, сжав зубы до боли, сохраняла тишину в ответ. Это стало нашей новой игрой на выносливость. Автомобиль бесшумно скользил по ночному городу, и я чувствовала, как внутри меня происходит процесс затвердевания. Подобно льду на реке, кажущемуся хрупким, но способному выдержать значительный вес. В её доме доминировали ароматы дерева, воска и умиротворяющей тишины. Тревожная атмосфера лаборатории осталась за порогом, но её отголоски продолжали ощущаться. Я замерла в прихожей, не зная, что предпринять. Бежать? Но куда? Домой, где меня воспринимают как чужака? В образовательное учреждение, где всё пронизано лицемерием? Августа сняла верхнюю одежду, её движения были плавными и отточенными. Она повесила пальто в шкаф, затем повернулась ко мне. Её взгляд остановился на моём воротнике, который был небрежно сдвинут в сторону после снятия шарфа. — Некрасиво, — произнесла она тихим голосом и приблизилась. Я застыла на месте. Сердце бешено заколотилось в груди, затрудняя дыхание. Она подошла так близко, что я снова почувствовала её индивидуальный аромат — горьковатый, с оттенками дыма и дорогой парфюмерии. Её пальцы, холодные и уверенные, коснулись моей шеи. Я вздрогнула от неожиданности. Она медленно поправила воротник. Её прикосновение было легким, почти неощутимым, но жгучим. Это был не жест заботы, а демонстрация власти и контроля. Я властвую над твоим телом. Могу изменять твой облик по своему желанию. Я определяю, как ты выглядишь, и ты не в силах этому воспротивиться. Я не двигалась. Не отрывала взгляда. Мой взор был направлен на основание её шеи, где отчётливо билась жилка. Странное, предательское тепло начало разливаться по моему телу. Животный страх сковал меня, но под ним таилось нечто иное — возбуждение. Постыдное, проклятое возбуждение от её близости, от всеобъемлющего контроля. От осознания, что она видит меня насквозь и, тем не менее, находит нужным прикасаться. Её пальцы, совершив задуманное, не спешили удалиться. Они задержались на моей ключице, ощутимые, тёплые, словно живой груз. — Так лучше, — прошептала она, и её дыхание коснулось моего лица. В её глазах я увидела нечто новое — не холодную оценку, а удовлетворение. Как у коллекционера, наконец обретшего желанный экспонат и любующегося им. В этом взгляде не было и намёка на нежность, лишь обладание. Затем она отстранилась, словно ничего не произошло. — Иди спать, Диана. Я оставалась на месте ещё несколько минут после её ухода. Прикосновение жгло мою кожу, словно клеймо. Медленно подняв руку, я коснулась места, где были её пальцы. Кожа под моими прикосновениями была холодной. Я не чувствовала себя осквернённой. Я чувствовала себя отмеченной. Поднявшись в свою комнату, я заперла дверь и прислонилась к ней спиной. В темноте и тишине я позволила себе дрожать. Но это была не дрожь ужаса, а дрожь осознания. Она обнажила передо мной саму бездну, и вместо отторжения я почувствовала притяжение. Я заглянула в нее, и она взглянула на меня. И в глубине я увидела не чудовище, а своё собственное отражение — холодное, твёрдое, готовое на всё. И это пугало меня больше всего. На следующий день школа казалась лишь искусно выполненной декорацией, плоским миром, где каждый следовал строго прописанному сценарию. Проходя по коридору, я ощущала звуки голосов, смех и звонки словно через непроницаемую стену. Моё физическое присутствие здесь контрастировало с тем, что мои мысли оставались в стерильной атмосфере лаборатории, под грузом пристального взгляда и мимолётного прикосновения. На лестничном пролёте между вторым и третьим этажами меня перехватил Лёша, ученик параллельного класса, известный своим всезнающим видом, словно он был в курсе всех школьных интриг. — Диан, привет — произнёс он, оглядываясь и понижая голос. — Мне необходимо тебе кое-что сообщить. Я остановилась, смотря на него с показным равнодушием. Внутреннее напряжение контрастировало с внешним спокойствием. Маска холодного безразличия становилась всё более привычной. — У меня мало времени, Лёша, — ответила я, отводя взгляд в сторону. — Это касается той… женщины, с которой ты проводишь время, — выдохнул он, с искренней тревогой в голосе. — Послушай, это не пустые слова. О ней ходят нехорошие слухи. Очень серьёзные. Утверждают, что она причастна к… исчезновениям людей. К какой-то незаконной деятельности. Ты не понимаешь, в какую ситуацию можешь попасть! Его слова, произнесённые с явным пафосом и желанием предостеречь, не произвели на меня ожидаемого эффекта. Они отскакивали от внутренней брони. Я посмотрела ему прямо в глаза. — И что? — мой голос прозвучал ровно, без тени эмоций. Он был ошеломлён. — Ч-что? Диана, ты меня слышишь? Я говорю, она представляет опасность! — Я тебя слышу, — медленно проговорила я. — Ты говоришь о слухах. Клевете. У тебя есть какие-либо доказательства? Факты? Или ты просто решили сыграть роль спасителя? Его задели мои слова. Он был явно смущён и отшатнулся. — Я… я всего лишь пытаюсь предостеречь тебя! Я видел тебя с ней! Ты стала другой! — Да, другой, — согласилась я, и в моём голосе прозвучала едва уловимая ирония. — Может быть, именно это тебя и тревожит? То, что я больше не та девушка, что готова обсуждать чужие проблемы за углом? Я приблизилась, и он непроизвольно отступил. В его глазах отразилось не только замешательство, но и некое подобие страха. Он увидел во мне что-то, чего не ожидал увидеть. Не жертву, а… угрозу. — Оставь меня в покое, Алексей, — произнесла я негромко, но так, чтобы каждое слово врезалось в память. — Не вмешивайся в чужие дела. Ты совершенно не понимаешь, о чём говоришь. И о ком. Я прошла мимо него, не оборачиваясь, и направилась вверх по лестнице. Я чувствовала на себе его растерянный, обжигающий взгляд. Внутри что-то дрогнуло — слабый, приглушённый сигнал тревоги. Но ведь он прав? Но я тут же отбросила эту мысль. Прав ли он? Да... Но его правда соответствовала наивному мировоззрению прошлого. Миру школы, подруг, учебных заданий. Миру, который я оставила позади за одну ночь. Его предостережение было не помощью, а оскорблением. Намёком на то, что я не способна самостоятельно распознать, где опасность, а где сила. Что мне необходим юноша, чтобы указать мне на мои ошибки. Я вошла в класс, и дверь за мной закрылась с тихим щелчком, отрезая прошлое. Я осталась одна. Со своим решением. Со своей новой, холодной уверенностью. И это было куда страшнее любых предупреждений. Потому что страх Алексея был объясним и понятен. А то, что чувствовала я, не имело названия. Это была тьма, в которую я вступила добровольно. И теперь мне предстояло в ней существовать.